Корона Люцифера

Пока Валькирия засыпала в ледяных покоях Коцита, в Рву Льстецов кипела другая жизнь.  Даже в самые тихие времена здесь царил полумрак, пропитанный сладкими духами и ложью. Узкие каналы, по которым когда-то текла жидкая лесть, давно высохли, оставив после себя липкое дно из лести и обмана. Теперь по ним ходили — те, кому есть что скрывать, и те, кому есть что продать. Асмодей любил это место. Он появился из тени, как будто всегда там был. Пепельные волосы мерцали в свете редких факелов. Его разноцветные глаза — левый янтарный, правый изумрудный — скользили по стенам, покрытым трещинами и старыми зеркалами. В каждом зеркале отражалась чужая ложь. Марбас уже ждал. Он сидел в нише, закутанный в тёмный плащ, с папкой документов на коленях. Выглядел как замученный бухгалтер — сутулый, в очках, с вечно озабоченным лицом. Но Асмодей знал: под этой маской скрывается один из самых опасных умов в Узле. — Ты опоздал, — сказал Марбас, не поднимая глаз. — Я никогда не опаздываю, — Асмодей опустился на скамью напротив. — Я прихожу ровно тогда, когда нужно. — Мне нужно было час назад. — Тебе всегда нужно час назад, Марбас. Это твоя природа. Вечно бояться, что кто-то узнает, вечно прятать концы. Марбас поднял голову. Его маленькие, цепкие, мышиные глаза блеснули за стёклами очков. — Ты позвал меня не для того, чтобы обсуждать мою природу. — Позвал, — Асмодей откинулся на спинку скамьи и перебрал пальцами золотую цепочку на жилете. — Что ты знаешь о чемпионе Баала? — Всё, — Марбас раскрыл папку. — Её зовут Валькирия. Дочь Баала. Мать — падший ангел Серафина. Убита вскоре после рождения. Официально — несчастный случай. Неофициально... — Неофициально — твоих рук дело, — закончил Асмодей. — Я помню. Я тогда голосовал против, кстати. Марбас не моргнул. — Это было давно. — Это было тысячу лет назад, — поправил Асмодей. — Для демонов — вчера. Ты думаешь, Баал забыл? — Баал не мстит. — Баал не может мстить, — усмехнулся Асмодей. — Это разные вещи. Его время придёт. Вопрос только в том, кто будет рядом, когда это случится. Он наклонился вперёд. Теперь его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Марбаса. — Ты уверен, что твой союз со мной — правильная ставка? Марбас не отодвинулся. — Я никогда не ошибаюсь в ставках, — сказал он. — Валькирия сильна. Но у неё есть слабость. — Какая? Марбас вытащил из папки пергамент — тонкий, почти прозрачный, исписанный мелким почерком. На нём был изображён портрет: молодой человек с пепельными волосами и серьёзным взглядом. — Твой сын, — сказал Марбас. — Азаэль. Асмодей замер. Его пальцы перестали перебирать цепочку. Разноцветные глаза сузились. — Что ты знаешь о моём сыне? — То, что ты не знаешь, — Марбас позволил себе улыбку. — Они любят друг друга. Уже несколько месяцев.  Тишина.  Сладкий воздух Рва Льстецов вдруг стал тяжелым, как ртуть.  — Ты лжешь, — сказал Асмодей. Но в его голосе не было уверенности.  — Я не лгу, — ответил Марбас. — Я продаю информацию. И эта информация — правда. Твой сын и дочь Баала встречаются.  