Теория Вероятности. Альфа Версия!

Шум двигателя был не просто звуком. Это был ровный, тихий гул — белый шум, который должен был успокаивать. Но для Винченцо Росселини в нём всегда звучало эхо. Эхо другого двигателя, взорвавшегося семь лет назад. Винченцо смотрел в стекло, а Марсель фоном проплывал мимо, как яркий, шумный сон, в который он вошел, не зная, а проснется ли. В отражении мелькнуло лицо — его собственное, но словно из другого времени. Он пригляделся и увидел в отражении не себя, а призрак. Призрак отца в годы его силы, когда тот улыбался не только на фотографиях. Та же строгая линия скул, тот же упрямый, «орлиный» нос, о котором шептала мама, гладя его по голове в далеком, пахнущем лимонными деревьями детстве. Но у отца в уголках губ всегда таилась усмешка. У него же, в тридцать два, губы разучились складываться во что-то, кроме нейтральной линии или напряженной складки. Семь лет — достаточный срок, чтобы забыть, как это — улыбаться просто так, по мелочам, потому что хочется. Темные, почти черные волосы, старательно зачесанные назад, открывали высокий лоб и взгляд. Не внимательный. Нет. Взвешивающий. Он давно перестал видеть людей — только их долги, их уязвимости, их скрытые счета перед миром. Глаза цвета темного орешника, которые на солнце отливали холодным янтарем — последний след чего-то живого на этом выточенном из осторожности лице. Он был одет в темно-серый шерстяной костюм, сидевший на подтянутом, жилистом теле, как вторая кожа. Белая рубашка без единой складки, тончайшие черные кожаные туфли. И только механические часы Patek Philippe с коричневым крокодиловым ремешком — привет из той жизни, где время ещё можно было тратить, а не инвестировать с расчётом на кровавые проценты. Палец сам потянулся к гладкому стеклу циферблата — нервная привычка. Будто он видел не человека, а его ценник и список слабостей. Глаза цвета темного орешника, на солнце отливавшие холодным янтарем — единственное «украшение» на этом сдержанном, выточенном осторожностью лице. Семь лет. Семь лет, как вместо защиты диплома он разглядывал обугленные, еще дымящиеся, вызывающие воспоминания обломки, остатки «Альфа Ромео» своего отца. С тех пор тишина — любая тишина — казалась ему громче взрыва. В ней слишком хорошо слышались отголоски прошлого. — Синьор, через десять минут будем в «Доме с фонтанами», — голос Марко, его тени и, пожалуй, единственного живого человека, перед которым не нужно было играть никаких ролей, кроме одной — себя, выдернул его из плена памяти, вернув его в настоящее. Винченцо вздохнул. Он повернул голову вновь в сторону окна, почувствовав привычный, успокаивающий холодок стали под манжетой. Не для драки. Для уверенности. Для напоминания. О том, что в конечном счете, из всех сложностей всегда есть простое решение. Или жизнь. Или смерть. Телефон на коленях вздрогнул, нарушив тишину, образовавшуюся в салоне. От: Крёстный. «Лорен ждет. Помни, чей ты сын. И мой тоже. Ни пуха.» Коротко. Точно. Как приговор. Его крестный всегда был таким. Но после смерти отца, он, ожидаемо, немного расклеился, как и сам Винченцо. Эта смерть не могла не оставить следа на нем. Глядя на сообщение, Винченцо почувствовал, как по спине прошла волна горячей, почти стыдливой благодарности. Тяжелая ладонь дона Фабрицио Кампаны на его плече. Голос, который смотрел на него — двадцатипятилетнего мальчишку с дипломом и пропахшим дымом прошлым — и видел не обузу, а инвестицию, инвестицию в будущее, которого у самого уже не было... Именно дон Фабрицио и затеял весь этот «Триумвират», иначе, сотрудничество трех великих семей, от упоминания которых у присутствующих пробегал по телу