Теория Вероятности. Альфа Версия!

Винченцо взял трубку на третьем гудке. Молча. — Синьор Росселини? — голос был чужим, напряжённым, почти срывающимся. — Это Лука от месье Лагранжа. Вас просят срочно приехать. В старый порт. Случилось… несчастье. Вы обязаны здесь быть. Этот чужой голос говорил «несчастье», но его тон кричал «война». Не теряя ни минуты, Винченцо собрался, перед эти позвонив Марко и покинул свой номер, а через двадцать минут Винченцо былуже на причале «Вьё-Порта». Ночь здесь пахла иначе. Не солью и жасмином, а рыбой, мазутом и свежей кровью, которая смешивалась с запахом мокрого камня в один тошнотворный коктейль. Кажется, от этого запаха могла закружиться голова. Мигалки полицейских машин разрывали темноту, окрашивая в тревожный сине-красный цвет борта дорогих яхт. Их свет бился в лужах, и от этого всё вокруг казалось грязным, липким и неправильным. Все голоса здесь смешались и стали одним фоновым шумом. Винченцо потряс головой, нужно было сосредоточиться и прийти в себя. По показаниям свидетеля, тело нашли ровно час назад. Не в канаве на окраине, а здесь, в самом сердце показного благополучия, у трапа частной шхуны «Каланка», принадлежавшей, как выяснилось за пять минут, одной из логистических фирм Лагранжа. Это убийство расценивалось как сообщение, написанное кровью на самой дорогой бумаге. Это был плохой знак. Лорен стоял в метре от него, в стороне от толкучки и молчал. Его мощная фигура, обычно такая непоколебимая, теперь казалась съёжившейся, придавленной невидимым грузом. Грузом…ответственности или страха? Сейчас понять это было трудно. Он смотрел не на оцепление, а куда-то в темноту залива, сквозь весь этот фоновый шум, и его лицо в мерцающем свете было похоже на потрескавшуюся маску из того самого желтого марсельского камня. Того самого, из которого был построен «Дом с фонтанами». Камень, впитавший века солнца и равнодушия. Теперь впитал и это — горе старого человека, который переживает своих. Переведя взгляд, словно выйдя из оцепенения, он увидел Винченцо и лишь медленно, тяжело и с печалью кивнул в сторону тела, накрытого чёрным брезентом у трапа белоснежной шхуны «Каланка». — Анри, — сказал Лорен одним словом. И этого было более чем достаточно. Это имя для них всегда пахло старой бумагой, сургучом и доверием, которое теперь навсегда смешалось с запахом порта. Это был приговор всему, что они собирались построить. — Ему было семьдесят два. Он возил письма от Фабрицио ещё тогда, когда твой отец и я… — Он не договорил, резко махнул рукой, будто отгоняя нахлынувшие на него воспоминания. Сейчас они были лишними. — Тридцать лет. Тридцать лет он был не курьером, а символом того, что наше слово что-то значит. А теперь его нет. Винченцо подошел чуть ближе. Он молчал, смотря на контуры тела под чёрным брезентом. Ему не нужно было видеть лицо. Достаточно было знать имя. Анри. Тихий старик с кожаным портфелем, который тридцать лет был живым телеграфом между Неаполем и Марселем. Винченцо как сейчас помнил его голос. Голосок старика, всегда одинаково сдержанный, всегда приносивший конверты с тем же неизменным: «От дона Фабрицио, с наилучшими пожеланиями».Эти слова Винченцо слышал с детства, они отпечатались у него в памяти навсегда. И они были такими же привычными, как запах лимонных деревьев в саду отца. Как стук каблуков матери по каменным плитам. Как тихий, убаюкивающий гул вентилятора в жаркий полдень. Анри был частью этого мира. Частью их дома. А теперь этого дома больше не было. Снова. Это была не просто смерть человека. Это было осквернение их связи, их договоренности и доверия, испачканное грязной кровью. — Как? — тихо спросил Винченцо, не узнав собственного голоса. Его голос прозвучал слишком чуждо в этой театральной, полицейской тишине, так. Как не звучал практически никогда. Мафиозо отмахнулся. Сейчас не было нужды акцентировать на этом столько внимания. — Чисто, — сквозь зубы и с злостью, присущей только дону мафии, потерявшему дорогого человека, процедил Лорен. Его лицо, в мигающем свете было