Теория Вероятности. Альфа Версия!

Винченцо Росселлини больше не смотрел на порт Палермо с тревогой. Теперь он смотрел на отчёты. Толстые, чистые, понятные, цифровые папки на экране его ноутбука. Прибыль выросла на сорок процентов за последний месяц. Конфликтов — ноль. Случайных смертей — ноль. Всё было чисто, тихо и… бесчеловечно безупречно. Даже… как-то подозрительно. Как будто его криминальная империя прошла курс дорогого, швейцарского оздоровления и потеряла по дороге последние следы хаоса, из которого когда-то родилась. Удивительно. Иногда, по ночам, Винченцо ловил себя на мысли, что скучает по тому хаосу. Не по крови. Не по страху. Этого и так хватало на протяжении всей его жизни. А по той остроте, с которой он чувствовал каждую минуту жизни. По Марселю, где каждый день мог стать последним. По человеку, который сделал эти дни… другими. Дверь в его кабинет открылась ровно в двадцать один час ноль ноль, как всегда. Без стука. Шанс вошёл, неся в руках не оружие, а два фарфоровых кофейных чашечки на маленьком подносе. Аромат свежесваренного, горького эспрессо разлился по комнате, перебивая запах старой кожи и сигарет — единственное, что напоминало о времени до него. Год назад Винченцо вздрагивал от этого звука открывающейся двери. Год назад он ещё проверял, заряжен ли пистолет в ящике стола. Теперь он просто поднимал голову и смотрел. Смотрел, как Шанс ставит поднос, как поправляет рукав, как его взгляд на секунду задерживается на лице Винченцо — ровно на ту долю секунды дольше, чем требовала протокольная вежливость. — Ваши албанские «партнёры» прислали цветы, — голос Шанса был ровным, без интонации, как всегда. Он поставил чашку перед Винченцо с таким же точным, выверенным жестом, как когда-то поправлял ему галстук в Марселе. — Букет белых лилий. Очень трогательно. Их логистическая фирма в Дурресе объявила о банкротстве сегодня в полдень. Как и планировалось. Винченцо взял чашку, почувствовав идеальную, обжигающую тепло её глазури, и улыбнулся уголками губ. Он не спрашивал, как. Он уже год не спрашивал, как. Он получал только результаты. И привык к тому, что самый опасный человек в его жизни стал единственной неизменной константой в ней.И… почему-то это больше не пугало Винченцо. Самый опасный человек в его жизни и самый… близкий. Настолько близкий, насколько Шанс вообще мог быть близок. Настолько, насколько Винченцо позволял себе верить. И честно, все это до сих пор казалось Винченцо лишь глупой иллюзией, которую он себе придумал. Но каждый раз видя Шанса у себя в кабинете с неизменными положительными отчетами о делах, Винченцо приятно осознавал, что все это было на самом деле. От этого на душе становилось спокойнее. — А Лорен? — спросил спокойным голосом Винченцо, отпивая глоток, чувствуя, как горло приятно обжигает свежесваренный кофе. Идеально. Как и всё, что касалось Шанса. Слишком идеальным, чтобы не чувствовать под этим лёгкий привкус тоски. — Отправился в свой новый винный погреб в Провансе. На постоянное проживание. Доволен, как слон. Его доля поступает на счёт ежемесячно, он видит цифры, верит, что всё ещё у руля, хотя давно знает, что это не так. Он совсем не изменился. — Шанс сел в кресло напротив, его собственная чашка осталась нетронутой на столе. Он никогда не пил при Винченцо. Он всегда просто наблюдал. Его взгляд был тяжёлым и лёгким одновременно — как прикосновение, которое ты чувствуешь кожей даже через одежду. — Его старые связи… переподписаны. На вас. — А ты? — спросил заинтересованно Винченцо, не поднимая глаз. — Твои старые связи? Шанс замер. На секунду — всего на секунду. Потом уголок его губ дрогнул в усмешке. — Мои старые связи, — начал он, — больше не имеют значения. Я переподписал их. Тоже на вас. Они сидели в тишине. Не враждебной. Не дружеской. Это была тишина идеально отлаженного механизма, где каждый винтик знает своё место. И тишина двух