холодок. Но сейчас это было лишь отчасти правдой. На самом же деле, ныне, эти три великие семьи были старой гвардией, которую, несомненно, уважали, но как считали более молодые представители других семей, их подход был слишком устаревшим., и под давлением общественности и новых устоев, семьям старой гвардии было необходимо найти способ удержаться на плаву. Так и был создан «Триумвират». Звучало пафосно, по-старомодному. Но за пафосом скрывался стальной, отчаянный расчет последних представителей старого устоя: Сицилия, Кампания, Прованс. Старая гвардия, сбивающаяся в кучку перед лицом новой, дикой, беспринципной волны. И ему, Винченцо, выпала честь быть печатью, голосом и живым воплощением воли крёстного, своей семьи. Не проверка. Это был экзамен на право наследования его семьи. Попытка доказать, что семьи старой гвардии могут удержаться на плаву, адаптироваться и не потерять своего влияния. И оплата того невидимого, незримого долга чести, что висел на нём тяжелее любого свинцового плаща. Винченцо убрал телефон в карман пиджака и снова посмотрел в окно. Машина как раз проезжала мимо Старого порта, и он невольно выпрямился, всматриваясь в знакомый силуэт у причала. Анри. Старик стоял у трапа небольшой шхуны, сжимая в руках неизменный кожаный портфель. Винченцо не видел его пять лет, но Анри почти не изменился. Те же морщины, тот же выцветший пиджак, тот же запах табака и старой бумаги, который, казалось, въелся в саму его кожу. — Марко, притормози на минуту. — попросил Винченцо, смотря на знакомого мужчину, ну точно он, да. Винченцо бы узнал его из тысячи людей, уж тем более в незнакомом городе. Машина остановилась у края набережной. Винченцо вышел, и солёный ветер ударил в лицо, пахнущий рыбой, мазутом и чем-то ещё — чем-то, что он не мог назвать, но что мгновенно напомнило ему детство. — Синьор Винченцо, — Анри улыбнулся, и его глаза, выцветшие от возраста, блеснули. Он говорил с тем же мягким, чуть дребезжащим акцентом, который Винченцо помнил с тех пор, как себя осознавал. — Вы так выросли. Помню, как возил вам сладости из Марселя, когда вы были вот такого роста. Он показал рукой где-то на уровне своего колена. Винченцо улыбнулся — впервые за долгое время искренне, по- настоящему. — Я помню, Анри. Марципановые фрукты. Мама прятала их от меня, говорила, что испорчу аппетит. — говорил Росселини с улыбкой, отдавшись детским воспоминаниям. — А вы всё равно находили, — Анри рассмеялся тихим, дребезжащим смехом. — Всегда находили. Упрямый мальчик. Весь в отца. Он протянул Винченцо конверт. Бумага была тёплой от рук старика. — От дона Фабрицио. С наилучшими пожеланиями. — пояснил Анри, подмигнув Винченцо, а в его глазах, как всегда, блестела смешинка. Винченцо взял конверт. На мгновение их пальцы соприкоснулись — у Анри они были сухими, шершавыми, как старая бумага, которую он возил всю свою жизнь. — Спасибо, Анри. Береги себя. — И вы себя, синьор. Марсель — красивый город. Но красота часто бывает опасной. Винченцо кивнул и вернулся в машину. Марко тронулся с места, и фигура Анри в зеркале заднего вида становилась всё меньше, пока не растворилась в пёстрой толпе порта. — Сколько ему уже? — подумал Винченцо. — Семьдесят? Семьдесят два? Пора бы на покой. Но такие, как он, не уходят на покой. Они просто однажды не приходят на причал. Он отогнал эту мысль. Не время. Сегодня важный день. Машина резко свернула с набережной, унося его вверх, в холмы, подальше от моря и его обманчивой свободы. Бетон и граффити сменились высокими каменными заборами, утопающими в зелени настолько густой, что казалось — они скрывают не дома, а целые альтернативные реальности, живущие