Оторви и выброси

      Когда Илья сидит в кике после своей разваленной произвольной, он боится глаза поднять. Не в силах челюсти разомкнуть. Произвольная, с которой он до этого справлялся весь сезон — ну почему так трагически не справиться надо было именно здесь и сейчас! Стыд накатывает жгуче-острыми волнами — и не только стыд.       Илья опасается, что сейчас, когда он в таком взвинченно-неустойчивом состоянии, у него даже от неосторожного вздоха может потечь из всех щелей.       Впервые он испытал нечто подобное четыре года назад, на постолимпийском чемпионате мира. Ворвался туда с претензиями на высокие места, с заявлениями о том, что это его должны были брать на Олимпиаду вместо Винса или даже вместо Джейсона, — а потом в произвольной разлетелся вдребезги. И ни о каких призовых местах речи тогда не шло, а оставались лишь смутные надежды зацепиться хотя бы за десятку. В кике Илью душило унижением и стыдом, и почему-то это ощущалось не просто горько, а горько-сладко. И точно так же было страшно открыть рот — всё казалось, что вместо нормальных слов из него прольётся нечто совсем другое, что он извиниться за дикое количество ошибок нормально не сможет, а начнёт только беспорядочно просить всех подряд, чтобы его качественно, всласть выпороли. Так, чтобы кожа на заднице начала гореть от малейшего прикосновения, чтобы задрожали колени, бёдра и напрочь переломалось дыхание, чтобы боль, унижение и возбуждение смешались внутри в тягучий, приятно выматывающий коктейль…       Блядь, подумал он тогда, и за голову схватился, обеими руками дёргал за волосы, пытаясь привести себя в чувство. Не получилось ни черта. И пришлось до конца дня так и таскать в себе это вязкое желание, непристойное и неадекватное. Илья тайком щипал себя за бедро, стараясь хоть немного сбросить напряжение — не помогало, и тайком разглядывал окружающих, фантазируя о том, к кому бы он мог сунуться с такой просьбой, под чью крепкую наказующую руку подставиться — тем более не помогало. Он лишь распалил себя хуже прежнего, и так и не выбрал никого, кому хотя бы теоретически хотелось довериться, и потом вечером, оставшись наедине с собой в гостиничном номере, пытался что-то сделать сам, как-то справиться с нахлынувшей напастью. Получилось из рук вон плохо. Он только сделал себе больно, и не испытал ничего хотя бы отдалённо похожего на желаемое острое удовольствие. Постыдное возбуждение схлынуло только к утру, оставив Илью измотанным, несчастным и изо всех сил желающим никогда больше не испытывать ничего подобного.       И довольно долгое время казалось, что его желание сбылось — потому что таких провалов у Ильи больше не было, и таких острых позывов, соответственно, тоже не появлялось. И Илья даже успел выдохнуть и поверить, что это было один раз и случайно. Какое-то мимолётное помутнение, которое уже прошло. Мало ли как его под влиянием большого и нервного старта нахлобучило — ничего, бывает. Всё новые и новые старты закаляют, и нервы становится крепче, и всё меньше шансов на то, что голова снова помутится подобным диким образом. По логике, так.       Илье вообще не упёрлось, чтобы это всё полезло из него в самый ответственный момент, на Олимпиаде. Но оно полезло и как будто вообще не собиралось запихиваться обратно.       Снова Илья ощутил это после короткой на команднике. Так же, сидя в кике и прикидывая, сколько ошибок он допустил в этот раз и как дорого ему это обойдётся. В этот раз — не только ему самому, но и команде. И заплатить пришлось. С такой короткой занять первое место Илья не смог, уступил Юме, и баллы в командном зачёте потерял. И в груди опять загорелось, похожее на неумолимо тлеющий уголь, грязное и неприглядное — желание рухнуть к чьим-нибудь ногам, всей кожей впитать наказание, потому что только оно может хоть как-то очистить от этого позора, и ловить странное наслаждение в том, как с ним обходится чужая твёрдая рука.       