одиноких айсбергов, плывущих в одном течении, никогда не соприкасаясь, но чувствующих холодное присутствие друг друга. Винченцо смотрел на тёмную жидкость в чашке и думал о том, как много они не говорят. О том, как много оставлено между строк. О том, что этот человек, который сейчас сидит напротив и не пьёт кофе, когда-то убивал ради него. Лгал ради него. Рисковал ради него. И до сих пор не произнёс ни слова о том, что было в тот день в Зелёном салоне. Ни слова о том, что Винченцо сказал ему тогда. Ни слова о том, что они оба знают, но не решаются назвать. — Крёстный звонил, — начал вдруг Винченцо, снова глядя на тёмную жидкость в чашке, внимательно рассматривая ее. — Хвалил. Говорит, что я наконец-то «вырос». Спрашивал, кто мой новый консильери. Умный, говорит, чертовски умный парень у тебя, Винченцо. Шанс позволил губам изогнуться на миллиметр. Это не была улыбка, это было чистой воды удовлетворения от правильно выполненной работы и услышанных приятных слов, которые теперь Шанс воспринимал не как простую вежливость, а как признание от члена семьи Росселини, которые стали ему чем-то большим с того самого дня. — Вы же ему не ответили, я прав? — Я сказал, что нанял хорошего бухгалтера, — Винченцо поставил чашку с характерным звоном фарфора, который был единственным громким звуком за весь вечер. — Он рассмеялся. Сказал: «Береги его, сынок. Такие бухгалтеры на вес золота». Кажется, он догадывается о чем-то, но… специально не говорит, это в его стиле. Фраза повисла между ними, обретя двойное дно. «Береги». Не «используй». Не «контролируй». Береги. Ещё одна пауза. Шанс склонил голову, и свет от лампы упал на его светлые ресницы, сделав его на мгновение не призраком, каким он казался до их встречи, а просто человеком — уставшим и невероятно далёким, каким он был лишь изредка, находясь рядом с Винченцо. — Твой дядя необычайно умен, познакомь нас как-нибудь лично, уверен, мы легко с ним найдем общий язык. А… что ты ему ответил? — спросил с интересом Шанс, внимательным взглядом смотря на Винченцо, и почему-то он услышал в словах Шанса вопрос, спрятанный между слов: «Что я для тебя?» — Я сказал, — Винченцо поднял на него глаза, столкнувшись со взглядом Шанса, — что он прав. И что я последний дурак, если отпущу такого человека. Шанс смотрел на него. Долго. Пристально. И в его глазах, в этих медовых глазах, которые когда-то были пусты, как космос, появилось что-то, что Винченцо научился узнавать. Не благодарность и не привязанность, а что-то более глубокое. Что-то, что не требует слов.Не для них. — Завтра в десять утра у вас встреча с мэром. Тезисы и отчёт по его… увлечениям уже у вас в почте. Но ему стоит быть сговорчивым. В одиннадцать — звонок с нашими людьми в Марселе. Всё подготовлено. — продолжил спокойно Шанс, переключившись, как это называл Винченцо, в «рабочий режим». Он встал, чтобы уйти. Его работа на сегодня была сделана и в некотором роде даже перевыполнена.  И Винченцо, как всегда, почувствовал странное нежелание отпускать Шанса обратно в темноту, которая была его единственным настоящим домом, чтобы увидеться с ним завтра вновь, когда солнце снова будет над горизонтом. Но сейчас, в эту секунду, Винченцо заметил то, чего не замечал раньше. Шанс уходил медленнее, чем это происходило обычно. Его шаги были чуть тише, ровнее. И перед тем, как взять ручку двери, он на секунду замер. Будто чего-то ждал, будто на что-то надеялся, будто что-то держало его здесь, в этой комнате, где уже так привычно пахло свежим кофе и старой кожей. — Шанс, — Винченцо остановил его, как Шанс того и хотел, и не поднимая головы, спросил. — Зачем? Вопрос повис в воздухе. Не «зачем ты это делаешь?». А «зачем ты всё ещё здесь?». Зачем этот гений, который мог бы купить себе остров и исчезнуть, каждый вечер приносит ему кофе и отчёты? Зачем он впускает его в свою святая святых — в эту тишину, где нет места даже