по своим, тайным часам и правилам. Воздух стал прохладнее, запахло кипарисами — терпко, навязчиво — и нагретым за день камнем, хранящим в себе память о солнце. И вот он предстал перед ним. «Дом с фонтанами». Не особняк. Крепость, тщательно загримированная под усадьбу. Массивная, невозмутимая постройка 18 века из желтого марсельского камня, впитавшего в себя века солнца и равнодушия. Три этажа, симметричные окна с темно-зелеными ставнями — всё это было красиво, правильно и… безнадёжно декоративно. Бутафория... Настоящее лицо дома было другим: стена. Высокая, гладкая, без единой щербинки, на которую мог бы зацепиться взгляд или пуля. Ради безопасности. А по верху, словно венец паранойи, напоминание о делах семьи — камеры, много камер. Современные, медленные, они словно хищники, с неумолимым поворотом, анализировали каждый угол на наличие опасности. Красота прошлого под охраной холодного, всевидящего ока настоящего. Идеальная метафора семьи Лагранж. — Показушники, — подумал Винченцо. Но показушники с безупречным вкусом. Глупо было бы не согласиться с этим. Ворота открылись сами, беззвучно поползли в стороны, как будто дом делал глубокий вдох, готовясь его проглотить. Двор, вымощенный темным булыжником, старинный фонтан с тритоном… Но глаз Винченцо, выдрессированный годами паранойи, отметил другое: безупречную расстановку деревьев, здесь не было ни одной слепой зоны для снайпера, ни одного неконтролируемого подступа, полное отсутствие слуг на виду, а это значило, что все посты — внутри, за мониторами, следят за безопасностью изнутри. Дорогая безопасность. Очень дорогая. Такая, которую люди вроде них покупают не от страха, а от глубокого, органического понимания цены каждой капли собственной крови. Проходя дальше, Винченцо вместе с Марко остановился у тяжелой двери из черного дерева. Рядом с ней их ждал не лакей, которого ожидал увидеть Винченцо, а человек в черном деловом костюме, сидевшем на нём с той же безупречной, бездушной точностью, что и его собственный. Глаза пустые, как дуло хорошо очищенного пистолета, но внимательные, сканирующие тебя, словно камера. Охранник. Высшей лиги. — Месье Росселини. Месье Лагранж ждет в Зеленом салоне. — произнес охранник спокойно, почти автоматически, холодно, без намека на неформальность и ненужные в их деле эмоции. Винченцо кивнул Марко остаться и пошёл за ним, ощущая, как прохладная, глухая тишина холла обволакивает его, как вода в бассейне, не дающая нормально плыть, а лишь медленно идти ко дну. Из мыслей его вывел интерьер дома. Взгляд Винченцо опустился вниз. Паркет, сияющий, будто его только что привезли из прошлого века, вымытый до такого блеска. Что, казалось, в нем можно было увидеть собственное отражение. Подняв взгляд выше, Винченцо обратил внимание портреты незнакомых суровых мужчин в золоченых рамах, в коридоре стоял запах воска, старой кожи и…кажется, кофе. Да, кофе. Напиток бодрствования и бессонницы. Винченцо шёл по коридору, разглядывая портреты суровых мужчин в золочёных рамах, когда боковая дверь распахнулась и из неё вышла женщина. Невысокая, строгая, в очках в тонкой золотой оправе. Тёмные волосы были собраны в тугой пучок, скреплённый изящной заколкой — чёрная эмаль, стрекоза с расправленными крыльями. В руках она несла толстую папку с бумагами, и по тому, как она прижимала её к груди, было ясно: в этой папке — что-то важное. Что-то, что не должно попасть в чужие руки. Она подняла глаза и, увидев Винченцо, остановилась. Взгляд у неё был острый, оценивающий — такой же, каким сам Винченцо смотрел на людей. — Месье Росселини, — она кивнула сухо, но в голосе не было враждебности. Только