Этюд в тонах палёной шерсти

Полагаю, мой милый, звать вас в мой план неуместно. Это просто ошибка. Изъян. Математика лет. В «Хрустале» очень тесно. Нам дьявольски, истинно тесно. Я вскрываю свой шрам. Тот, которому имени нет. Вы шептали: «голубчик». Вы выдохнули: «это тупо». Этот мусор в словах — ваша лучшая, в сущности, часть. Я гляжу, как огонь лижет край остывавшего трупа, Не давая мне права в привычное горе упасть. Я не чувствую, нет. Это просто химический сбой. Это калий и натрий бунтуют в усталых узлах. Я сжигаю всё то, что считалось когда-то «тобой», Превращая тактильную память в технический прах. В стенах этих жарко. Свернулся, наверно, белок. Ваш шеврон на полу, как змеиная старая кожа. Я подвёл этот странный, сухой, но понятный итог: Мы совпали по боли. Но в разном, мой милый Серёжа. «Любезный». Как дико звучит этот звук в пустоте. Я — великий атлант, у которого вычли хребет. В этой мелкой, бетонной, до жути пустой немоте Я готовлю для нас абсолютный, финальный обед. Вы не верили в разум. Вы верили в хруст кулака. Я кормил вас мечтой, но вы выбрали этот покой. У меня вместо сердца пульсирует эта строка, И дрожит этот пепел под лишней, ненужной рукой. Я позволил вам — быть. То есть просто позволил исчезнуть. Это тоже расчет. Это выбор кратчайших путей. Я смотрю, как кристаллы вгрызаются в черную бездну, Становясь отраженьем не сделанных нами затей. Не ищите тепла. Здесь его не осталось, голубчик. Только треск зажигалки и гарь от знакомых вещей. Я — единственный зритель. И я же — единственный мученик, В этой камере пыток из цифр, чертежей и клещей. Я сжигаю ваш смех. Я сжигаю привычку прощать. Всё, что было живым, пусть дотла догорает в огне. Мне не нужно любить. Мне достаточно просто молчать, Зная: вы не ответите. Больше. Ни вслух. Ни во мне. Тишина наступает. Стерильно. Прозрачно. Смешно. План исполнен на сто. Но в остатке какой-то груз. Я смотрю на огонь. Мне — по-прежнему — не всё равно. И в этом — мой самый — «пиздец как же тупо» ресурс.