Нет-нет, это нельзя за собой тащить дальше, это оторвать и выбросить, вот и весь сказ.       На словах всё было очень просто, а на деле опять ни черта не вышло.       В произвольной всё повторилось: опять ошибки, опять унизительная шаткость собственного положения. Пока судьи долго размышляли над его оценками, Илья сидел в кике и горел. Стыд расползался внутри вязким жаром, заливал не только лицо, но и грудь, и живот, и с какого-то момента даже бёдра свело огнём. И то, что судьи всё-таки сжалились над ним, позволили и с такой произвольной занять первое место, дела уже не спасало.       Потому что за дни, прошедшие с короткой, Илья на свою беду успел заметить. И его фантазии обрели конкретное лицо, и справляться с ними стало ещё сложнее.       До этого они с Петей общались не то чтобы активно — но в целом нормально, без неприязни. Илья бы даже назвал это «умеренной приязнью». Они обменивались шутками при встречах, иногда делали друг другу мелкие одолжения, порой обсуждали прыжки, и глобально это тянуло на обыкновенные спокойные отношения, даже скорее нейтральные, чем дружеские. Не было никаких гарантий, что они переживут всякие предложения с извращениями. С другой стороны, не было и гарантий, что Илья сам переживёт эту Олимпиаду в здравом уме, если ничего не сделает. Надо было рисковать.       Петя до этого обмолвился, что собирается смотреть командник с трибун. Очевидно, где-то за трибунами его и следовало искать и ловить по окончании прокатов. Только бы не успел уйти. Конечно, можно было и потом найти его в олимпийской деревне, проблемы бы в этом не было. Но Илья уже горел изнутри, уже представлял себе, как отлично было бы возложить такую задачу на эти широкие крепкие плечи, как Петя с его высоким ростом смог бы чудесным образом схватить за шею — накрепко — и не давать взбрыкнуть, нагнуть для последующей горячей порки. Или не только. Кожа надсадно пылала от одних только мыслей, и казалось очень важным хотя бы ответ получить как можно скорее, не откладывая.       Как завязать разговор на столь скользкую тему, было категорически непонятно. Илья понимал только, что надо — если он так и продолжит барахтаться в этом разгорячённом вязком состоянии, в личном зачёте ему ничего хорошего не светит. Надо было пробовать хоть как-нибудь.       Хорошо, что высокого Петю было относительно несложно заметить в толпе. Илья быстро нашёл глазами его затылок и кинулся вдогонку. Протолкнулся к Пете, поймал его за локоть, торопливо попросил: — Постой, пожалуйста! Есть минутка? Мне нужна помощь. Сможешь сделать мне небольшое одолжение? Вернее, большое?       — Зависит от того, что за одолжение, — спокойно отозвался Петя. Пока его заполошная болтовня Ильи как будто вообще не напрягла. — В чём дело? Что-то насчёт прокатов? На команднике они у тебя получились… сложные.       — Да, — поспешно согласился Илья. — Да, это насчёт прокатов. Боюсь, что личка ещё тяжелее пойдёт, если… меры не принять. Ты ведь понимаешь? Не хочется совсем по льду изваляться, как будто я сюда случайно попал. Я же старался, готовился, и всё такое.       — Понимаю, — кивнул Петя. И посмотрел доброжелательно: — Что я могу для тебя сделать? В основном тебе, конечно, лучше проработать проблемы с твоими тренерами. Но если я тоже могу что-то сделать по мелочи, то не вижу трудностей. Рассказывай, в чём дело.       У Ильи от его готовности помочь во рту пересохло, и яркие до мучительного фантазии замелькали перед глазами всё ярче, всё настойчивее.       — Это… личное. Давай отойдём немного, — чуть сумбурно пробормотал Илья, потянул Петю за руку, в сторону от основного потока, в тень, туда, где их не доставал свет фонаря — хоть не будет видно, как ужасно покраснеет лицо, когда придётся признаваться в своей испорченной ущербности. Петя сзади на миг подзавис, притормозил — но всё-таки пошёл следом.       — Ты имеешь в виду, психологического характера? — уточнил он. — Тогда, может быть, это всё-таки не ко мне? Здесь вроде бы работает психолог при олимпийской деревне. Может, тебе лучше к нему?       О нет. У Ильи не было никакого желания вываливать свои проблемы психологу и слушать, что на этот счёт думают Фрейд и компания и почему он, Илья, отныне глубоко безнадёжный извращенец. От таких нотаций его могло совсем переломить изнутри.       — Нет, психолог здесь ни при чём. Мне нужна именно твоя помощь, — горячо возразил он. И, воровато оглянувшись, чтобы убедиться, что никто их не подслушивает, вывалил всё, попытался объяснить как мог: — Видишь ли, у меня есть проблема. Она вылезает, если я плохо катаю, леплю ошибки и в целом сильно не оправдываю ожидания. Тогда мне стыдно, и я начинаю настойчиво думать о том, что было бы отлично, если бы меня за такую лажу как следует наказали. Не в дисциплинарном плане, не чтобы тренеры отругали — а чтобы меня физически помяли и подмяли, и унизили ещё в процессе. Знаю, звучит по-идиотски — но я весь завожусь, когда думаю об этом, и успокоиться никак не могу.       Несколько мгновений Петя молчал. И смотрел как-то пусто. Так, словно вообще смысла в словах Ильи не находил.       — Извини, я не уверен, что правильно тебя понял, — наконец сказал он. — Ты имеешь в виду, помять и подмять — в сексуальном смысле?       Илья кивнул, задыхаясь от разгорающегося жара. И тут же нарвался на следующий Петин вопрос, логичный и беспощадный:       — Но почему я?       — Я не знаю, — честно признался Илья. — Просто почему-то никого над собой в такие мгновения представить не могу. Ну и потом, я подумал, даже если ты не согласишься — хотя бы трепать об этом всем вокруг не пойдёшь. Ты выглядишь как человек, которому можно верить. Так… что ты мне скажешь?       Петя нахмурился, даже в тени было заметно, как мрачно он свёл брови.       — Я не уверен, — произнёс он наконец. — Мне надо подумать. Я напишу тебе немного позже, хорошо?       Конечно, Илья согласился. Что ещё он мог сделать в такой ситуации? Давить на Петю и пытаться его уговаривать очевидно не имело смысла. Оставалось только ждать и надеяться на лучшее. На то, что Петя всё-таки сочтёт это не полностью неприемлемым.       Ответа не было довольно долго — хотя Илье, продолжавшему неумолимо тлеть изнутри, и десять минут казались вечностью. То казалось, что Петя согласится, потому что если бы он хотел отказаться, то сделал бы это сразу; то наоборот, думалось, что Петя просто выбирает вежливые слова для отказа, потому что кто в здравом уме на такое согласится? Из-за этой нервной болтанки мутило и подташнивало, и Илья уже малодушно был согласен на любое Петино решение, лишь бы кончилась эта проклятая неопределённость.       Петя ответил уже поздно вечером. Сообщения, которые он прислал, были осторожно выверены — как будто ему кто-то посторонний заглядывал через плечо и нужно было сделать так, чтобы он не сумел знакомые слова сложить в полноценно осмысленные предложения.       >Я готов       >Хочешь сегодня?       >У тебя есть что-нибудь?       Ничего у Ильи не было, он вообще о таком не подумал. Но он быстро загуглил, куда можно успеть сунуться с этим вопросом, и пообещал, что всё купит, договорился с Петей почти о немедленной встрече. И действительно сгонял на ночь глядя в найденный неподалёку магазин, наскоро нахватал там, на что успел упасть взгляд. Что-нибудь да пригодится.       Обратно он мчался бегом и с Петей столкнулся у самой двери своего номера. И торопливо пригласил, открывая: — Заходи! Спасибо, что пришёл. Я рад.       Петя сдержанно кивнул, переступая порог. И так же сдержанно сказал, закрывая за собой дверь: — Нам с тобой нужно кое-что проговорить.       — О, насчёт этого не переживай, — перебил Илья. — Ты можешь делать всё, что сочтёшь нужным. И так, как находишь, э-э-э, уместным для себя. Я готов.       Петя вздохнул едва слышно.       — Вот. Именно об этом я и хотел поговорить, — сказал он. — Так делать мы не будем. Нельзя, чтобы ты вываливал мне карт-бланш на любые действия и никак со своей стороны меня не контролировал. Так что придумай-ка стоп-слово. Это во-первых.       У Ильи предсказуемо случилась кома мозга от фразы «придумай стоп-слово». Потому что прозвучало горячо, ужалило острым возбуждением. И мысли разбежались, и не получилось придумать что-нибудь осмысленное, а удалось только худо-бедно вспомнить и выдавить из себя чужой готовый вариант: — Ну тогда… может быть, «самурай»?       Петя хмыкнул, как будто оценил отсылку.       — Ладно, пусть так. Договорились. Тогда ты не стесняешься этим словом пользоваться, во-первых, — сказал он. — Во-вторых, если ты не против, я бы хотел всё снимать. На всякий случай. Вдруг ты потом передумаешь и решишь рассказывать окружающим, что я тут тебя пытал, насиловал и всё такое прочее. Чтобы у меня была какая-то защита.       Это… надо было возразить и отказаться, наверное? Но Илью изнутри стиснуло горячим спазмом, невменяемым и неконтролируемым, когда он представил себе, что Петя будет фиксировать всё происходящее, возможно, даже как-то обыграет это в процессе, и он безропотно согласился: — Я понимаю. Хорошо. Снимай. Я же говорю, делай что считаешь нужным. И ещё вот, я тут принёс… — он перевернул аляповатый пакет, вытряхивая его содержимое на туалетный столик. — Если решишь, что использовать что-то из этого — хорошая идея, тоже ни в чём себе не отказывай.       Петя кивнул. И, вытаскивая из кармана телефон, как-то очень буднично приказал: — Тогда раздевайся.       Ох. Что, вот так сразу?       Только с очередным ударом сердца до Ильи дошло: правда, всё правда, то, о чём он так долго фантазировал, сбудется через считанные секунды. С головы до пят пробрало мелкой дрожью нетерпения, и Илья заспешил, выпутываясь из одежды. Стянул футболку через голову и бросил в сторону, дёрнул вниз джинсы, потом бельё. Всё казалось особенно острым, все простейшие движения воспринимались иначе от того, что в эти мгновения на него смотрели одновременно и Петя, и глаз камеры его телефона. И даже то, как ткань соскальзывала по коже, уже ощущалось чем-то похожим на прелюдию, приятно царапало нервы.       Петя коротко кивнул. И всё тем же тоном скомандовал: — На колени.       Какого чёрта это звучало так, словно Петя каждый вечер стоял вот так над кем-нибудь с камерой, а то и с плёткой? Ох, нет, про плётку Илья подумал зря: в мозгу сразу шевельнулась яркая картинка, и дёрнулся, поднимаясь к животу, член, который и без того твердел всё неумолимее с каждой минутой. И на колени Илья хлопнулся с самой горячей готовностью.       — Давай разбираться с твоими достижениями, — сказал Петя. Вкрадчиво. В голосе у него вдруг появилось что-то особенное, едва ли не змеиное, отчего в груди сладко занемело что-то уязвимое. — Вчера ты налажал на двух прыжках из трёх в короткой программе и проиграл десять баллов. Это только твоих собственных, а ещё командные туда прибавь. Было? — От этой жёсткой математики снова ожгло стыдом. Илья опустил было взгляд — Петя поймал его за подбородок, заставил снова поднять лицо. И беспощадней прежнего добавил: — И вместо того, чтобы работать над ошибками и готовиться к произвольной, ты предпочёл фантазировать о том, как я тебя выпорю, и дрочить на меня. Так?       — Так, — скуляще подтвердил Илья. Строго говоря, не совсем — но наплевать, это ощущалось совершенно не важной деталью. Если Петя рисует картинку так — хорошо, пусть сегодня она будет такой.       Жёсткие пальцы на подбородке сжались крепче.       — Ну давай, — невозмутимо сказал Петя. — Показывай, как ты это делал.       Ох.       Илья послушно потянулся к себе. Обхватил ладонью ствол, скользнул по члену вверх-вниз, размазывая естественную смазку. Содрогнулся от первых приятных прикосновений, позволил себе сладкий выдох, неосторожный, нескромно громкий, — и между разомкнувшихся губ немедленно вторглись жёсткие пальцы. Илья охнул от неожиданности, рефлекторно попытался вытолкнуть их языком — они не поддались, нырнули лишь глубже в рот.       — Нет уж, не смей, — жёстко велел Петя. — На льду не стараешься, так хоть здесь поработай как следует. — И камера его телефона вдруг оказалась близко, нацелилась на лицо, на губы. На пальцы, ныряющие между разомкнутых губ в издевательском неспешном ритме. Илья вспыхнул под прицелом этой камеры — вспыхнул грязно, непристойно, до мурашек. И сдавленно застонал, лаская себя торопливее, и всем телом подался ближе, отзывчиво впуская Петю в рот.       Почему-то больше заводила даже не камера, а Петины глаза — прохладно зелёные, строгие, оценивающие. Изучающие. Илья задыхался, заглядывая в эти глаза, покрывался мурашками. И мучительный жар разливался под кожей, и Илья был готов так и кончить, стоя на коленях, даже если других идей у Пети сегодня не окажется.       Пальцы тяжело давили на язык. И ощущались почему-то очень горячими, так, что голова куда-то уплывала от того, как настойчиво и резко они двигались во рту. Илья в ответ старательно заглатывал эти пальцы, облизывал, посасывал. Сам подавался навстречу, чтобы взять глубже, косился то на Петю, то в камеру.       В голову вдруг скользнула мысль, которая Илью самого испугала тем, какой соблазнительной она показалась. На несколько мгновений Илья представил себе, как Петя останавливает его. Как говорит что-то в духе «разминка закончена», расстёгивает джинсы. Как Илья берёт в рот уже его самого — как будто даже вкус кожи на языке слегка изменился от одних только мыслей.       И вскоре Петины пальцы действительно выскользнули изо рта. Прошлись по щеке Ильи, оставляя влажный след, скользнули в направлении затылка — и вдруг цепко взяли за загривок.       — Скулишь как сучка, — сказал Петя тихо и строго и легонько встряхнул Илью за затылок — от этого движения волнение заметалось внутри со сладким шорохом. — Да тебе же нравится. Позвал меня, чтобы я тебя наказал, — а сам вздумал кайфовать? Нет уж. Так не пойдёт. Ну-ка вставай. — И настойчивая рука потянула вверх, и Илья послушно потянулся. Значит, на этом всё не кончится, будет что-то ещё, Петя решил подключить фантазию по-честному — от этой мысли внутри что-то ныло волнительно и сладко. Илье всё вернее казалось, что он не зря рискнул, не зря доверился.       После этого всё же ошибиться в конце будет ещё страшнее.       Петя развернул его, толкнул на кровать. Илья упал неловко, неудобно, поперёк, зарылся лицом в матрац. Попытался приподняться на руках, чтобы устроиться хоть немного удобнее — рука Пети тут же легла на шею, твёрдо надавила мешая шевелиться.       — Разве тебе кто-то разрешал шевелиться? — с нажимом спросил Петя, и от его голоса в очередной раз продрало мурашками. — Я тебе разрешал?       — Нет, — признал Илья. — Нет, но я просто… подумал…       — Ты не должен был думать, — сухо сказал Петя. И его пальцы вдруг скользнули вниз — прошлись вдоль позвоночника, на миг задержались на пояснице, спустились ещё ниже, обвели ягодицу так, что захотелось задохнуться. — Проси прощения. За то, что не слушаешься.       Илья не ответил — он ещё переваривал внезапное прикосновение, ещё был весь в нём. И пока он пытался совладать с дыханием, произнести хоть что-то — на него обрушилась боль.       Ягодицу ожгло размашистым ударом. Илья вскрикнул, машинально дёрнулся подняться — жёсткая рука немедленно ткнула его обратно, лицом в матрац:       — Лежи!       