Корона Люцифера

Через три дня из Флегетона приехала карета. Чёрная, как обсидиан, с гербом Баала — короной над скрещёнными мечами. Копыта лошадей, выкованных из того же льда, что и сам Коцит, не оставляли следов на ледяных мостовых. Карета остановилась у ворот дворца. Дверь открылась, и на ледяные ступени ступила она. Валькирия. Дочь Баала. Она была прекрасна той холодной, смертельной красотой, которая не просит — требует. Белые волосы, длинные, как зимняя ночь, падали на плечи, и в них мерцали нити серебра — не седины, а родовой метки. Глаза — серые, прозрачные, как лёд Коцита — смотрели вперёд без страха. На ней был длинный плащ из чёрного бархата, под которым угадывались лёгкие доспехи — не парадные, боевые. Поношенные. Настоящие. Она не взяла с собой свиты — только меч у пояса и кинжал в сапоге. Агарес шёл впереди, расчищая путь. Слуги расступались. Предатели в Иудеке затихали, когда её тень падала на лёд. Даже Коцит, казалось, замер, пропуская её к трону. Баал ждал. Он не поднялся с трона, когда она вошла. Не улыбнулся. Не протянул руки. Только смотрел — тяжёлым, оценивающим взглядом, который не пропускал ни одной детали. — Отец, — сказала Валькирия, останавливаясь у подножия ступеней. — Ты звал. — Звал, — Баал кивнул. — Ты знаешь зачем? — Агарес рассказал по дороге, — она скрестила руки на груди. — Испытание чемпионов. Ты хочешь, чтобы я дралась за твой трон. — Я хочу, чтобы ты победила, — поправил Баал. — Разница есть. Валькирия усмехнулась — тонко, почти как Асмодей. Но в её усмешке не было хитрости. Была горечь. — А если я откажусь? Баал наклонил голову набок. Корона полыхнула алым. — Ты не откажешься. — Почему ты так уверен? Баал медленно поднялся с трона и спустился к ней. Каждый его шаг отдавался в груди глухим ударом. — Потому что я знаю тебя, — сказал он, останавливаясь напротив. — Ты ждала этого тысячу лет. Возможности доказать, что ты — не просто дочь короля. Что ты — воин. Что ты достойна не только моего имени, но и моего трона. Валькирия смотрела на отца долго. Очень долго. Ледяной дворец затаил дыхание. — Ты прав, — сказала она наконец. — Но я поставлю условие. — Условие? — Если я выиграю, — Валькирия шагнула вперёд, и теперь они стояли лицом к лицу, — ты отпустишь меня. Не как наследницу. Не как принцессу. Просто — отпустишь. Я уйду туда, куда захочу. И ты не будешь меня искать. Баал замер. — Ты хочешь свободы, — сказал он. — Я хочу права выбора, — ответила она. — Ты даёшь мне его? Или мне уйти сейчас, и ты ищешь другого чемпиона? Тишина. Агарес, стоявший у дверей, опустил глаза. Он знал, что сейчас решится больше, чем судьба трона. Баал протянул руку. — По рукам, — сказал он. Валькирия пожала её — крепко, по-мужски, без игры. — По рукам, — повторила она. И в её серых глазах на мгновение мелькнуло что-то тёплое. Но только на мгновение. Баал вернулся на трон. — Через четыре дня — Лимб, — сказал он. — Ты выступишь против чемпионов Асмодея и Белиала. Агарес расскажет, кто они. — А если они будут сильнее меня? — Ты дочь Баала, — ответил он. — Ты сильнее всех. Валькирия повернулась и пошла к выходу, но на полпути остановилась. — Отец, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не подведу тебя. — Знаю, — ответил он.  Она вышла и дверь за ней тихо закрылась.    Тронный зал опустел. Только лед трещал в Иудеке. Баал остался один и думал о том, что не сказал ей. О том, что не мог сказать. О Серафине. Некогда серафиме, стоявшей у трона Бога. Она пожалела человека. Нарушила приказ. И за это была низвергнута. В аду она встретила Баала. Их брак не был историей о великой любви — он был сделкой. Он хотел усилить свою кровь. Она хотела с помощью мужа подняться обратно в Рай. Они заключили союз, скрепили его ребёнком и разошлись по своим углам. Совет Президентов не одобрил этот брак. Марбас тогда был моложе, но уже умел плести сети. Он собрал голоса, организовал заговор. Серафина была убита вскоре после рождения дочери. Официальная версия — несчастный случай. Боевая магия дала сбой. Никто не понёс наказания. Баал не мстил. Не потому, что не хотел — потому что не мог. Совет был слишком силён, а он — ослаблен после поражения от Люцифера. Он проглотил ярость. Заморозил её внутри. И с тех пор ни разу не произнёс имени Серафины вслух. Валькирия знала эту историю. Агарес рассказал — тихо, в пустой комнате, когда отец был далеко. — Ты похожа на неё, — сказал тогда герцог. — Та же стать. Та же гордость. И та же смертельная привычка жалеть тех, кто этого не заслужил. Валькирия не ответила. Она просто сжала рукоять меча — того самого, который остался от матери — и поклялась себе, что не повторит её судьбу. Она не будет жалеть. Не будет доверять. Не будет заключать сделок с теми, кто смотрит на неё как на пешку. Она будет побеждать. Баал закрыл глаза. В темноте век он всё ещё видел её — белокурую, с крыльями, которые когда-то были белыми, а стали пепельными. — Серафина, — прошептал он в пустоту. Впервые за тысячу лет. Лёд Коцита не ответил. В коридоре Валькирию ждал слуга — молчаливый, с лицом, которое не запоминалось.  — Госпожа, — сказал он, кланяясь. — Позвольте проводить вас в ваши покои. Валькирия хотела отказаться. Хотела сказать, что не нуждается в покоях, что вернётся во Флегетон, что здесь ей не место, но слова застряли в горле. Отец сказал: «Через четыре дня — Лимб». Четыре дня в Коците. Четыре дня в этом ледяном дворце, где каждый камень дышал историей, которая не была её историей. — Веди, — сказала она. Слуга двинулся вперёд и Валькирия пошла за ним. Ледяные коридоры Коцита тянулись бесконечно. Мимо залов, где когда-то пировали короли. Мимо пустот, где теперь только эхо помнило их голоса. Мимо стражей, которые опускали глаза при её приближении. Она не смотрела по сторонам. Не потому, что не хотела — потому что боялась. Боялась увидеть то, что отец потерял. Боялась представить его здесь — молодым, сильным, до того, как Люцифер сверг его. — Здесь, госпожа, — слуга остановился перед дверью из чёрного дуба. — Повелитель сам выбирал эти покои. Он сказал, что они должны быть обращены на запад. Валькирия кивнула. Она знала, почему на запад. На западе — Иудека. Ледяное озеро, где вечно гниют предатели. Баал хотел, чтобы она помнила, что ждёт тех, кто предаёт доверие. — Оставь меня, — сказала она. Слуга поклонился и исчез. Валькирия толкнула дверь. Тяжёлый чёрный дуб бесшумно открылся. Внутри было темно. Осторожно войдя, она зажгла свечи и остановилась.  Комната была чужой. Холодной. Красивой. Широкая кровать с балдахином из чёрного бархата. Стол, на котором лежала старая карта Узла — она сразу узнала её, такие карты висели в лагере отца во Флегетоне. Камин, который никогда не горел — но мог бы, если бы она захотела. Всё здесь было новым. И чужим. Валькирия не жила в Коците. Она родилась здесь — но не помнила этого. А потом Люцифер сверг Баала, и они бежали во Флегетон. Она выросла среди кузниц и оружейных мастерских, среди дыма и стали. Её колыбелью был обсидиан. Её игрушками — мечи. Коцит был для неё легендой. Местом, которое она знала по рассказам Агареса и картам, которые рисовал отец. А теперь она здесь. В покоях, которые подготовил для неё Баал. В комнате, где никогда не была. Валькирия скинула плащ. Меч положила на кровать — рядом с подушкой. Кинжал — на прикроватную тумбочку. Она подошла к окну. Лёд был прозрачным, как стекло. За ним — Иудека. Серые силуэты предателей, вмёрзших в ледяное озеро по самую шею. Они не двигались. Не дышали. Только глаза — живые, полные вечной боли — смотрели в никуда. Валькирия смотрела на них, но не видела. Она думала о разговоре с отцом.  — Если я выиграю, я стану свободной. Могу пойти куда захочу и быть с тем, с кем захочу. Поэтому, я должна выиграть.  Она посмотрела на свое отражение в окне — белые волосы, серые глаза, бледная кожа.  — Мама, я ведь выиграю, да?  Отражение не ответило. Оно только смотрело — серыми глазами, с такими же, как у нее. В них не было страха, не было сомнений. Только холодная, смертельная решимость.  Валькирия усмехнулась.  — Ты бы сказала: «Не задавай глупых вопросов, дочка». Да? Ты бы сказала: «Меч сам знает, кому служить». Она провела пальцем по стеклу, оставляя на льду тонкую бороздку. — Жаль, что я тебя не помню. Только меч. Только имя. Только то, что Агарес рассказал. А он не любит говорить о тебе. Говорит, больно. Она замолчала.  Тишина в комнате была густой, как смола. Где-то трещал лед, вдалеке слышались стоны предателей в Иудеке.  Валькирия отошла от окна и взяла в руки свой меч.  — Я не подведу тебя, мама. И его. И себя.  Не снимая доспехов, она легла на кровать. Они впивались в плечи, но она не замечала.  — Я выиграю, — прошептала Валькирия и закрыла глаза.  И в темноте век ей показалось, что кто-то — очень далекий, почти забытый — прошептал в ответ:  «Выиграешь, дочка. Ты же моя кровь».  Валькирия не знала, был ли это голос матери или просто ветер в ледяных коридорах Коцита. Но ей стало легче.