Теория Вероятности. Альфа Версия!

Тишина была тяжёлой, липкой, как кровь, медленно растекающаяся по паркету между ними. Часы на камине продолжали свой безучастный отсчёт, разрезая ходом стрелки возникшую тишину в салоне, будто ничего не случилось. Будто человек, чья жизнь только что оборвалась на полу, не был ничьим сыном. Ничьей ошибкой. Ничьим концом. Винченцо смотрел на Шанса. Он смотрел и не мог понять. Не мог собрать разрозненные куски в единую картину. Не мог заставить свой выточенный годами паранойи ум выдать вердикт. Потому что всё, что он знал об этом человеке, всё, во что он позволил себе поверить, только что рассыпалось в прах. И вновь собралось. — Зачем? — повторил Винченцо. Голос был чужим, хриплым, будто он не говорил несколько дней. — Зачем ты это сделал? Шанс медленно убрал пистолет в кобуру под пиджаком. Движение было плавным, почти ленивым, как у человека, который только что выбросил пустую сигаретную пачку в урну. Не драма. Не финал. Просто завершённое дело. Он не торопился с ответом. Посмотрел на Лорена — тот стоял у стены, беззвучно, с лицом, превратившимся в серую маску. Живой, но уже не здесь. Потом перевёл взгляд на тело Килиана. Кровь уже перестала растекаться, образовав тёмную, почти чёрную лужу, отражавшую люстру на потолке. Красиво. Мертво. — Ты знаешь ответ, — наконец сказал Шанс. Голос был ровным, но в нём не было той ледяной, пустой бесстрастности, к которой Винченцо успел привыкнуть. Что-то изменилось. Сломалось. Или, наоборот, встало на место. — Нет, — Винченцо шагнул вперёд. Не угрожающе. Он просто больше не мог стоять на месте. — Я не знаю. Я думал, что знаю. Я думал, что ты… — он замолчал, сжав челюсть. Слова застревали в горле, как осколки. — Что я был твоим союзником? — закончил за него Шанс. — Что я приносил тебе кофе не по расписанию, а потому что хотел? Что я смотрел на тебя дольше, чем требовала вежливость, потому что ты мне… интересен? Каждое его слово было точным, как удар скальпеля. Винченцо почувствовал, как внутри что-то сжимается. От того, что Шанс говорит это вслух. От того, что это — правда. Часть правды. Которую он так боялся себе признать. — Я не знаю, что из этого было правдой, — тихо сказал Винченцо. — Я не знаю, было ли что-то из этого правдой. Ты сказал Килиану, что работал на него. Что убил Анри. Что убил Элоизу. Что ты всё это время был его инструментом. А потом ты застрелил его. И я не понимаю… — голос сорвался. Он замолчал, перевёл дыхание, заставил себя выровнять его. — Я не понимаю, что из этого — игра. А что — нет. И кто ты на самом деле. Шанс смотрел на него. В его глазах, в этих странных, медовых глазах, которые Винченцо научился читать раньше, чем признался себе в этом, больше не было пустоты. Была усталость. Было что-то, похожее на сожаление. И было что-то ещё — что-то, что делало его человечным. Живым. Уязвимым. — Садись, — сказал Шанс. Не приказ. Приглашение. Он кивнул на кресла у камина, те самые, где они с Лореном обсуждали будущее, которое теперь никогда не наступит. — Это долгий разговор. Винченцо не двинулся с места. — Я не хочу сидеть. Я хочу правду. — Ты её получишь, — Шанс медленно опустился в одно из кресел. Не потому, что хотел казаться расслабленным. Потому что устал. Впервые за всё время их знакомства Винченцо видел его уставшим. По-настоящему, человечески уставшим. — Но сначала посмотри на Лорена. Ему нужно пару минут, пока мы разговариваем. Винченцо обернулся. Лорен стоял всё там же, у стены, и его лицо было лицом человека, который только что потерял всё. Нетолько своего сына и наследника. А иллюзию. Иллюзию того, что его жизнь вообще имела смысл, что его кровь была не отравлена, что его империя переживёт его. Теперь у него не было ничего. Теперь все, что он делал, потеряло какой-либо смысл. — Лорен, — тихо сказал Винченцо, немного виновато. Будто бы он мог что-то изменить сейчас... — Мы… — начал было Мафиозо, но его тут же прервали. — Не надо, — голос Лорена был сухим, кажется, Винченцо никогда не слышал, чтобы он звучал так… — Не надо меня утешать. Не надо говорить, что это было необходимо. Я знал. Я все знал. Я знал, что он… — старший и уже единственный Лагранж не договорил. Его рука, тяжёлая, сильная рука с перстнем на мизинце, дрогнула. — Я просто не хотел в это верить.