Петя бил хлёстко, сильно, в какой-то степени беспощадно. В рамках обычной ролевой игры было бы перебором — но сейчас подходило как раз отлично. Кожа горела — ровно так, как в бесстыжих фантазиях, и Илья подвывал от того, как причудливо смешивались боль и кайф, то тёрся бёдрами о матрац, то задницей вертел непристойным образом, подставляясь и напрашиваясь. Он в матрац вцепился обеими руками так, что едва не попереломал под корень все ногти. Кожа саднила, становилась всё более чувствительной, а удары — всё более жгучими. Илья дрожал. Жар в теле нарастал всё невыносимее, становился мучительным, изматывающим. И Илье всё казалось, что он вот-вот кончит от каждого следующего прикосновения — но шлепки сыпались ещё и ещё, и ни один не приносил долгожданной разрядки. Илья глухо застонал, выгибаясь, подставился сильнее — и прикосновения вдруг прекратились вообще, и наступившей тишиной ненадолго оглушило. Петя чуть слышно делал что-то за спиной у Ильи — словно в засаде сидел, и это заставляло Илью теряться.       Он никогда не думал, что наказанием может стать не порка, а её отсутствие. Илья извернулся, просунул руку под живот, попытался сам коснуться себя — Петя ловко поймал его за локоть и перевернул.       — Ты опять не слушаешься, — обвинил он, надавил на плечо, прижимая к кровати. — И ты до сих пор не попросил прощения за своё поведение. Мне выбить из тебя извинения?       Илья мутно смотрел на него, не соображая. В голове всё плыло и качалось. Было сложно думать о чём-то, кроме невыносимого жара, кроме болезненного почти желания всё прекратить, взорваться уже под настойчивыми руками. Петя истолковал молчание по-своему. Коротко усмехнулся углом рта — и снова потянулся к Илье. И между ягодиц вдруг твёрдо надавили пальцы, скользкие от смазки.       Чёрт, они что, правда зайдут сегодня настолько далеко? Вот так сразу? Илья недоверчиво приподнялся на локтях, попытался отстраниться — Петя ловко поймал его за отведённое в сторону бедро, дёрнул обратно, протащив спиной по покрывалу.       — Куда ты собрался? Тебя что, кто-то отпускал? — жёстко спросил он. И ближе подался, коленом надавил на бедро Ильи, прижимая его к покрывалу. Другую ногу поймал за голень, бесцеремонно задрал, закинул к себе на плечо. От унизительной раскрытости позы всё задрожало внутри, так, будто собиралось в любой момент обрушиться, — и Илья, очевидно, был конченым извращенцем, потому что это дрожь показалась ему горячей и сладкой.       — Ох, Петя! — заскулил он, бестолково потянулся руками, желая вцепиться в чужие плечи, сжать их, почувствовать, как-то, что будет происходить дальше, сотрясёт их обоих. Одной рукой ему и правда удалось дотянуться — другую Петя перехватил, поймал за запястье, придавил к матрацу. И невозмутимо продолжил то, что начал. Вторгся, не предупреждая и не спрашивая разрешения, раздвинул мышцы, преодолевая сопротивление тела, медленно и неумолимо ввёл в Илью два пальца, до конца.       — Прекрати, — всхлипнув, попросил Илья. Стоп-слово уже почти дрожало у него на губах, готовое сорваться, но всё никак не срывалось. На несколько мгновений Петя замер. Прислушался, словно ожидал продолжения, стоп-слова ждал. И когда не дождался, то его пальцы двинулись снова, заходили внутри Ильи как поршень — сперва медленно, давая привыкнуть, потом постепенно ускорились.       В эти минуты казалось, что стыд и унижение достигли всех возможных пределов. Всхлипнув, Илья отвернул голову — и его ожгло по новой, ещё сильнее, когда он заметил телефон Пети, прислонённый к подушке, и всё ещё нацеленный в их сторону глаз камеры. С очередным ударом сердца до Ильи дошло: вот почему именно такая поза, вот зачем сейчас его нога у Пети на плече. Чтобы ничего не перекрывало камере обзор, чтобы видно было, что Петя трахает его пальцами, а не просто что-то там делает рукой.       