похоже на потрескавшуюся, ранее непоколебимую, статую. — Горло. Сзади. Без борьбы. Значит, подошёл знакомый. Или тот, кого он не счёл угрозой. Деньги и часы на месте. Ничего не украли. — он рассуждал сосредоточено, хотя сердце прямо сейчас кровоточило от потери Анри. Лорен повернулся к Винченцо, и в его глазах бушевала не ярость, а леденящее, беспомощное понимание. — Это не грабёж, Винченцо. Это послание нам. Кто-то очень чётко дал понять, что наши старые связи, наши клятвы, наша система — ничего не стоят. По крайней мере нас хотят убедить в этом и показать, что все, что было между нами… теперь перерезано. И мы дали этому произойти, показали свою уязвимость. Мы не должны были допустить этого, понимаешь? Это наша ошибка. В этот момент к ним пробился начальник охраны Лорена, прервав их разговор,мужчина с лицом боксёра-тяжеловеса, но даже он сейчас выглядел потерянным, словно ребенок. — Патрон… Полиция. И… с ними кто-тоеще. Мы его раньше не встречали. Говорит, его прислали вы, месье Лагранж. «Независимый эксперт». Говорит, его зовут Шанс. Лорен нахмурился, будто вспомнив что-то давно забытое, неприятное, но необходимое, как горькое лекарство, а после понимающе, без намека на волнение, кивнул. Взгляд Лорена обратился к Винченцо. Он явно не понимал о ком идет речь — Да. Я звонил… После твоего приезда. На всякий случай. Старая рекомендация от одного швейцарского банкира. Лучший в обеспечении безопасности для… деликатных ситуаций. Наша, как раз такая. Он должен помочь нам разобраться с этим и найти убийцу. Мы не можем это так оставить. —объяснял Лорен, сглотнув вязкий комок, который застрял у него в горле, мешая нормально говорить. Винченцо его понимал. Из-за спины полицейского вышел незнакомый ему человек. И Винченцо на мгновение показалось, что ночной воздух сгустился, оформившись в человеческую фигуру. Он не вышел из темноты, наоборот, он явился из нее, как получившая собственное обличие тень. Это было так завораживающе, что Мафиозо почти ахнул, но вовремя сдержался, вспомнив, где он и с кем находится. Такие люди, как он, не приходят. Они появляются. Материализуются из пустоты, которую сами же и создают вокруг себя. И каждый раз это выглядит, как представление на немой сцене. Шанс. Он был одет в тёмный, матовый, почти чёрный костюм, но не деловой, а какой-то… технический. Без лишнего кроя, без блеска. Ткань поглощала свет, а не отражала его. Это было не для красоты. Для незаметности. Он был не высок и не низок, не худ и не строен. Он был средних во всём параметров. Лицо — правильных, но ничем не выдающихся черт. Светлые,пепельно-блондинистые, коротко стриженные волосы. Черты, которые забываются через секунду после того, как отводил взгляд. Такие лица рисуют в полицейских фотороботах, когда свидетель говорит: «Не помню, обычный человек». И это «обычный» — его главное оружие. И только глаза… Они были не того ледяного серого цвета, как у Килиана. Они были светло-карими, почти медовые, и в них не было ни капли эмоции. Ни любопытства к смерти, ни отвращения, ни профессионального азарта. Там была идеальная, кристально чистая и спокойная пустота. Такая, какая была присуще только глубоководным рыбам или очень дорогим камерам наблюдения. Или людям, которые давно перестали быть людьми, в привычном понимании этого слова. Он смотрел, но не видел — он сканировал и оценивал. Словно камера или рентгеновский аппарат. Он подошёл, кивнул Лорену, взглядом скользнул по Винченцо — быстрая, оценочная фиксация в памяти, как у прибора. Мафиозо почувствовал непривычный холодок, прошедший по его коже, но он был таким же внезапным и быстрым, словно быстрый порыв прохладного ветра. Шансу не понадобилось и минуты, чтобы произвести оценочный осмотр, — и обратился к Лорену. Голос был ровным, средним по тембру, с едва уловимым, стёртым акцентом. Казалось, он нарочно стёр с него все признаки происхождения. — Месье Лагранж. Мои соболезнования.