Together to Hell

В воздухе медленно и плавно возникло фиолетовое пятно — материя, издающая приглушенные странные звуки, похожие на крики, взрывы или бурление. Она стремительно начала разрастаться, формируя портал, из которого медленно и постепенно появилась фигура женщины. Окружающее пространство охватила резкая энергетика угрозы, страха, силы, страсти и чего-то до ужаса потустороннего. Волна холода окатила всё вокруг. Дождь продолжал идти, но не задевал их, словно они стояли под невидимым куполом, словно в своём измерении на земле. Элегантные линии и грациозные движения. Волосы длиной до бёдер, темные, как обсидиан, развивались на ветру тонкими лентами. Лицо — мучительное совершенство, тонкие четкие линии без изъянов, пугающе бледное, почти белое. Черные, темные глаза, наполненные контролируемой энергией. Взгляд — острый, уверенный и словно пронизывающим насквозь, словно острый клинок, который чётко разрезал пространство. Аккуратный, ровный нос, полные, темные с бледноватым оттенком губы. На вид ей было около 27 лет, но на самом деле — вечность. Фигура песочные часы, идеальные контуры в облегающем черном платье до самого пола, сотканном из множества тканей разных длин и размеров. Его подол слегка колышется, пока вокруг ревёт бешеный ветер. Она появилась из мест, где царит вечная боль. Из мест, где время будто остановилось и больше никогда не будет течь. Из истока слияния рек, из бесконечных серых пустошей, наполненных печалью. Её окружала адская аура, сплетённая из теней страдания и вечных мук. Смерть явилась. Она смотрела на своего посредника, в глазах считался гнев и ярость. Вдруг он услышал громкий и властный женский голос, который звучал у него в голове. Он говорил медленно и с угрозой. Её губы шевелились, но звук был слышен только им двоим. «Ты нарушил правила! Ты спас жизнь смертному, хотя знал, что он обречён! Я предупреждаю тебя о последствиях твоего поступка. Ты и сам знаешь, какое наказание тебя ожидает». Минхо молчал. Он осознавал, что спас человека, который все равно погибнет, ведь он обречён на смерть. За все свое существование Минхо сотни раз приходил к обречённым, наблюдал за ними, следил чтобы паутина сплеталась в нужный узор, чтобы конец приходил тогда, когда надо — это было частью его работы. Но в этот раз он не мог понять, почему остановил его, почему отнес в больницу, почему оплатил счёт и почему выбрал именно этого человека. В этом смертном было что-то, что смягчило холодное и беспощадное сердце стража, но он не знал, что именно. Его взгляд смотрел на неё, а сквозь, он и вправду задумался, не находя ответы на свои вопросы. Женщина бросила на него последний взгляд, повернулась и вошла в портал, растворившись в вихре отдаленных криков боли и страха. Материя исчезла так же быстро и внезапно, как и появилась. Воздух вдруг стал таким лёгким, словно до этого весил тонны. Всё вокруг ожило, зашумело и загудело: сигналы такси, разговоры людей, всплески луж под колёсами проезжающих машин. Казалось, ничего не изменилось, всё идёт своим чередом, как обычно. Всё вновь сплетается в единую паутину событий. В 3:19 ночи половина больницы уже погрузилась в темноту и тишину, лишь изредка нарушаемую попискиванием аппаратов и вздохами ИВЛ, доносящимися из палат. Вдалеке можно услышать шаги медсестер, работающих в ночную смену, которые меняют растворы в капельницах. Хан Джисон лежит в своей палате, укрытый одеялом. Мониторы тихо пищат, и линия на экране беспокойно движется вверх и вниз, напоминая волну. Хан в сознании и дышит ровно. Вероятно, ему сейчас снятся сны. Возможно, это серые университетские будни или воспоминания о том, как его семья была счастлива и финансово обеспечена. А может быть, он находится там, на грани жизни и смерти, и посредники решают, открыть ему врата или ещё рано? Возможно, там, в этот момент его руки потеют, глаза беспокойно бегают, осматривая угрожающую незнакомую вселенную, а мысли путаются, не понимая, где он находится. Мониторы известили о том, что пациент проснулся. Его глаза медленно открылись, но не полностью — после тщательного лечения организм не мог справиться с полной активностью. Глаза видели подслеповато, так как были сухими. В комнате было темно, лишь небольшой ночник слева от койки Джисона слегка освещал помещение. Однако этого света было достаточно, чтобы его взгляд уловил знакомый силуэт, который стоял в углу на расстоянии пяти шагов. Тот самый плащ с еле поблескивающими галактиками, те самые широкие плечи и блеск глаз, в который легко утонуть. Свет освещал лишь одну сторону его тела, лица почти не было видно, но этого оказалось достаточно, чтобы слабое сознание Джисона вспомнило этот знакомый образ. Он стоял неподвижно. Создавалось ощущение, что он не дышит или дышит так ровно, что этого не было заметно. Хан удивился, но не смог изменить выражение лица. В мыслях пронеслось: «Да кто же ты, смерть? Её приспешник? Почему не забрал сразу? Может быть, это всё галлюцинация?». Но долго разбираться в этом он не стал, а просто смотрел. Минхо стоял, не отрывая взгляда от Хана. Его охватило беспокойство, или, по крайней мере, какое-то странное чувство. Он не