Никогда. Я думал, если не верить — то не случится. Я… просто глупый старик. Он медленно перевёл взгляд на Винченцо. В его глазах не было обвинения. Только пустота, такая же, как в глазах Шанса, когда они встретились впервые. Только теперь Винченцо знал: за этой пустотой — больутраты. А за пустотой Шанса — что? — Я оставлю вас, — сказал Лорен. Его голос был твёрдым, решительным, но будто сквозь воду. — Мне нужно… мне нужно позвонить. Сделать распоряжения. Я… не буду вас отвлекать. Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и они остались вдвоём. В комнате, где на полу лежало бездыханное тело молодого наследника. В комнате, где пахло порохом, кровью и концом всего, что они строили, предвещающим что-то хорошее — Ты мог бы не убивать его, — сказал Винченцо без упрека, словно констатировал факт. — Мог, — согласился легко Шанс. — Он бы сел в тюрьму. Или Лорен бы отмазал его и заточил бы в своём винном погребе до конца дней. А может он бы закрыл на это глаза или предпринял что-нибудь другое, я не знаю, Винченцо. Но… он точно бы ненавидел меня, ведь я не выполнил то, о чем мы договаривались. Он ненавидел бы тебя и жил бы с мыслями отомстить тебе за все. Он ненавидел бы и своего отца, за то, что он не позволил бы делать Килиану все то, что он хочет. И каждый день, каждый час своей жизни он бы искал способ отомстить. Нам всем. Возможно… у него это бы и вышло, мы не можем сейчас точно сказать. Но его душа, рассудок, были бы переполнены жаждой мести и ненависти, не только к нам, но и к всем тем, кто попытался бы нарушить его планы, как это сделали мы. — Шанс поднял на Винченцо спокойный, но такой усталый взгляд. Сердце Винченцо пропустило удар. Шанс устал, не меньше его самого… — Ты готов был бы жить с этим? Готов был бы к тому, чтобы через десять лет, когда ты забудешь его имя, какой-нибудь наёмник вошёл в твой дом и перерезал горло твоим людям? Потому что Килиан был бы готов. Он был из тех, кто не прощает мелочи, а такое… уж тем более не простил, никому бы из нас. Но тебе бы начал мстить первому. Винченцо молчал. Потому что Шанс был прав. Во всем. Потому что Килиан, живой, был бы раковой опухолью, которая рано или поздно вышла из ремиссии, и вернулась бы, чтобы уничтожить всё. И Лорен знал это. Он знал, но не смог бы поднять руку на сына.Никогда. Ведь сын — последнее, что у него осталось. — Ты сделал это за него, верно? — тихо задал вопрос Винченцо. — За Лорена. Чтобы ему не пришлось этого делать самому. Он бы… возможно, никогда бы и не решился. — Я сделал это не только за него, я сделал это за нас, — поправил Шанс. — За то, что мы строили. За то, что ещё можем построить. И за наше спокойствие. Килиан был ошибкой. Ошибкой, которую нужно было исправить. Я просто… не хотел, чтобы ты пачкал руки. Поэтому, с этим я должен был разобраться сам. Я не хотел впутывать тебя во все это. Винченцо медленно опустился в кресло напротив. Не потому, что поверил. Потому что ноги больше не держали.Образовавшуюся тишину нарушил тяжелый выдох. — Ты убил их, — сказал он. И это снова было не вопросом. — Анри. Элоизу. Ты убил их. Килиан сказал правду. Я прав? Шанс не отвёл взгляда. Смотрел решительно, с вызовом, как умел. — Да. — Почему? Зачем ты это сделал? Я до последнего не хотел верить, что ты вообще был как-то причастен к этому. Потом не верил, что ты мог убить их всех. Поэтому… Шанс, почему? — Потому что так было нужно, — Шанс говорил спокойно, без оправданий.