деловитость. — Элоиза Деверо. Я веду счета месье Лагранжа. — Наслышан, — Винченцо слегка поклонился. — Говорят, вы — единственный человек, который понимает его бухгалтерию. — Не только понимаю, — она позволила себе тонкую, почти незаметную улыбку. — Я ещё и не даю ему разориться. А это, поверьте, сложнее, чем понимать. — произнесла она с легкой, абсолютно дружелюбной усмешкой на губах. Она прошла мимо, и Винченцо уловил шлейф её духов — что-то строгое, с нотками лаванды и старой кожи. Запах человека, который привык к порядку и не терпит хаоса. — Железная леди, — подумал он. — Такие не ломаются. Он ошибался. Но узнает об этом только через несколько дней. Пройдя по коридору до конца, Винченцо оказался в комнате с высокими окнами в парк. Здесь было светло, просторно, пахло цветами и влажным камнем. Совсем не та атмосфера, в которой он только что побывал, а совсем иная. Здесь запах кофе был более приятным и теплым, перемешивался с запахом цветов и влажного камня. Здесь можно было вздохнуть полной грудью и именно здесь их было только двое. Лорен Лагранж поднялся из кресла у камина. Камин в такую жару? Чистая и выставленная на показ показуха. Но месье Лагранж был именно таким, как описывал его крёстный: мощный, как старый дуб, чьи корни вросли так глубоко, что не выкорчевать ни одному урагану. Лицо — карта целой жизни: морщины-фарватеры, прожилки-реки, бледно-розовые щеки от хорошего вина и коричневатая кожа вокруг глаз от солнца, которое он считал своим. Седеющие, густые волосы были откинуты назад с небрежностью, которая стоила больше, чем годовой доход среднего человека. На мизинце левой руки тускло поблескивал тяжелый золотой перстень с темным камнем — не украшение, наоборот — печать. Клеймо хозяина. Они пожали руки. Его рукопожатие было честным, сильным и шершавым, как палуба корабля, видевшего и шторм, и штиль. А в руках чувствовалась сила и опыт, который не передашь словами. — Винченцо! Наконец-то. Фабрицио только и делает, что тебя нахваливает. Говорит, у него в Неаполе светлее головы не сыскать. — произнес мужчина в возрасте, теплым, но хриплым голосом и с густым провансальским акцентом, как и подобает человек у власти на этих землях. А в глазах… искренний интерес и… уважение. Редчайшая валюта в их мире, где все мерилось страхом и властью. Винченцо оценил его сосредоточенным взглядом вновь и сказал: — Месье Лагранж. Это большая честь для меня. Крёстный передает вам привет и бутылку «Стравеккьо», что скучает по достойной компании в его погребе. — говорит Росселини приятным голосом, под конец немного усмехаясь с собственных слов, ведь так и было на самом деле. Его крестный и месье Лагранж были давнейшими приятелями и большими любителями выпить вина под интересный разговор. Лорен оценил слова парня напротив и рассмеялся — грудным, искренним смехом, от которого задрожали складки на дорогом твидовом пиджаке и, казалось, само пространство комнаты. — Вот это я понимаю аргументы! Обязательно загляну к вам. Садись, сынок, давай как свои… — начал было мужчина, как вдруг его прервал чей- то звонкий, полной энергии молодой голос. — Отец, прости, задержался. Эти вечные пробки на старом порту. — объяснился незнакомый Винченцо юноша, который буквально вбежал к ним на всех порах, не постеснявшись гостя, побеспокоив приятную атмосферу, образовавшуюся в комнате до его появления. Винченцо обернулся, чтобы взглянуть, с интересом разглядывая незнакомого ему юношу. Молодой, ровный голос с порога, без единой нотки южного акцента — будто его специально отшлифовали, стерев все следы происхождения, принадлежал красивому юноше. Килиан Лагранж замер в дверях, поправляя