Асмодей медленно откинулся на спинку скамьи. Его лицо ничего не выражало. Только разноцветные глаза мерцали — быстрее обычного. — Кто ещё знает? — Никто. Я держу это в секрете. Пока. — Цена, — сказал Асмодей. — Называй цену. Марбас снял очки и протёр их краем плаща. — Когда ты станешь Верховным Королём, я хочу место в новом Совете. Не президентское. Выше. Я хочу, чтобы моё имя не стирали из истории. — Ты просишь слишком много. — Ты платишь за то, что нельзя купить за золото, — Марбас надел очки обратно. — Лояльность твоего сына, например. Или его жизнь. Ты знаешь, что сделает Баал, если узнает, что его дочь любит сына Асмодея? Асмодей молчал. — Он убьёт её, — продолжил Марбас. — Или заточит в Иудеке. А Азаэль... что сделаешь ты? Спалишь пол-Узла? Развяжешь войну раньше времени? Ты не готов к войне с Баалом. Не сейчас. Асмодей поднялся. — Ты играешь с огнём, Марбас. — Я играю с правдой, — ответил Марбас. — Это страшнее. Асмодей повернулся и сделал шаг, чтобы уйти, но на полпути остановился.  — Ни слова никому, — сказал он не оборачиваясь. — Обо всем, что мы здесь обсуждали. И о моем сыне — особенно.  — Как скажешь, повелитель, — Марбас склонил голову.  И Асмодей исчез в тени.  Вернувшись в свой дворец, который располагался в Весе, Асмодей первым делом позвал своего слугу — Малахию.  Он служил Асмодею уже несколько тысяч лет. Не из страха — из уважения к уму, который никогда не ошибался. И из привычки, которую трудно объяснить словами. Малахия был тем, кто помнил Асмодея молодым — если демоны вообще бывают молодыми. Тем, кто знал его падения и взлёты, его сделки и поражения, его любви (их было немного) и его потери (их было слишком много). Асмодею это не нравилось, но он держал Малахию рядом, потому что слуга, который знает всё — это или смертельная угроза, или единственное существо, которому можно доверять. Малахия был вторым. — Малахия, ты же был там? — спросил Асмодей, не оборачиваясь.  Он стоял у окна своего кабинета — высокого, во всю стену, с видом на золотые улицы Веса. Дворец Асмодея не был похож на ледяную крепость Коцита. Здесь всё дышало роскошью: мраморные полы, шёлковые шторы, светильники в форме падающих звёзд. И запах — сладкий, тяжёлый, как перед грозой. Малахия стоял у двери. Он держал портфель и выглядел так, будто не спал несколько дней. — Да, повелитель, — ответил он. — Марбас знает о вашем сыне. Это проблема.  — Я знаю, что это проблема.  — И он потребовал место в Совете. Это тоже проблема.  Асмодей наконец повернулся. Его разноцветные глаза — левый янтарный, правый изумрудный — мерцали в полумраке. Пепельные волосы упали на лицо, но он не убрал их. — Эта трусливая крыса смеет угрожать мне? — голос Асмодея был тихим, почти ласковым. И это было страшнее крика.  Малахия опустил глаза. Он знал этот тон. Слышал его всего несколько раз за тысячи лет — и каждый раз после него кто-то умирал. Не сразу. Не быстро. Но очень и очень больно. — Он не угрожает, повелитель, — осторожно сказал Малахия. — Он торгуется. Марбас никогда не угрожает. Он предлагает сделки. Это его природа. — Природа крысы — прятаться и жрать чужое добро, — Асмодей сделал шаг к окну, но не посмотрел в него. Он смотрел на своё отражение в тёмном стекле — на пепельные волосы, на разноцветные глаза, на тонкую улыбку, которая не предвещала ничего хорошего. — А моя природа — сжигать крыс, когда они забывают своё место. — Повелитель, если вы убьёте Марбаса... — Я знаю, — перебил Асмодей. — Информация всплывёт. Он не дурак, у него есть подстраховка. Письма, свидетели, тайные контракты. Эта крыса родилась с запасным планом. Он отвернулся от окна и прошёлся по кабинету. Медленно. Плавно. Как хищник, который выбирает момент для прыжка. — Но знаешь, Малахия, — сказал он, останавливаясь у стола, — есть одна вещь, которую Марбас забыл учесть. — Что, повелитель? — Он думает, что я буду играть по его правилам. Но я — король. А короли не торгуются с теми, кто стоит ниже. — Вы собираетесь его убить? — Малахия не поднял глаз. — Нет, — Асмодей усмехнулся. — Я собираюсь его купить. Дешевле, чем он думает. И больнее, чем он заслуживает. Он щёлкнул пальцами. Из воздуха материализовался чистый пергамент и перо. — Малахия, напиши Марбасу письмо от моего имени. Скажи, что я принимаю его условия. Место в Совете — его. Но взамен он подпишет вот это. Асмодей взял перо и быстро набросал несколько строк. Малахия не видел, что именно, но заметил, как пальцы повелителя дрожали. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. — Что там, повелитель? — спросил он, когда Асмодей отложил перо. — Кровный контракт.  Если Марбас хоть слово кому-нибудь скажет о моём сыне — его душа станет моей. Навсегда. Без права выкупа. Без надежды на забвение. Малахия поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на страх. — Он не подпишет. — Подпишет, — Асмодей свернул пергамент в трубку и запечатал его золотым воском с оттиском своей печати. — Потому что я добавлю ещё кое-что. — Что именно? — Долю в доходах с Веса. Пять процентов от всех сделок. Марбас не сможет отказаться. Он жаднее любой крысы. Асмодей протянул пергамент Малахии. — Передашь лично. И проследи, чтобы он прочитал каждый пункт вслух в присутствии свидетеля. — Кого? — спросил Малахия, принимая пергамент. — Буера. Пусть этот круглолицый дурак посмотрит на своего хозяина в тот момент, когда тот подписывает сделку с дьяволом. Малахия спрятал пергамент в портфель. — Будет сделано, повелитель. Он повернулся, чтобы уйти, но Асмодей остановил его. — И, Малахия… — Да, повелитель? — Азаэль.. где он сейчас? — Он в своих покоях, мой господин.  — Хорошо. Можешь идти. Малахия бесшумно вышел, притворив за собой дверь.  Асмодей не двинулся с места. Он стоял у окна, глядя на огни Веса, и ждал. Ждал, пока тишина в кабинете станет абсолютной. Ждал, пока последний отзвук шагов слуги растает в коридоре. Затем он вышел. Он не пошел, а сорвался с места — как зверь, почуявший кровь. Его шаги не гремели, они вгрызались в мраморный пол, оставляя за спиной паутину тонких трещин. Стражи у дверей шарахнулись в стороны, не смея поднять глаз. Слуги падали ниц, вжимаясь в холодные плиты, потому что в воздухе пахло грозой — той древней, первородной яростью, которую Асмодей не выпускал на волю уже тысячу лет. Дверь в покои сына он даже не тронул — он выбил её одним движением плеча, как таран, сокрушающий крепостные ворота. Тяжёлый чёрный дуб, окованный железом, слетел с петель и рухнул на пол с таким грохотом, что, казалось, рухнули все девять кругов Узла. Осколки лака разлетелись по комнате, как брызги крови. Азаэль сидел на полу. Увидев отца, он не вскочил, не выронил карандаш, не попытался спрятать карту, разложенную перед ним. Только пальцы на секунду замерли, а затем продолжили вести тонкую линию по пергаменту — спокойно, размеренно, будто ничего не случилось. Будто в его комнату не ворвался ураган в человеческом обличье. Асмодей влетел внутрь, и комната вдруг стала тесной. Его пепельные волосы развевались за спиной, хотя окна были закрыты, а свечи не колыхались. Глаза — левый янтарный, правый изумрудный — горели, как два солнца перед закатом, и в их свете даже тени казались острее. — Ты встречаешься с ней, — произнёс он, и голос его не дрогнул. В этих словах не было вопроса, не было усмешки, не было даже надежды на оправдание — только приговор, вынесенный, подписанный и утверждённый к исполнению. Азаэль поднял голову. Пепельные пряди упали на лоб, но он не убрал их. В его взгляде не было страха, только усталость. Причем такая глубокая, будто он нёс на плечах тяжесть этого разговора не одну минуту, а целую вечность.  — Встречаюсь. — Ты встречаешься с дочерью Баала. Дочерью моего врага. Той, чей отец хочет сжечь меня на медленном огне и плясать на пепле. — Встречаюсь, — повторил принц, и в этом повторении не было вызова — только принятие неизбежного. Каждое слово Азаэля было спокойным, как гладь замёрзшего озера. И это спокойствие бесило сильнее любых криков. Асмодей шагнул вперёд. Тень его выросла до потолка и накрыла сына, как саван. Комната погрузилась в полумрак — только разноцветные глаза короля сверкали в темноте. — Ты спал с ней? В ответ — тишина, густая и липкая как смола, как кровь, которая сворачивается на ране. Азаэль смотрел на отца не моргая. Его лицо было непроницаемо, как стена ледяного дворца. — Это не твоё дело.  — Я ТВОЙ ОТЕЦ! Стены дворца вздрогнули. С потолка посыпалась каменная крошка — мелкая, острая, как зубы. Свечи в канделябрах погасли разом, и комната погрузилась во тьму, разрываемую только двумя огнями — янтарным и изумрудным. В углах задрожала посуда. Где-то далеко, в другом крыле, кто-то вскрикнул. Асмодей дышал тяжело, как загнанный зверь, но его голос — когда он заговорил снова — был тихим. И это было страшнее крика. — Всё, что ты делаешь, — моё дело, Азаэль. Каждый твой шаг. Каждый вздох. Каждая грязная мысль, которая приходит в твою пустую голову. Я вытащил тебя из тьмы, когда ты родился. Я влил в тебя свою кровь, когда ты хотел умереть. Ты принадлежишь мне, и не смей забывать об этом. Азаэль медленно поднялся с пола, расправил плечи и встал напротив отца — ниже на полголовы, но не сломленный, не отступивший ни на шаг. Его глаза — такие же серые, как лёд Коцита — смотрели прямо в разноцветную бездну, и в них не было ни мольбы, ни просьбы о пощаде. — Тогда ты должен знать, что я люблю её. Слова упали в тишину, как камни в колодец — глубоко и без всплеска. — Люблю так, что готов сжечь этот мир дотла. Люблю так, что твой трон, твои сделки, твои контракты — всё это пыль под её ногами. И ни ты, ни Баал, ни сам Люцифер — никто не заставит меня перестать. Асмодей двинулся на него — не быстро и не медленно, а неотвратимо, как лавина, сорвавшаяся с горы, как смерть, которая не спрашивает разрешения. Азаэль попятился, упёрся спиной в холодную стену и замер, потому что отступать было больше некуда — только вперёд, сквозь отца, что было невозможно. Он навис над ним, огромный, как скала, и в полумраке его лицо казалось высеченным из того же мрамора, что и дворец. — Ты будешь моим чемпионом на испытании в Лимбе, — произнёс он, и голос его звучал ровно, как струна, натянутая до предела, готовая лопнуть в любой момент. Где-то внутри этой ровности клокотала тьма, которую он сдерживал усилием воли. — Ты выйдешь против чемпиона Баала. Против неё. Ты поднимешь меч на ту, кого называешь любовью, и ты сломаешь её. — Нет, — Азаэль сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Я не буду с ней сражаться. Я скорее отрублю себе руку, чем подниму её на Валькирию. — Будешь. — НЕТ! Асмодей с силой ударил ладонью о стену рядом с головой сына. Камень не выдержал — по нему разбежалась глубокая трещина, длинная и чёрная, как удар кнута. Крошка посыпалась на плечи Азаэля, но он даже не моргнул. — Если ты не выйдешь на арену, — прошипел Асмодей, и его дыхание обожгло лицо сына, — я убью её сам. Не сегодня. Не завтра. Но я найду способ. Ты знаешь меня, Азаэль. Ты знаешь, что я не бросаю слов на ветер. Она умрёт так тихо, что никто не услышит её крика, и так медленно, что она проклянёт тот день, когда родилась и встретила тебя.  — Ты не посмеешь, — Азаэль сглотнул, и его голос дрогнул — впервые за этот разговор. — Баал уничтожит тебя. — Баал? — Асмодей усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого, только оскал зверя и блеск клыков в темноте. — Баал даже не узнает, что это был я. Я — Король, мальчик. Я могу всё. А могу сделать вид, что ничего не случилось. У меня есть люди. Есть деньги. Есть информация. Я сотру её в пыль, и никто — слышишь? НИКТО — не свяжет это со мной. — Она сильнее тебя. — Она — девчонка, — Асмодей сплюнул эти слова, как переспелую косточку, как яд, который жёг губы. — Она — дыра в твоей голове. Игрушка для моего сына. Временная слабость, которая пройдёт, как только её кровь высохнет на твоих руках. Азаэль побелел. — Ты не тронешь её. — Я уже тронул, — Асмодей отступил на шаг, и в его глазах заплясали бесовские огни. — Марбас знает о вас. У меня есть контракт, который закроет ему рот. Но если ты ослушаешься — я разорву этот контракт. И тогда о вашей любви узнают все. Баал, Белиал, Президенты, каждый демон в Узле. А потом я сяду и буду смотреть, как Баал собственноручно вырывает сердце из твоей драгоценной Валькирии. — Чудовище, — прошептал Азаэль. — Я — твой отец, — ответил Асмодей, и его голос вдруг стал почти спокойным, почти уставшим. — Я спасаю тебя от тебя самого. Он развернулся и пошёл к выходу, перешагивая через обломки выбитой двери, через осколки лака, через карту, которую Азаель рисовал для побега.  — У тебя три дня, Азаэль. Ты выходишь на арену, ты сражаешься с ней и ты побеждаешь. — А если я откажусь? Асмодей остановился на пороге, но не обернулся. Его голос, когда он заговорил, был тихим, почти невесомым, но каждое слово падало на пол, как капля расплавленного свинца. — Тогда я сделаю так, что она тебя возненавидит. Я расскажу ей, что ты знал о моём плане, что ты согласился, что ты предал её задолго до того, как вы встретились на арене. Я покажу ей твои письма — поддельные, конечно, но она не отличит. Она поверит, Азаэль, потому что я очень убедителен. А когда она перестанет тебя любить — я убью её, и ты даже не будешь иметь права оплакивать её. Азаэль стоял посреди комнаты, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и смотрел на пустой проём, где когда-то была дверь. — Ты чудовище, — повторил он в третий раз, и теперь это звучало не как проклятие — как констатация факта, которую невозможно оспорить. — Я слышал, — Асмодей шагнул в коридор, не оглядываясь. — Выбор за тобой. Дверь — вернее, то, что от неё осталось — он не закрыл. Просто ушёл, оставив за собой темноту, холод и запах грозы, который ещё долго не выветривался из комнаты. Азаэль остался один. Он стоял, глядя на пустой проём, на трещины в стене, на потухшие свечи. Карта валялась на полу, затоптанная, карандаш откатился в угол и замер там, как маленький свидетель чужой боли. Он медленно опустился на колени, потом сел на пол, прислонившись спиной к стене — к той самой, которую разбил отец. Прижал ладони к лицу и замер. Дышать было больно — не физически, а той болью, которая не имеет названия, потому что для неё ещё не придумали слов. — Что же ты делаешь со мной, отец, — прошептал он в пустоту. Пустота не ответила. Только трещина на стене чернела, как шрам, который никогда не заживёт, как напоминание о том, что некоторые раны не лечатся временем — они просто обрастают льдом и ждут своего часа.