для тени? Шанс обернулся на пороге. Его светлые глаза, в которых несколько минут назад плескалось что-то похожее на усмешку, в полумраке казались совершенно пустыми и невероятно глубокими одновременно. Они поймали взгляд Винченцо и удержали его на секунду дольше, чем должны были. — Ты знаешь ответ, — тихо сказал Шанс, смотря в глаза Винченцо. — Ты всегда знал. — Потому что шахматы интересны только тогда, когда на другой стороне доски сидит достойный игрок, — произнёс он, и в его голосе, проскользнула не привычная сталь, как это было на переговорах, а что-то похожее на усталую теплоту. — А бухгалтерия, дон Росселлини, — это скучно. Удачи с мэром. Дверь закрылась беззвучно. Но запах его кофе, его присутствия, его опасности — остался, смешавшись с воздухом кабинета навсегда. Винченцо долго смотрел на закрытую дверь, размышляя о чем-то своем. Потом перевёл взгляд на нетронутую чашку Шанса. Она остыла. Как и всегда, ведь Шанс никогда не пил кофе вместе с ним у него в кабинете, только всегда внимательно наблюдал. И Винченцо вдруг подумал: а что, если однажды Шанс возьмёт чашку? Что, если однажды он перестанет наблюдать и просто будет рядом, всегда? Он усмехнулся своим мыслям. Глупость. Какая же глупость. Шанс не изменится. Не должен. Потому что, если он изменится — исчезнет та грань, которая держала их вместе. Та самая, которую Винченцо так боялся пересечь. Винченцо остался один. Он потянулся к нижнему ящику стола, где лежал тот самый ключ от цюрихского сейфа Цюрихский сейф — отсылка к швейцарским банкам, традиционным хранилищам капиталов криминальных структур. Ключ — символ власти, доверия и неразрывной связи между Шансом и Винченцо.. Он никогда не проверял, что в нём. Он боялся? Нет. Он понимал. Этот ключ был не доступом к информации. Это был символ. Символ того, что его власть, его успех, его новая, безупречная жизнь — покоится на фундаменте, который в любой момент может исчезнуть, как исчезает в темноте шаг Шанса за дверью. И символ чего-то ещё: неразрывной связи, которая сильнее договора, опаснее вражды и глубже, чем он готов был признать. Раньше, в Марселе, он думал, что это — сделка с дьяволом, о которой опасно даже думать, что уж говорить о соглашаться. Что Шанс — это цена, которую он платит за власть. Теперь он знал: Шанс — это не цена. Это с самого начала был выбор. Выбор, который он сделал в Зелёном салоне, когда протянул руку. Выбор, который он подтверждает каждый вечер, когда не спрашивает «как». Выбор, который он делает снова и снова, оставляя ключ в этом ящике нетронутым. Он был королём. Но королём, который каждую ночь помнит, что шахматист, поставивший его на трон, в любой момент может начать новую партию. И королём, который, закрывая глаза, видит не цифры прибыли, а профиль на фоне дверного проёма и слышит тихий голос, говорящий о шахматах. И это знание было самой надёжной клеткой и самой сильной гарантией его безопасности. И его единственной, невысказанной слабостью, о которой знал он, и… кажется, не желал ей пользоваться. Но теперь, в этой слабости, было что-то ещё. Что-то, чего он не замечал раньше. Тепло. Тихая, невысказанная благодарность, ичувство, которое он не решался назвать вслух, но которое грело его в те ночи, когда отчёты и цифры больше не могли согреть. Он закрыл ящик. На экране ноутбука горели зелёные цифры прибыли, график шел в верх. Всё было идеально. Слишком идеально, чтобы быть правдой. И слишком одиноко, чтобы быть тем самымсчастьем. — Но, может быть, это и есть настоящее счастье? — подумал Винченцо, глядя на остывшую чашку Шанса, рассматривая в ней будто бы посветлевший напиток. — Не громкое, не яркое. Тихая уверенность, что завтра в девять вечера дверь откроется. Что кто-то принесёт тебе кофе. Что кто-то, кто умеет считать вероятности, выбрал тебя. Он усмехнулся. Все еще слишком идеально и одиноко, но теперь, в этом одиночестве, было не пусто.