Разрешите приступить. — Его голос был четким, без намека на горечь от смерти знакомого его заказчика, он даже не пытался играть, все его соболезнования — глупая, но обязательная в его деле формальность. В его словах слышался профессионализм, его ценили явно не за ненужные в их деле эмоции, а то, насколько хорош он был в своем деле. Прекрасно. — Это Винченцо Росселини, — сказал Лорен, представив парня рядом с собой. В его голосе слышалась просьба, возможно приказ о передачи эстафеты, которую он сам нести уже не мог. — Он… в курсе всего. Работайте вместе. Надеюсь на вас — попросил мужчина, признавшись в своей слабости. Что… в их мире было ошибкой, показать кому-то слабость — значит, обречь себя на предательство, но… им двоим, Лорен, кажется, доверял, а потому, признался и встал чуть поодаль от них. Он больше не мог выносить этой давящей обстановки. Шанс перевёл на Винченцо тот же пустой, фиксирующий взгляд. Не «приятно познакомиться». Не «сочувствую». Ничего. Просто взгляд. Взгляд, который измерял, взвешивал, каталогизировал. Взгляд, после которого чувствуешь себя не человеком, а экспонатом в музее, который оценивает критик со всех сторон. Досье с живыми глазами, по-другому и не скажешь. — Шанс, — представился он. Одно слово. Как серийный номер, как неоспоримый факт. Или диагноз неизлечимой болезни. Даже не пояснил, что это «Шанс», имя или…может позывной? — Что вы уже видите? — спросил Винченцо, заставляя голос звучать ровно, нейтрально, сквозь несвойственный ему ком тошноты в горле. Анри тоже был не просто расходным материалом для него, а человеком, в этом странном подпольном мире. Аналитический ум Винченцо, отточенный годами паранойи, уже выстраивал цепочки, но ему было необходимо услышать его версию, версию профессионала. Услышать и сравнить, чтобы прийти к общему выводу. В груди всё сжималось от этого спокойствиясобеседника. Оно было неестественным, странным. Безупречно неестественным. Это вызывало подозрения. Шанс медленно обвёл взглядом место. Его движения были экономичными, лишенными суеты. Он смотрел не на тело, а на то, что было вокруг него, отмечая мелочи, на которые многие, при первом взгляде не обращали внимания. Причал, шхуну, полицейских, тёмную воду. Он читал это место как открытую книгу, будто бы он был ее автором, а потому знал все и не сомневался в своих знаниях. — Место выбрано не для сокрытия, а для демонстрации, — начал он тихо, почти себе под нос, будто размышляя вслух, диктуя отчет самому себе. — Убийца знал расписание «Каланки», она уходит на техобслуживание завтра утром. Знал маршрут жертвы, господин Анри каждую среду забирал почту у капитана для семьи. Знал, что здесь нет рабочих камер наблюдения, только декоративные. Это не импульс, вызванный эмоциями. Нет. Это чья-то хорошо спланированная операция, показушная демонстрация. — Он сделал паузу и добавил, наконец посмотрев прямо на Винченцо, и в его пустых глазах мелькнул холодный отсвет аналитической мысли, как свет от экрана компьютера в тёмной комнате. — Первый вопрос не «кто». Первый вопрос — кому была выгодна эта демонстрация? Кому нужно было показать, что канал связи между Неаполем и Марселем… перерезан?Как вы думаете, Винченцо? Услышав свое имя из уст этого Шанса, Винченцо почувствовал, как потерял дар речи, не в силах вымолвить и слова. До этого, все, что говорил Шанс звучало без особых эмоций, отчетом, а его имя… Он произнес по-особенному, иначе. Это выбивало из колеи. Шанс озвучил то, о чём они оба думали. Но из его уст это прозвучало не как гипотеза, догадка, а как вывод, сделанный машиной. Бесстрастно. Неоспоримо. И в этом была хитрость — он не предлагал ответа. Он лишь указывал направление, намекал. И это направление неизбежно вело к мысли: предатель среди своих. — Албанцы? Новая Каморра? — пробурчал подключившийся к их диалогу Лорен, но в его голосе не было веры, только отчаяние. — Возможно, — легко согласился Шанс, не став спорить. — Но это слишком… прямолинейно и театрально для профессионалов такого уровня. Это больше похоже на провокацию. Чтобы посеять семя сомнения. Чтобы вы, — его взгляд скользнул от Лорена к Винченцо и обратно, — посмотрели друг на друга и увидели не союзников, а потенциальных предателей, угрозу. Это их основная цель убийства Анри.