Миледь

Д’Артаньян с трепетом вещал про госпожу Бонасье. Восторгался прелестными нежными ручками, маленькими белыми ножками. Без конца величал девушку «мой неземной ангел», терзался неизвестностью и страхом, жива ли она. Где же она? Стоит ли бросаться на поиски в самое пекло и ровнять с землей Париж? Метался всё, метался, но всё же не придавал значения странному взгляду упившегося Атоса напротив. Тот разместился на лавке, глядел пристально, слегка качался и держался за кружку, как за весло в своей хлипкой лодке. Пламя свечек выхватывало из темноты погреба его привычное бледное лицо. Четыре пустые бутылки разметались оловянными солдатиками по столу. Сердечное излияние д’Артаньяна иссякло и сменилось звучными глотками, когда гасконец подхватил кружку с вином. Атос же спокойно подытожил: — Всё это пустяки, мой друг. Сущие пустяки. «Пустяки» всегда было любимым словечком Атоса. — Вы всё называете пустяками, любезный Атос, — горячился д’Артаньян. Допил вино и стер испарину со лба. — Только это неубедительно со стороны человека, который никогда не любил. Угасший взгляд Атоса внезапно загорелся. Секунда. Миг. Слабость. Мимолетная вспышка, перед тем как глаза снова сделались такими же тусклыми и туманными, как прежде. — Это правда, — спокойно подтвердил он, — я никогда не любил. — В таком случае вы сами видите, жестокосердный, что неправы, обвиняя нас, людей с чувствительным сердцем. — Чувствительное сердце — разбитое сердце, — тише возразил Атос. — Что вы хотите этим сказать? — Я хочу сказать, что любовь — это такая игра, где выигравшему достается только смерть! — Атос перекинул кружку, жадно впиваясь губами в керамику, глотая вино. — Поверьте мне, любезный д’Артаньян, вам очень повезло, что вы проиграли. Проигрывайте всегда — таков мой совет. — Мне казалось, что меня любят! — Это только казалось вам. — О нет, она действительно любила меня! — Дитя! Нет такого мужчины, который не верил бы, подобно вам, что его возлюбленная любит его, и нет такого мужчины, который не был бы обманут своей возлюбленной. — За исключением вас, Атос, ведь у вас никогда не было возлюбленной. — Это правда, — сказал Атос после минутной паузы, — у меня никогда не было возлюбленной. Выпьем! — Но если так, философ, научите меня, поддержите меня — я ищу совета и утешения. — Утешения? В чем? — В своем несчастье. — Ваше несчастье просто смешно, — сказал Атос, пожимая плечами. — Хотел бы я знать, что бы вы сказали, если б я рассказал вам одну любовную историю! — Случившуюся с вами? — подался вперед гасконец. — Или с одним из моих друзей — не всё ли равно? — Расскажите, Атос, расскажите! — Выпьем, это будет лучше. — Пейте и рассказывайте. — Это действительно вполне совместимо! — Атос снова плеснул в обе кружки вина. Он замолчал сперва, задумался и, по мере того как его задумчивость углублялась, всё больше бледнел на глазах, как покойник. Он уже был в той стадии опьянения, когда обыкновенный пьяный человек падает и засыпает. Только почему-то продолжал словно бы грезить наяву. Было в этом сомнамбулизме опьянения нечто жутко пугающее. — Вы непременно этого хотите? — спросил Атос. — Я очень прошу вас! — пылко заверил д’Артаньян. — Хорошо, пусть будет по-вашему… Один из моих друзей… Один из моих друзей, а не я, запомните хорошенько, — начал Атос с мрачной улыбкой, — некий граф, родом из той же провинции, что и я, то есть из Берри, знатный, как Дандоло или Монморанси, влюбился, когда ему было двадцать пять лет, в шестнадцатилетнюю девушку, прелестную, как сама любовь! Сквозь свойственную ее возрасту наивность просвечивал кипучий ум, неженский ум, ум поэта. Она не просто нравилась — она опьяняла. Жила она в маленьком местечке вместе с братом, священником. Оба были пришельцами в этих краях; никто не знал, откуда они явились, но благодаря ее красоте и благочестию ее брата никому и в голову не приходило расспрашивать их об этом. Впрочем, по слухам, они были хорошего происхождения. Мой друг, владетель тех мест, мог бы легко соблазнить ее или взять силой: он был полным хозяином — да и кто стал бы вступаться за чужих, никому не известных людей! К несчастью, он был честный человек и женился на ней. Глупец, болван, осел! Атос залпом выпил вино и отер губы тыльной стороной ладони. — Но почему же, если он любил ее? — спросил д’Артаньян. — Подождите, — сказал Атос. — Он