Блядь, да почему эта мысль приятно будоражила вместо того, чтобы просто ужасать? Илья завыл в потолок, чувствуя себя так, будто его вот-вот порвёт на ошмётки от противоречивых чувств и ощущений. Петины пальцы ходили внутри взад-вперёд, не давая ни минуты передышки, и что-то задевали, обжигали, заставляли корчиться от разрывающихся изнутри вспышек постыдного наслаждения. Илья извивался на этих пальцах как сучка, метался на кровати, насколько позволяла поза, ёрзал по покрывалу то одной щекой, то другой — и всё равно чувствовал себя так, будто вот-вот весь треснет от переизбытка ощущений, и ни мгновения покоя найти не мог.       — Петя, Петя, хватит, — заскулил он из последних сил, задыхаясь. — Хватит, я не могу больше, я хочу кончить, пожалуйста!..       — Я сам решу, когда хватит, — отрезал Петя. И его пальцы провернулись внутри жёстче, надавили сильнее. И вместо долгожданного облегчения Илья почувствовал, как внутрь проталкивается ещё один. Илья попытался трепыхнуться — не помогло; рефлекторно сжался — стало ещё хуже, потому что теперь он со всей отчётливостью чувствовал, как пульсирует его собственное тело вокруг Петиных пальцев. Глупое, предательское, блядское тело.       Он сам не понял, как зарыдал в какой-то момент — сперва от невыносимо обострившихся ощущений, потом от нахлынувшего облегчения, когда из него наконец вырвалось освобождение, густо заляпало живот и грудь. Обмякли руки, обмякли ноги, позвоночник превратился в желе. И пока Илья тупо и заплаканно моргал в потолок, Петя разложил его на кровати, как тряпичную куклу, и отстранился.       Шаги. Уже уходит? Даже ничего не скажет?       В ванной зашумела вода. Остаётся. Потом затихла. Снова послышались шаги, теперь приближающиеся, и в поле зрения Ильи, уронившего голову набок, появились ноги.       — Ты как? — спросил Петя. Явно выходил из образа: голос потеплел, уже не царапал такой холодной жёсткостью.       — Нормально, — пробормотал Илья плохо слушающимся языком. — Всё хорошо. Да, нормально всё.       — Пить хочешь?       — Да.       — Сейчас, — пообещал Петя. Коротко пошуршал чем-то рядом, а потом подхватил Илью под затылок, помог приподняться, устроил его голову у себя на плече и открытую бутылку поднёс к губам. Илья жадно сделал несколько глотков, чуть не поперхнулся, облился. Петя терпеливо поддержал его, протёр мокрый подбородок. Потом принёс влажные салфетки, без стеснения вытер Илью всего. Помог удобнее перелечь на кровати, прикрыл одеялом. Илья принимал заботу, прикрыв глаза, и в груди что-то щемило. Возможно, от неожиданного тепла.       Петя помолчал над ним чуть неловко. Потом скованно сказал: — В общем, если с этим мы закончили, ты в порядке и тебе больше ничего не надо, то я, наверное, пойду. Сам понимаешь, у меня такой же точно личный турнир впереди. Готовиться надо.       Илья торопливо выбросил вперёд руку — тяжёлую, словно свинцом налитую, — и кое-как успел поймать Петю за колено. Потянулся ближе, привалился щекой к Петиному бедру, приглушённо пробормотал: — Спасибо тебе. Было круто. Как раз то, что доктор прописал.       — Я уверен, что доктора такого не прописывают, — строго возразил Петя. Но сразу смягчился, невесомо почти потрепал Илью по макушке: — Впрочем, главное, чтобы тебе помогло и не навредило.       — Помогло. Я уже чувствую, — уверенно сказал Илья.       После того, как Петя ушёл, ночь Илья провёл неожиданно спокойно — как не на главный старт четырёхлетия приехал. Тело сладко ныло после всего, что Петя с ним сделал, и наконец можно было расслабиться, ощущая себя в полной мере наказанным за все косяки, но наказанным приятно. Илья быстро уснул, спал глубоко, глухо, без снов. И с утра чувствовал себя на удивление освежённым.       