— Он снова посмотрел на Винченцо, и в этом взгляде было что-то… испытующее. Будто он ждал его реакции. Оценивал. Винченцо почувствовал, как по спине побежал тот самый колючий холодок, знакомый с первой встречи в «Доме с фонтанами». Не от ночного ветра. От этого взгляда. От этой безупречной логики, которая была похожа на идеально заточенный нож. И теперь он был острее, от мысли, которая пришла внезапно и ясно: Этот человек говорит правду, он не задаёт вопросов, на которые не знает ответа. Он направляет. С самого начала. И именно эта правда, своего рода искренность, делала его опаснее любой лжи. Этот человек был гением. — Что будем делать? — спросил Лорен, и в его голосе впервые за вечер прозвучала растерянность и беспомощность не босса, а стареющего отца. Он беспокоился, может… даже боялся. Шанс достал тонкий, матово-чёрный планшет. — Я проанализирую все данные по логистике, персоналу, доступам. Господин Росселини, — он обратился к Винченцо, и это прозвучало как холодный, чёткий приказ, лишённый даже намёка на просьбу, — вам нужно составить полный список всех, кто в Неаполе и Сицилии знал о маршруте Анри. И всех, кто мог быть против вашего союза с семьёй Лагранж. Любая мелочь. Встречаемся завтра в девять утра в вашем отеле. Обсудим пересечения. Он не спросил «удобно ли?», «согласны?». Он информировал, ставил перед фактом. И, отдав распоряжение, развернулся и растворился в ночи так же бесшумно, как появился, оставив за собой не запах, а ощущение вакуума, который он только что занимал. Лорен тяжело вздохнул, глядя ему вслед. — Странный человек. Но говорят, гений. А нам сейчас нужен гений, а не друг. — говорил Лорен, как факт, и Мафиозо был полностью с ним согласен. Это была вынужденная мера… Винченцо молчал, посмотрев вслед удаляющейся в тени фигуре. В воздухе пахло смертью, ложью и… кофе. Откуда-то донёсся знакомый горьковатый аромат. Он обернулся — никого. Может, ему почудилось? На фоне недосыпа или волнения. Но Винченцо знал: такие вещи не чудятся. Они приходят, чтобы остаться, чтобы намекнуть на что-то, на что без таких вещей сам не догадаешься. Он перевел взгляд, вернув его на чёрный брезент, за которым лежал старик Анри, а думал о пустых, медовых, почти медныхглазах, которые видели всё и ничего не чувствовали. Шанс не просто знал. Шанс был частью этого. Не убийца — нет. Что-то другое. Что-то, что стояло над схваткой и смотрело на неё сверху, как смотрят на муравейник, в который ткнули палкой. Он не расследует. Он управляет. Управляет нами, нашими подозрениями, ходом этой игры. И делает это так безупречно, что даже не пытается это скрыть… — Я сделаю этот список, — сказал он Лорену, чтобы немного успокоить его, но думал уже совсем о другом. О пустых глазах, которые видели слишком много. И о том, что игра, в которую он ввязался, только что сменила правила. И, возможно, ведущего. На обратном пути в машине царила тишина.Не та приятная, которая была сегодня вечером, когда Мафиозо вспоминал о своем детстве, а холодная, гробовая. Марко не спрашивал ни о чём, чувствуя бурю, он знал, что Винченцо сейчас слишком напряжен, слишком обеспокоен и его мысли были заняты другим. Аналитический ум не давал ему так просто отпустить эту ситуацию. Он должен был как можно скорее догадаться обо всем. А пока, Винченцо лишь задумчиво смотрел в окно на уходящий порт, и на пробегающие огни Марселя. уже снова холодные и пустые, и думал лишь об одном: Чей-то первый ход сделан. Теперь, в их игру незаметно вошел «Независимый эксперт», который только что без единого вопроса, без единой эмоции показал, что знает эту странную игру лучше всех за столом. И это было страшнее, чем тело Анри на причале. Где-то вдалеке, над морем, ударил гром. Первый за всю беспокойную ночь, как вестник чего-то плохого. Как будто небо наконец отозвалось на выстрел, которого никто не слышал. Где-то в городе били колокола. Будто отмеряя время до следующего удара.