манжету кофты из тончайшего кашемира цвета мокрого асфальта. Он был красив. Слишком красив. Не естественной, солнечной красотой, а собранной, купленной, выставленной на витрину. Идеальная стрижка, ровный загар, то ли полученный благодаря солярию, то ли благодаря яхте, купленной специально для его получения, белые зубы в непринужденной улыбке, которая не дотянулась, не доползла, не соизволила коснуться его глаз. А глаза… Глаза были светло-серыми, почти прозрачными, как лёд на луже в самом начале декабря — ещё тонкий, но уже несущий в себе холод смерти. Эти глаза скользнули по Винченцо с ног до головы за одну секунду — словно быстрый сканер, оценивающий стоимость, угрозу, потенциал и возможные скрытые цели его появления здесь, и кажется, эти глаза уже вынесли вердикт, начертав его невидимыми чернилами где-то внутри: «Устаревшая модель, требующая утилизации» — Килиан, иди сюда. — с искренней теплотой в голосе произнес Лорен, подозвав сына поближе. — Это Винченцо Росселини. Винченцо, мой сын, Килиан. — говорил с одобряющей улыбкой Лорен, представив двух парней друг дружке, ожидая их реакции. Винченцо протянул руку. Рукопожатие Килиана было быстрым, сухим и холодным, будто он брезговал от одной мысли о возможности долгого, формального касания, но улыбка на его лице говорила о его доброжелательности и радости новому знакомству, как жаль, что она совсем не касалась его глаз, а оттого казалась еще более наигранной и неискренней. Винченцо почти передернуло. — Очень приятно. — сказал Килиан, бархатистым, но без глубины, как дорогая обивка на дешёвой мебели, голосом. Показушничество, не более. — Много слышал. Особенно про ваши… современные подходы к бизнесу в Палермо. Очень прогрессивно. — высказался Килиан для начала беседы. Остро. В воздухе повисло напряжение. Тонкое, острое, как запах озона перед грозой, которая ещё не началась, но уже послала свой первый, тревожный сигнал. «Прогрессивно» в устах наследника семьи, чья сила зиждилась на традициях, кровных узах и молчаливых договорах, звучало не как комплимент. Звучало как «слабо и наивно», приправленное лёгкой, ядовитой насмешкой. — Просто стараюсь не отставать. — мягко, но так, чтобы каждое слово легло, как отпечаток на воске, парировал Винченцо, чувствуя, как напрягаются мышцы вдоль позвоночника — древний инстинкт, предупреждающий о другом хищнике. — Как и вы, судя по вашей системе. Впечатляет. — с той же интонацией и спокойствием в голосе сказал Винченцо. В отличии от этого юноши, собственный опыт и годы общения с правильным людьми, научили его лучше контролировать собственные эмоции и мимику. Лорен махнул рукой, и перстень блеснул, бросив на стену короткую, золотую солнечную зайку. — А, это все Килиан. Помешан на технологиях. Я говорю, лучшая охрана — люди, которым веришь. А он — что люди ненадежны. Ну что с ним поделаешь, правда? — говорил мужчина в возрасте с легкой, нескрываемой доброй усмешкой. Килиан улыбнулся, но глаза остались плоскими, ледяными, как экраны выключенных мониторов. — Мы не спорим, отец. Мы…балансируем риски. — он перевёл этот холодный, оценивающий взгляд на Винченцо, и в его глубине на миг мелькнуло что-то… голодное. Не голод к еде. Голод к разрушению, сметанию старого, к воцарению на его пепелище. Но… этот взгляд тут же сменился на привычный, с легкой усмешкой и вызовом в глазах. — Вы, наверное, устали с дороги. Может, аперитив? У нас отличный местный «Пастис». — любезно предложил Киллиан, осматривая сначала отца, а потом и Винченцо, ожидая их ответа. Всё было чинно, благородно, по-семейному тепло. Но Винченцо, чьи нервы были натянуты, как струны, с того самого дня семь лет