увез ее в свой замок и сделал из нее первую даму во всей провинции. И надо отдать ей справедливость — она отлично справлялась со своей ролью… — И что же? — Что же! Он ждал первой брачной ночи с трепетом юноши, — голос Атоса стал глухим. — Но молодая жена, заливаясь краской и дрожа, заклинала его подождать. Она молила о пощаде, клялась, что дала священный обет чистоты до определенного срока, говорила о страхе и девическом стыде. И граф, этот благородный дурень, верил ей. Прошел месяц, другой… Он довольствовался поцелуем в лоб и робким касанием руки, боясь спугнуть ее невинность. Он боготворил ее холодность, принимая за святость. Какой глупец! Атос налил себе еще, однако крепкая рука едва заметно дрогнула. На стол пролилось. — И что же? — уже прошептал д’Артаньян. — Однажды во время охоты она упала с лошади и лишилась чувств. Граф бросился к ней. Она не дышала, лицо было таким серым… Смешно… Чтобы дать ей воздуха, граф выхватил кинжал и распорол тугой корсаж, который стягивал ее грудь как плотный панцирь. И вот тогда… Атос замолчал на мгновение. Д’Артаньян перестал дышать, сжимая кулаки. — Угадайте, д’Артаньян, что увидел мой друг, когда разрезал платье до самого пояса? — Атос разразился коротким лающим смехом. — О, там не было нежных изгибов женщины! Корсаж скрывал полотняные бинты, которыми была стянута мужская грудь. Этот ангел, эта прелестная дева была… мужчиной. Совершенным, прекрасным, белокурым юношей с восхитительным, мой друг, телом, с неподражаемой хрупкостью, какой позавидуют все девицы, но… она всё еще была мужчиной! Д’Артаньян вскрикнул и отшатнулся, едва не повалив стул. Ухватился за угол стола, вбивая в ладони острые скалки дерева. — О боже… Это невозможно! Это кощунство! — Это правда, мой дорогой друг. Невиданное кощунство. Сущий ад. Граф обрел самого дьявола подле себя. Всё стоял как истукан, глядя, как он невинно открывает небесно-голубые глазки! Весь брак, все ожидания, клятвы, обещания, а эти слезы!.. Слезы! Всё было лишь искусной игрой, мой друг. — Что же сделал граф?! — Граф был полновластным господином на своей земле и имел право казнить и миловать своих подданных. Он совершенно разорвал это лживое платье, связал руки дьявольскому отродью и повесил его на дереве. — О боже, Атос! Да ведь это убийство! — вскричал д’Артаньян. — Да, всего лишь убийство… — усмехнулся Атос, бледный как смерть. — Но что это? Кажется, у меня кончилось вино… И, схватив еще бутылку, Атос поднес горлышко к губам и выпил ее залпом, словно это был обыкновенный стакан. Потом бессильно опустил голову на руки. Д’Артаньян в ужасе стоял перед ним. Держался за стол стальной хваткой. — Это навсегда отвратило меня от красивых, поэтических и влюбленных женщин, — сказал Атос, видимо, уже собираясь заканчивать притчу о графе. — Желаю и вам того же. Выпьем! — Так она… он умер? — пробормотал д’Артаньян. — Еще бы! — Атос выпрямился. Красивое лицо мужчины изуродовала кривая улыбка. — Хотя иногда мне кажется, что такие демоны не умирают. Они просто меняют кожу. Что же вы не едите ветчины, д’Артаньян? Она восхитительна. Давайте же вашу кружку! — А ее брат? — робко спросил д’Артаньян. — Брат? — Да, священник. — Ах, священник! Я хотел распорядиться, чтобы и его повесили, но он успел покинуть свой приход. — И вы так и не узнали, кто был этот негодяй? — Очевидно, первый возлюбленный красавца и его соучастник, достойный человек, который и священником прикинулся, должно быть, только для того, чтобы обеспечить судьбу своему любовнику. Надеюсь, его четвертовали. — О боже мой, боже! — произнес д’Артаньян, потрясенный страшным рассказом. — Что же вы не едите ветчины, д’Артаньян? Она восхитительна! — Атос отрезал особенно крупный кусок для друга. — Какая жалость, что в погребе не было хотя бы четырех таких окороков! Я бы выпил на пятьдесят бутылок больше. Д’Артаньян был не в силах продолжать этот разговор: он чувствовал, что верно сходит с ума. Присел на стул и уронил голову на руки, чтобы притвориться, будто спит. — Разучилась пить молодежь, — пожурил Атос. Свечка на стене на миг вспыхнула, исказив пространство, и в тенях перед глазами качнулся призрак белокурого юноши в разорванном платье. Точно такой же, как тогда. Ни с чем не спутать. Не сравнить. Атос же раздраженно отмахнулся от столь привычного уже видения и потянулся за новой бутылкой.