Признавался так, будто был подсудимым на суде. И этот суд был самым важным, ведь судьей тут был Винченцо, а на кону —его доверие. — Чтобы Килиан поверил, что я его инструмент и просто выполняю свою работу. Он должен был убедиться, что все идет гладко, чтобы в конце, я подставил его. И чтобы Лорен понял, что без тебя ему не выжить. Что ваш союз — это не ошибка, а единственный выход для него. Чтобы ты… — он сделал паузу, немного помедлил и на одном выдохе произнес, — чтобы ты увидел, что здесь некому доверять. Некому доверять, кроме меня. Винченцо почувствовал, как внутри поднимается волна — не гнева, не ярости, чего-то другого. Чувства, которое он не мог назвать или правильно описать.Предательство? Нет. Он с самого начала знал, что Шанс опасен. Знал это с первой встречи. Он просто позволил себе забыть или… не обращать на это внимание, ради своего спокойствия, ради веры в то, что он может хоть кому-нибудь довериться здесь, даже если этим кто-то был Шанс. — Ты мог бы сказать мне, — тихо сказал Винченцо, слыша, как его голос предательски дрогнул. — Ты мог бы просто предупредить меня. Мог сказать мне, и, возможно, мы что-нибудь все-таки придумали бы. — Какой, например? — Шанс наклонился вперёд, оказавшись чуть ближе к Винченцо, и в его глазах впервые появилось что-то живое. Что-то почти… человеческое. — Скажи мне. Какой другой способ заставил бы Килиана раскрыть себя? Какой другой способ дал бы нам его дневник, его признание, его пистолет в руке в присутствии отца? Какой другой способ, Винченцо? Если бы такой способ был, я бы не стал поступать так, как я в итоге поступил, все это — было необходимо для того, чтобы Килиан раскрыл себя, Винченцо. Иначе, у нас на руках не оказалось бы точных доказательств его виновности.Иначе, Лорен бы никогда в жизни не смог принять то, что его сын оказался таким. Он встал. Подошёл к окну, встал спиной. Свет падал на его лицо, и Винченцо видел каждую чёрточку. Видел, что Шанс — не безликий персонаж, каким казался ему раньше, а… просто человек, который научился быть им, чтобы выжить в этом мире. — Я убивал людей, — сказал Шанс тихо. — Неоднократно. Много лет. Для тех, кто платил. Для тех, кто имел власть. Для тех, кто просто хотел, чтобы проблема исчезла. Это было единственное. В чем я был по праву хорош, по началу, я просто подрабатывал таким образом, что-то вроде подработки курьером, у обычных людей. Я думал, что это ненадолго, а потом это стало моей работой. В это дело меня привел один человек, очень долго, с перерывами, но я работал на него. Он научил меня основам этого бизнеса, был поддержкой в трудные по финансам времена, он дал мне имя, которое я теперь ношу. Он дал мне цели, которые я выполнял, мои первые заказы тоже были от него. Он был тем, кто ни разу не упрек меня в моих методах убийства. По началу я боялся убивать сам, создавал лишь ситуации, способствующие этому. — рассказывал Шанс, большую часть монолога смотря в пол, а потом поднял взгляд на Винченцо, смотря ему прямо в глаза. — Он не ругал меня, даже… хвалил и за такие гуманные методы повышал гонорар, говорил другим своим людям учиться, чтобы научиться убивать так, как делал это я. И… в конце концов, он дал мне свободу. Последний контракт, и я стал свободным агентом. Я могидти куда захочу. Мог стать тем, кем сам захочу. Я мог делать только то, чего хотел именно я. И хоть он и без того не ограничивал меня так сильно, в действиях, в свободе, но порой, жесткие рамки былипопросту необходимы. Издержки… профессии. — Шанс замолчал, и в этой тишине молчания Винченцо услышал то, что Шанс не сказал вслух, но имел в виду... — Я… всегда