назад, уловил фальшь. Не в Лорене. Тот был грубоват, прост и честен в своей силе, как кулак. Фальшь была в Килиане. Его учтивость была слишком отполированной, как глянцевая обложка пустого, но дорогого ежедневника. А в этой небрежно брошенной фразе про «ненадежных людей» слышалось не мнение, не философия — личное кредо, выжженное калёным железом где-то в самой глубине его существа. Вера в то, что мир — помойка, а люди в нём — мусор, который следует вовремя утилизировать. — Прямолинейно. Мне нравится, — Лорен одобрительно хлопнул его по плечу, и Винченцо почувствовал тяжесть и простую, мужскую силу этой ладони, так непохожей на холодное прикосновение его сына. — Что ж, решено, тогда в кабинет. Килиан, будь добр, принеси бумаги из сейфа, они нам сейчас пригодятся. Услышав просьбу, Киллиан лишь пожал плечами, но понимающе кивнул, тут же покинув комнату, бесшумно растворившись в полумраке коридора, Лорен вздохнул и наклонился к Винченцо чуть ближе, понизив голос до конфиденциального шепота, густо пахнущего дорогим коньяком, сигарами и усталостью от долгих лет у руля. — Не обращай внимания. Ума палата, а терпения — ноль. Ждет не дождется, когда я ноги протяну, чтобы все перевернуть по-своему. Но наше дело — свято. И слово, данное Фабрицио, для меня — закон. Знай это и не сомневайся. Триумвирату быть. — предупредил Лорен, внимательным взглядом осматривая Винченцо с ног до головы, а после непринужденно ему улыбнулся. Его слова должны были успокоить. Должны были, дать уверенность, находясь на другой территории. Так и произошло, но почему-то, после этих слов осталось ощущение тонкого-тонкого укола под самое ребро, к тому месту, где прячется первобытный страх. И в этот момент Винченцо заметил то, что упустил раньше: на столе, среди бумаг, лежал планшет Килиана. Экран был включен. На нем мелькнуло чье-то досье — Винченцо не успел разобрать лицо, но успел заметить гриф «Конфиденциально». А Киллиан… был не так прост, каким хотел казаться. Что-то было не так. Не с Лореном. С чем-то… другим. — Я учту это, месье Лагранж. Спасибо вам. — искренне поблагодарил Винченцо от лица всей семьи, а сам все еще витал в собственных мыслях. — Отлично. Пройдем за мной, нам стоит поторопиться. — также непринужденно произнес Лорен. А после встал со своего мягкого кресла и направился вместе с Винченцо в сторону своего кабинета. И пока они шли в кабинет, пахнущий старым деревом, властью и тысячами решённых и нерешённых судеб, Винченцо поймал себя на мысли, которая пришла с той же ясной, леденящей определённостью, с которой он когда-то понял: смерть отца не была несчастным случаем. Она была законом, чьим-то правосудием. Доверие — это роскошь, которую выписывают по старым, кровавым счетам. А кто-то в этих стенах явно решил, что его кредит доверия — не просто просрочен. Он — аннулирован. И был аннулирован с самого начала. А в это время где-то в саду, за тяжелыми французскими шторами, запела цикада. Одинокий, пронзительный звук, режущий тишину. Он был настойчивым, как шёпот и предупреждение, которое уже не услышать, но которое навсегда останется колючим холодком в основании позвоночника — напоминанием, что даже в самом красивом саду водятся насекомые, чьи песни — это песни о конце. *** Переговоры в кабинете длились два часа. Цифры, проценты, маршруты. Все было привычно и складно и.. несмотря на предосторожность Винченцо, спокойно. Лорен был точен и честен, как швейцарский механизм. Все точь-в-точь, как ему и рассказывал крестный. Килиан же, на протяжении двух часов сидел молча, все время что-то строча в планшете, но Винченцо чувствовал на себе его тяжёлый, пристальный и оценивающий