Короткая в личном турнире как будто подтвердила, что всё было сделано правильно. В короткой всё удалось, всё было сделано на отличные оценки. После неё Илья был триумфатором и безоговорочным лидером. Потом… потом он зачем-то снова позволил себе услышать чужие ожидания, проникнуться ими, ощутить их вес.       И в произвольной этим весом его раздавило к чёртовой матери. Илья метался по льду и чувствовал, как произвольная ускользает от него. Как рассыпаются прыжки, как от программы остаются одни ошмётки. Это катастрофа. Его отбрасывает на восьмое место — после всех олимпийских притязаний это полный провал.       И теперь он сидит в кике униженный, раздавленный — и что самое худшее, снова разгорающийся от унижения, снова ёжащийся от болезненного возбуждения. Илья тщетно пытается это подавить, спрятать куда-нибудь вглубь себя до поры до времени — не получается. И от этого он лишь чувствует себя ещё более бездарным и грязным.       В голову всё настойчивее долбится опасная мысль: ему снова нужен Петя. Он уже знает, что с этим делать, он поможет не задохнуться сегодня вечером.       Вот только встреча идёт наперекосяк. Поначалу Петя тепло, по-спортивному сочувствует Илье, выражает сожаление. Но стоит Илье заикнуться о том, что он хочет повторить вечер после командника, — Петя отстраняется, хмурится и головой качает.       — Илья, всё то, что происходит — это плохо. По нескольким причинам сразу, — говорит он. — Первое и самое очевидное — ты занимаешься какой-то саморазрушительной ересью, и я бы не хотел это подкармливать и поддерживать. И второе — ты ещё и из меня вытаскиваешь то, о чём я в себе не знал и что я в себе не люблю. Даже, наверное, ненавижу. Мне не нравится, каким я становлюсь в такие моменты. Пожалуйста, давай прекратим.       — Но мне нужна твоя помощь! — горячо возражает Илья.       — Тебе надо работать над своими проблемами, а не кормить их. Прекращай, пожалуйста.       Петя упрямится, а Илья даже заорать на него как следует не может. Что он предъявит-то? Что Петя не хочет его связать, пороть и трахать? Ага, такой крик прозвучит отлично, журналистам понравится. Заголовки выйдут сочные.       — Ты не можешь просто меня бросить! — шипит Илья. И ощущает себя ничуть не менее униженным, чем тогда в номере, когда Петины пальцы были у него в заднице и всё это снимала камера. — Мне это нужно! Петя, я, блин, горю, я не знаю, что с этим делать! Ну ты же помог мне в прошлый раз! Помоги ещё раз, пожалуйста! Это ведь то же самое всё!       — Нет, — спорит Петя. — Тогда — тебе надо было прийти в форму к личным прокатам. Поэтому я помог, хотя это было совершенно нездоровой вещью. Сейчас — все прокаты уже кончились. У тебя есть время решить проблему адекватно, а не подкладываться под меня. Я больше не хочу этого делать — по меньшей мере, без очень веской причины. Сейчас я такой не вижу.       Илья молча кипит и думает. Он видит, что Петя упёрся намертво, что сдвинуть его с этой позиции вряд ли получится. Класс. Ну и что Илье теперь, помирать одному?       — А видео? — вспоминает он вдруг.       — Что?       — Ну ты же снимал меня в тот раз. Видео ещё у тебя?       Петя кивает.       — Не переживай. Я его подержу у себя ещё какое-то время, просто на всякий случай, а потом удалю. Никто не увидит, — обещает он.       — Пришли мне, — просит Илья.       — Чего? Зачем?       — Ты слышал. Сам не хочешь прийти, хоть видео мне скинь.       Чуть помедлив, Петя кивает ещё раз.       Видеофайл от него приходит тем же вечером. Забравшись под одеяло, Илья смотрит на собственный раскрытый рот, на свою оттопыренную задницу, на Петины руки на своём теле, слышит в наушниках собственные стоны и отчаянно дрочит на грани слёз. У него полное ощущение, что его выкинули, как паршивого щенка, вместе со всем его доверием. Отодрали, потом оторвали и выбросили.       С Петей он больше не заговаривает ни разу.