Луч поноса

Маглор замолчал, переводя дух после красочного описания того, как Унголиант доедала остатки некогда грозного Валы. В зале, где они все сидели у очага, воцарилась странная, тяжелая тишина. Смех утих так же внезапно, как и начался. Первым шевельнулся Феанаро. Он медленно поднял взгляд на сына. В его глазах, лишенных привычного пламени безумия, теперь светился острый, пронзительный ум мастера, привыкшего видеть суть вещей за их формой. Он вспомнил тот странный вечер в Тирионе, когда его великая речь, обещавшая стать началом новой эры, оборвалась самым унизительным образом. Он вспомнил, как его сыновья один за другим бросали мечи и бежали в заросли, теряя всякое достоинство. — Маглор, — медленно произнес отец, и голос его звучал непривычно ровно. — Ты говоришь, что этот твой ученый мог направить... импульс в любую точку пространства и времени. Любому объекту. Маэдрос, сидевший рядом, непроизвольно потер живот, словно фантомный спазм из далекого прошлого на мгновение вернулся к нему. Он переглянулся с Келегормом, и в этом взгляде читалось зарождающееся, пугающее озарение. Близнецы Амрод и Амрас синхронно нахмурились, сопоставляя детали рассказа с тем самым роковым собранием на площади Туна. — То есть, — продолжал Феанор, прищурившись, — когда мы стояли на ступенях, готовые бросить вызов богам и судьбе... когда наше величие внезапно сменилось поспешным поиском укрытия... Он сделал паузу, и подозрение в его взгляде стало почти осязаемым. Остальные братья подались вперед, окружая Маглора плотным кольцом. В их глазах больше не было гостеприимной радости — там читался вопрос людей, которые вдруг поняли, кто именно стал причиной их самого позорного воспоминания. — Так значит, нас тогда — это тоже ты? — негромко спросил Маэдрос, и в его голосе смешивались обида и недоумение. — Ты хочешь сказать, что наше великое восстание, наша клятва и наш поход закончились в кустах Тириона только потому, что ты из своего будущего решил... помочь? Маглор почувствовал, как теплый вечер у огня внезапно стал... прохладным. Он посмотрел на семь пар глаз, устремленных на него, и понял, что объяснить концепцию «меньшего зла» эльфам, чье достоинство пострадало столь специфическим образом, будет гораздо сложнее, чем победить Моргота. Понимая, что слова здесь бессильны, а оправдания лишь усилят их гнев, Маглор глубоко вздохнул и, отринув все внутренние заслоны, распахнул свое сознание. Через прямую связь душ — осанвэ — он обрушил на отца и братьев лавину образов той реальности, которая теперь существовала лишь в его памяти. Он показал им не просто события, а вкус того времени: запах гари от горящих кораблей в Лосгаре и ледяную ненависть в глазах родичей. Он заставил их почувствовать тяжесть клятвы, которая подобно железному ошейнику медленно затягивалась на горле, лишая воли и сна. Перед взором Феанаро пронеслись гавани Альквалондэ, залитые кровью телери, убитых его сыновьями и им самим, ради захвата их кораблей. Маэдрос содрогнулся, увидев себя подвешенным за руку на скалах Тангородрим, а близнецы в ужасе отшатнулись от образов пылающего леса, где им было суждено сгинуть. Маглор показал им финал: пустые глазницы павших героев, бесконечные века скитаний по выжженной земле и самого себя — сломленного, седого путника, вечно бредущего вдоль берега с обожженной рукой, и поющего песни, которые некому слышать. Он передал им каждую каплю той невыносимой, многовековой боли, от которой не было лекарства нигде в мире. Когда связь прервалась, в зале воцарилась тишина, какой не знала земля Амана. Феанаро сидел, опустив голову на руки, и его плечи мелко дрожали от осознания того, в какую бездну они едва не шагнули. Братья смотрели в пустоту, их лица были бледны, а гнев испарился, сменившись ледяным, липким страхом перед тем, кем они могли бы стать. Маэдрос первым поднял глаза на брата. Он медленно протянул руку и коснулся чистой ладони Маглора, которую тот так долго прятал под повязкой в ином мире. — Ты... ты сделал это ради нас, — хрипло произнес он, и в его голосе больше не было обиды. Феанаро поднял голову. Он посмотрел в окно, вдаль, где в лунном свете качалась на морских волнах маленькая арендованная лодка — единственное напоминание о цивилизации Пришедших следом, где восторжествовала наука и здравый смысл. Великий мастер долго молчал, а затем на его губах появилась странная, горькая, но искренняя улыбка. — Значит, кусты, — негромко сказал он, и в его глазах снова блеснула искра того самого, живого любопытства. — Значит, вместо гибели миров и проклятия богов — просто... коллективный конфуз. Он поднялся и подошел к Маглору, положив тяжелую ладонь ему на затылок, как делал это в далеком детстве в Тирионе. — Знаешь, сын мой, — произнес Феанаро, — я всегда ценил изящные решения сложных задач. — И это, пожалуй, было самым эффективным изобретением в истории Арды. Пойдемте спать. Завтра... нам стоит обсудить устройство этого аппарата... и, возможно, сочинить песню, которую мы никогда не будем петь при посторонних.