взгляд, будто тот вычислял его слабину, а может, пытался разгадать его, как сложную загадку. Но не то, не другое пока удавалось делать с трудом. Пока. Возвращаясь после тяжелого дня в отель, Винченцо молчал. Вечерний Марсель был чем-то красивее, чем спокойные улочки солнечной Сицилии, но от этого, увы, спокойнее и роднее не становилось. Он все еще был на чужой территории, на территории, где он был уязвим, а значит, нужно было действовать по другим правилам. Взглянув на воду, Винченцо заметил огни, напоминавшие ему рассыпанные драгоценности на чёрном бархате. Красиво, мёртво, холодно. Но он почему-то улыбнулся. Детские, теплые воспоминания нахлынули на него с головой. Он вспомнил, как видел точно такие же огоньки от фонарей в Сицилийских каналах во время летнего праздника. Как он улыбался, держа маму и отца за руки, оглядывался по сторонам, а его собственные глаза светились детским восторгом и радостью. От этих воспоминаний на душе стало теплей, а теплая улыбка коснулась и его глаз. — Вы улыбаетесь, синьор. — заметил Марко, выведя Винченцо из собственных мыслей. В салоне раздался теплый, бархатистый грудной смех Винченцо. — Да, Марко, улыбаюсь. — честно ответил Винченцо и взглянул в зеркало заднего вида, столкнувшись с веселыми, такими же теплыми глазами Марко, в которых читалось лишь привычное одобрение и.. спокойствие. — Я рад, синьор. — произнес Марко, переведя взгляд снова на дорогу. Винченцо усмехнулся и подперев подбородок рукой, вернул свой взгляд снова на дорогу. Теперь Марсел не казался таким уж пугающим, как это было несколько минут назад. Вся оставшаяся дорога прошла в непринужденной, приятной и в каком-то роде семейной тишине. Они разминулись у входа в лифт. — Спокойной ночи, синьор, — пожелал Марко стоя у лифта. На его лице уже не было той теплой улыбки, которая была в автомобиле несколько минут назад. Он снова надел на себя профессиональную маску, и только в глубине глаз по-прежнему были тлеющие искорки тепла и немой вопрос: «Всё в порядке?» — Спокойной, Марко. Завтра рано, — кивнул Винченцо, не продолжив свою фразу. Все и так было понятно. Он кивнул во второй раз, более спокойно, мол отвечая Марко: «Все в порядке». Поднявшись на нужный этаж и пройдя в свой номер в отеле «Негреско», Мафиозо оценил его взглядом. Вокруг шёлк, хрусталь, из этого номера открывался отличный вид на море. Но все это казалось ему золотой клеткой, в которой он не желал находится, но выбора не было. Единственное, что сейчас его волновало — отдых, после сегодняшнего дня. Винченцо скинул пиджак, но почему-то не лёг. В душе почему-то появилось беспокойство, внезапно вспомнилась та самая тупая головная боль за глазами, которая отпустила лишь на время, пока он добирался вместе с Марко до отеля. Винченцо подошёл к мини-бару. появились мысли выпить чего-нибудь, чтобы расслабиться, но он внезапно остановился, передумал. Нет. Трезвый ум сейчас был его единственным верным оружием, в случае чего, и его нельзя было так глупо потерять. «Мафиозо». Слово всплыло в памяти само. Так его называли в Неаполе. Не враги — те предпочитали другие, более грязные слова. Свои. С уважением, за которым всегда стоит вопрос: «Достоин ли ты этого имени?» Семь лет назад он им стал. Теперь предстояло доказать, что он может им остаться. Здесь, в Марселе, где каждый камень дышал чужими тайнами и чужой властью. Он сел в кресло у окна и стал ждать. Он сам не знал, чего. Но опыт подсказывал: когда чувствуешь запах грозы, первая молния бьёт не с неба, а из-под земли. Это всегда его настораживало. *** Телефон зазвонил в три семнадцать ночи. Не сообщение. Звонок. Неизвестный номер с марсельским кодом.