думал, что это всё, что я умею. Я думал, что это всё, что я есть. Чей-то инструмент. Простой наёмник. Чья-то тень… Он повернулся. Теперь свет упал на его лицо совсем иначе, и Винченцо наконец увидел то, что пряталось за этой пустотой, которую олицетворял Шанс. Усталость. Отчаяние. И что-то, похожее на надежду. Слишком хрупкую, чтобы в неё верить, но в то же время и живую, чтобы отрицать. — Килиан вышел на меня сам, предложил работу. Я согласился, по началу, потому что это было просто, я хотел окончить карьеру в этой стране удачным делом, с которым бы я быстро покончил. Но… прочитав контракт, цели, ради чего меня вообще заказали, меня кое-что заинтересовало. Не деньги. У наемников такого уровня денег достаточно. Не власть. — он посмотрел на Винченцо, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку. — Ты. Он сказал: «Присмотрись к этому итальянцу. Он может стать проблемой». Я присмотрелся… и понял, что ты — не проблема. Ты — ответ. На вопрос, который я никогда не умел задавать, или просто не хотел этого. — И… какой же вопрос? — тихо спросил Винченцо, и в его голосе слышалась хрупкая надежда. Шанс усмехнулся — едва заметно, только уголками губ, а Винченцо уже был удивлен этому. — Куда идти, когда станешь свободным. Я думал, что просто исчезну. Растворюсь. Стану никем. Меня посещали мысли, что я наконец начну жить спокойную жизнь, изредка буду брать несложные дела, развлечения ради. Может быть… я бы устроился по профессии на работу. Но это было все не тем, не то, чего мне хотелось все это время на самом деле. А потом я увидел тебя. И понял, что… — он сделал паузу, подбирая правильные слова. — Что я не хочу быть никем. Что я не хочу остаться пустотой или жить спокойной жизнью, как простой человек. Я понял, что хочу быть тем, кто останется рядом с тобой. Как помощник, как друг, а может как неприятель, но обязательно с тобой. Винченцо почувствовал, как по телу пробежал табун мурашек. Шанс говорит это все, так… искренне и открыто. Он раскрывает перед ним свою душу и это было неожиданно прекрасно. — Ты приехал в Марсель, — сказал Винченцо уверенно, выждав паузу. Сейчас он не должен был терять самообладание. Не здесь… не тогда, когда Шанс рассказывает о себе. — Не потому, что Килиан тебя нанял. А потому, что он дал тебе выход на меня, верно? Ты ведь… именно поэтому оказался здесь и сейчас говоришь со мной. — Да, — Шанс уверенно кивнул. — Я хотел понять. Хотел увидеть, как ты думаешь, мыслишь. Как принимаешь решения. Как сомневаешься. Как выбираешь. Я хотел быть рядом, когда ты найдёшь ответы. Потому что… — он запнулся. Впервые за всё время их знакомства он запнулся. У Винченцо перехватило дыхание. — Потому что ты был первым и единственным человеком, который заставил меня поверить в то, что я могу быть чем-то большим. Чем просто убийцей или наемником. Винченцо молчал. Долго. Он неотрывносмотрел на Шанса — на человека, который убивал, предавал, манипулировал. Который спас его. Который стоял сейчас перед ним, беззащитный, как никогда. — Ты мог бы сказать мне, — повторил онснова. И в его голосе не было обвинения. Была лишь усталость, бесконечная боль: от предательства во благо его спокойствия, от произошедшего в целом. И что-то, что он так долго не позволял себе чувствовать.