понимал, почему оказался здесь, почему не наблюдает за другими обречёнными, почему не выполняет свою работу. Тот казался ему таким необычным. Пухлые щеки, маленькие губы, растрёпанные волосы, закрытые большие глаза... На крыше Минхо не успел рассмотреть его как следует. Сейчас же он начинает замечать всё больше удивительных деталей во внешности Хана. Его взгляд опустился ниже. Под одеялом не было видно фигуры Хана, но Минхо ясно представил его образ на крыше: невысокий рост, стройность, тонкие ноги, тонкая талия, которая была видна даже через плотное худи. Вдруг Минхо с удивлением осознал, что разглядывает смертного парня. Что он делает? Нет, нет, так не должно быть. Но когда он впервые увидел Хана, что-то перевернулось внутри него. А сейчас что-то словно трескается и ломается. Минхо чувствовал, как его тянет к этому человеку. Возможно, где-то глубоко внутри он уже давно всё осознал. Но сейчас его сознание словно теряет связь с реальностью. В тишине раздался слабый и хриплый голос: — П-почему вы спасли меня?.. — ему было очень трудно говорить. Моральное состояние было на нуле. Недавно он хотел спрыгнуть с крыши, чтобы оборвать все нити, которые сейчас сплетались в новый узор. Но, как ни банально это звучит, любопытство взяло верх, и он решил узнать, почему тот странный человек спас его. Ему было интересно узнать это перед смертью. Да, он точно знал, что совершит эту попытку ещё раз. Он не хотел жить. «Жизнь — это не моё» — так он считал последнее время. Он даже не думал о том, чтобы начать жить, что это спасение — знак того, что он должен жить. Зачем продолжать то, что так давно собирался закончить? Бессмыслица! Какой смысл имеет жизнь, если не получаешь от неё удовольствие? Минхо хранил молчание. Ему было запрещено общаться с теми, кто обречён на смерть, но он очень хотел бы ответить Хану. — К-кто вы?.. — спросил Хан, но ответа так и не последовало. Джисон медленно моргнул, а когда снова открыл глаза, то посредника уже не было. Лишь лёгкое дуновение ветра коснулось его лица, слегка откинув волосы со лба. А на том месте, где только что стоял силуэт, жалюзи слегка покачивались из стороны в сторону. Закрыв глаза, он погрузился в глубокий сон. Утро, 9:15. Когда Джисон открыл глаза, он невольно зажмурился от ослепительной белизны обоев и ярких солнечных лучей, которые, казалось, хотели прорубить себе путь сквозь его веки. В стороне он услышал ритмичный шум: что-то билось о стену у окна. Он повернул голову, что сопроводилось болью в шее и горле У окна, в полосе тусклого дневного света, стояла миловидная медсестра — словно хрупкий лучик тепла в этом царстве стерильной белизны и безмолвной боли. Она неторопливо завязывала жалюзи: те, сопротивляясь, с глухим, унылым стуком бились о стену, будто пленники, тщетно пытающиеся вырваться на свободу. Взяв корзинку с лекарствами — эту маленькую сокровищницу горечи и надежды, — она обернулась и плавным, отработанным до автоматизма шагом направилась к больному. Её движения были размеренными, почти ритуальными, как у жрицы, совершающей обряд исцеления. — Как вы себя чувствуете? — мягко спросила она, ловко меняя Джисону капельницу. Пальцы её порхали над шприцами, пробирками, флаконами с противовоспалительными препаратами — всем этим арсеналом горького лечения, что ежедневно получали пациенты, словно порцию чужой воли к жизни. Хан попытался заговорить, напрячь горло — но неприятное ощущение, похожее на жгучее дыхание пламени в районе шеи, снова пронзило его, сковывая слова. Однако он всё же нашёл в себе силы ответить, на мгновение удивившись неуместности такого вопроса в мире, где боль стала его единственной реальностью: — Ужасно. Ответ прозвучал настолько безэмоционально и уверенно, что прозвучал как приговор — холодный, окончательный, лишённый даже тени надежды. Медсестра замерла на мгновение, подняла брови, поджала губы, словно пытаясь подобрать слова, способные пробиться сквозь эту ледяную броню: — Ммм, да… Простите… — её голос дрогнул, потеряв привычную уверенность. Тишина повисла в палате, густая и вязкая, как туман над болотом. Когда девушка закончила с капельницей и, уже обернувшись, направилась к двери, Джисон, не отрывая взгляда от потолка — этой безжизненной плоскости, похожей на застывшее небо над опустошённой землёй, — вдруг тихо, почти шёпотом, спросил: — Как… я сюда попал?.. Медсестра остановилась, обернулась, на мгновение задумавшись. В её глазах мелькнуло что‑то — то ли сочувствие, то ли тревога. — Насколько я знаю, вас принёс… молодой мужчина. Весь в чёрном. Вы его знаете? Это ваш родственник? Хан отрицательно покачал головой, и последние искры желания говорить угасли в нём, словно задутые порывом ледяного ветра. Он снова погрузился в безмолвие, в мир своих вопросов без ответов. Медсестра вышла из палаты и направилась к следующей — её шаги затихли в коридоре, оставив после себя лишь эхо и тишину. А Джисон остался наедине со своими мыслями, которые кружились в голове, как стаи чёрных птиц: «Так всё же это не галлюцинация? Он и вправду существует? Или я до сих пор в коме? Может, всё это — лишь игра измученного сознания, бред, затянувшийся на вечность?»