Наверное… с тех пор, как его семью настигла гибель отца. — Ты мог бы сказать мне раньше. Я бы… — Винченцо не дали продолжить. — И… что бы ты сделал? — Шанс посмотрел на него. В его глазах снова не было привычной пустоты. Там был лишь страх. Страх того, что его не поймут и отвергнут. — Я думал над этим, Винченцо, и каждый раз после того, как я призвался тебе во всем этом, ты меня отвергал. — говорил Шанс, и Винченцо на мгновение показалось, что привычно ровный голос Шанса дрогнул. — Ты бы не позволил мне убить их. Ты бы позволил мне войти в дом Лорена, зная, что я несу смерть. Ты бы позволил мне стать твоим союзником, зная, что мои руки по локоть в крови. Винченцо, ты бы никогда мне этого не позволил. Просто потому… потому что ты — другой. Ты — тот, кто платит по счетам. Даже когда счета выставлены чужими руками. В этом… в этом весь ты, Винченцо. Шанс шагнул чуть ближе. Остановился в шаге от кресла, в котором сейчас сидел Винченцо. — Я хотел, чтобы ты был чистым, — намного тише заговорил Шанс. — Я хотел, чтобы ты мог смотреть на себя в зеркало после всего этого и не испытывать ненависть к себе. Чтобы ты мог вернуться к своему крёстному и уверенно сказать: «Я сделал это. Я спас наш союз. Я нашёл убийцу. Я привёл его к ответу». Я хотел, чтобы у тебя не было крови на руках. Потому что… — он замолчал, и в его голосе проскользнуло что-то, похожее на усмешку. Хитрую, обнадеживающую. Только она была не над Винченцо. А над собой. — Потому что я думал, что если ты останешься чистым — то, возможно, и я стану чуть чище. Просто находясь рядом с тобой. Винченцо почувствовал, как внутри всё обрывается. Снова. За эти дни — уже который раз. Он думал, что привык. Привык к неожиданным вбросам информации от Шанса, действиям, которые заставляли Винченцо замирать, и безмерному доверию, которое Винченцо ощущал между ними. Он думал, что больше нечем рвать. Но Шанс снова находил ту струну, которая ещё не порвалась, и бил по ней. Сильнее, чем бил по предыдущим, оттого было еще больнее. — Ты не имел права, — голос Винченцо был хриплым, почти неслышным, в нем что-то снова дрогнуло. — Ты не имел права решать за меня. Ты не должен был пачкать руки, чтобы я оставался чистым. Это моя жизнь. Моя война. Моя… — он замолчал, чувствуя, как горло сдавливает спазм. Шанс смотрел на него и в его глазах не было оправданий, лишь… признание собственной вины за содеянное. За выбор, который он совершил самостоятельно, хотя не имел на это права. — Знаю, — тихо сказал он. — Не имел. Но я… не умею иначе. Я никогда не умел. — Учись, — сказал спокойно Винченцо, без капли укора в голосе и поднял на него глаза. В них не было гнева, лишь странное, непривычное Шансу понимание. И… что-то, что Шанс не сразу узнал. Надежда. — Если хочешь быть рядом — учись. На это потребуется время, но… разве такой гений, как ты, не справиться с этим? — задал вопрос Винченцо с доброй усмешкой, наклонив голову вбок, не сводя взгляда с глаз Шанса. В комнате повисла тишина. Уже не та, что была после выстрела — тяжёлая, липкая, пахнущая смертью. Другая, спокойная. Тишина, в которой два человека стояли друг напротив друга и вдруг поняли, что между ними больше нет ни масок, ни игр, ни ролей. Только они сами. Со всей своей болью, усталостью и тем, что они так долго не решались назвать. Винченцо медленно поднял руку. Не для удара, как подумал воспаленный усталостью и опытом подобной работы, мозг. Не для защиты. Он протянул её к лицу Шанса и остановился в сантиметре. Не касаясь. Просто давая себе право быть рядом с ним. Шанс почувствовал прошедшую по телу приятную дрожь. — Ты идиот, — сказал Винченцо все еще негромко, как факт, а потом улыбнулся.Тепло, по-своему, как улыбался Шансу лишь несколько раз. — Ты серьезно думал, что, убивая, ты сможешь меня защитить? Ты думал, что ложь сделает меня сильнее? Ты думал, что я не узнаю? Что я не пойму? Что я не почувствую? Он опустил руку, но не потому, что передумал, а потому что не был до конца уверен, что он имеет право. Даже… поле всего того, что произошло. — Знаешь… а я знал, — начал Мафиозо, тихо хмыкнув. — Я знал это с самого начала. Не всё. Не детали. Но я знал, что ты — не тот, за кого себя выдаёшь. Я знал, что ты играешь в какую-то свою игру. Я знал, что ты опасен. Я знал, что ты… — Винченцо внезапно замолчал, чтобы подобрать правильные слова. Он хотел быть точен в формулировках. — Я знал, что ты не мой союзник. Не в том смысле, в котором я хотел бы. Шанс смотрел на него. В его глазах не было удивления, которое ожидал Винченцо, а…только странное понимание. — Ты знал, — повторил Шанс как утверждение, а не вопрос. — Я знал, что ты работаешь на Килиана, — сказал Винченцо. — Не с самого начала. Но я понял. Когда ты принёс мне его дневник. Когда ты сказал, где найти Петра, хотя в тот день не появлялся с самого утра. Когда ты… — Мафиозо задумался, чуть нахмурившись, но после складка между бровями разгладилась, а взгляд потеплел. — Когда ты приносил мне кофе и смотрел так, будто я — единственный живой человек в этой комнате. Будто я единственный, кто имел значение. Я понял, что ты играешь. Но я не мог понять, в чью это пользу. Пока не услышал выстрел. Шанс медленно опустился на край стола, ноги тоже больше не держали его. Сначала, он рассказал о своем прошлом, то, о чем не говорил ранее никому, а сейчас… убедился в том, что Винченцо все знал с самого начала. — И теперь ты знаешь… все. — сказал Шанс с непривычной ему растерянностью, даже он сам удивился собственному голосу. — И… что ты теперь будешь делать с этим знанием? Винченцо смотрел на него. На человека, который убивал ради него. Лгал ради него. Рисковал ради него. И сейчас стоял перед ним, беззащитный, как никогда, и ждал приговора. — Я, честно, и сам не знаю, — сказал Винченцо. Впервые за долгое время — абсолютно честно. — Я не знаю, как мне жить с тем, что ты сделал. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить тебя. Я не знаю, смогу ли я доверять тебе после всего. Он замолчал. Шанс ждал. Терпеливо, спокойно, а в его взгляде теплилось только ожидание, которое говорило больше любых слов.  — Но теперь я знаю одно, — продолжилВинченцо после минутной паузы. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Я не хочу, чтобы всё, что было между нами оказалось ложью. Я не хочу, чтобы ты был один, после того как ты признался во всем, рассказал о себе, я уверен, больше, чем остальным, больше, чем ты думал рассказать. Ты достоин быть понятым и принятым. И я тоже… —Винченцо сделал паузу, ощущая себя неловко, будто бы он был глупым, неловким мальчишкой, а не вполне состоявшимся парнем. —тоже не хочу быть один. Не после того, как узнал, каково это — быть с тобой. Я не смогу не думать о тебе после того, как все закончится. Он не договорил. Не смог. Вместо слов Винченцо поднял руку и опустил ладонь на плечо Шанса. Не хлопнул по-дружески, не сжал до боли — просто положил. Тяжело. Так, как кладут руку на плечо тому, кого боятся потерять. Шанс замер. Винченцо чувствовал, как под его пальцами напряглись мышцы — туго, до предела, словно сжатая пружина. А потом, медленно, почти незаметно, напряжение ушло. Плечо чуть опустилось. Шанс выдохнул — впервые за весь разговор по-настоящему, не контролируя каждый миллиметр этого выдоха. — Я не прощаю тебя, — произнес Винченцо,не убирая руку.  — Не сейчас. Может быть, никогда. Но я принимаю тебя. Принимаю таким, какой ты есть. Со всей твоей ложью. Со всей твоей правдой. Со всем, что ты сделал и о чем рассказал мне. Потому что я… — он замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле. Как трудно было их произносить. Как страшно и непривычно говорить подобное вслух. — Потому что я хочу, чтобы ты был рядом. Не как инструмент. Не как убийца. Не как тень. А как… как… Он не договорил. Не смог. Хотел попытаться продолжить, но Шанс прикрыл глаза, не противясь касанию руки Винченцо. Егособственная рука поднялась, пальцы легли поверх ладони Винченцо, не отстраняя и не убирая ее. Просто касаясь. Просто позволяя себе быть. — Я знаю, — уверенно и без доли сомнений сказал Шанс. — Я… тоже. Они стояли так, не двигаясь. В комнате, где ещё пахло порохом и чужой кровью. Где на полу лежало бездыханное тело наследника семьи Лагранж. Где часы на камине отмеряли время, которого у них, возможно, никогда уже и не будет. И где два человека, которые научились не верить никому, наконец-то позволили себе поверить друг другу. За окном ярко светило солнце. Марсель был таким же тихим и красивым, каким Винченцо привык его видеть за время пребывания здесь, не зная, что этой ночью в его сердце что-то закончилось и что-то только началось. Винченцо убрал руку. Медленно, нехотя. Шанс открыл глаза, и в них теперь не было пустоты. Было лишь понимание и… такое непривычное, до этого времени, спокойствие. Глаза, хоть и казались уставшими, но теперь они четко проецировали то, что было у Шанса на душе. Так, как это и должно было быть. — И… что теперь? — спросил Шанс, наклонив голову вбок. Винченцо посмотрел на окно, на город, который, казалось, стал ему почти родным. Потом перевёл взгляд на человека напротив. На человека, который убивал, лгал, предавал — и спас его. Который стоял сейчас перед ним, беззащитный и живой, и ждал ответа. — Теперь мы уезжаем, — сказал спокойно Винченцо, а потом усмехнулся. — В Палермо. К крёстному. С докладом обо всем произошедшем. Но сначала разберемся с Лагранжем. — А после? — задал вопрос Шанс, усмехнувшись, не сводя взгляда с Винченцо. Мафиозо подошёл к окну. Стекло было холодным, но он чувствовал сквозь него тепло дневного Марсельского солнца. Он стоял спиной к Шансу, и тот не видел его лица. Но слышал голос. Твёрдый. Спокойный. И — впервые за долгое время — не одинокий. — После? — Винченцо повернулся. Свет упал на его лицо, и теперь Шанс увидел в его глазах то, что так долго искал, на протяжении всей своей жизни. Не прощение. Не доверие. Что-то большее. Что-то, что стоило всех смертей, всей лжи, всего, что он сделал. — После… я хочу, чтобы ты остался. Не как наёмник, с меня хватит, а как… — он запнулся, подбирая слово, и в его голосе проскользнула та самая усмешка, которую Шанс слышал так редко. — Как мой шанс на что-то новое. Винченцо протянул руку. Это был своеобразный мост, для того, что было между ними с самого начала. Шанс взял его руку. Не пожал — просто взял, сжал пальцы, как тонущий хватается за спасательный круг. Винченцо почувствовал, как дрогнула его рука — едва заметно, почти неуловимо, это вызвало у Винченцо теплую, искреннюю полуулыбку. Но Шанс не отпускал руку. Секунду. Другую. Третью. Винченцо смотрел на их сцепленные руки и думал о том, сколько крови на этих пальцах. Сколько лжи. Сколько смертей. И о том, что сейчас, в эту секунду, это его совсем не волновало и сейчас, они просто держатся друг за друга. Два человека, которые не умели доверять, но которые учатся этому вместе. — С тобой, — тихо сказал Шанс, глядя в глаза Винченцо, в собственных глазах, казалось, появилась искорка радости, смешанная с доверием. — я согласен на что угодно. И только тогда он отпустил. Медленно, неторопясь. Как будто боялся, что, если сейчас разожмёт пальцы — всё исчезнет. И Винченцо вдруг понял, что Шанс тожебоится. Боится не пули, не врагов, не смерти, это все было слишком привычным для него. А боится, что его оставят. Боится снова быть один. Как когда-то боялся он сам, семь лет назад, глядя на обугленные обломки отцовской машины. — Не бойся, — тихо сказал Винченцо, а его голос прозвучал как успокоение. — Я не уйду. За окном ярко светило солнце, Марсель жил своей жизнью. А в Зелёном салоне, где только что закончилась одна история, начиналась другая. Тихая. Опасная. И, может быть, — самая честная из всех, что были у них.

 

***

 

  — Кофе будешь? — негромко, со всем спокойствием произнес он, и в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то, похожее на лёгкость.