Корона Люцифера

Белиал сидел на груде черепов, скрестив ноги, и смотрел в чёрную воду болота. Его спутанные тёмно-русые волосы свисали грязными прядями, скрывая половину лица — ту самую, оплывшую, похожую на маску, которая сползла с мертвеца. Другая половина, красивая и острая, поблёскивала в тусклом свете гниющих светлячков. В Гнили никогда не было тихо. Здесь всегда кто-то умирал, кто-то рождался заново, кто-то гнил заживо и называл это жизнью. Но сейчас, в этот час, даже болото затаило дыхание. Потому что Белиал не спал уже трое суток. В его зале собрались трое самых верных слуг. Они стояли перед грудой черепов — не на коленях, Белиал не требовал поклонов, — и ждали. Каждый из них был по-своему страшен, каждый прошёл через Гниль и остался в живых, а это значило больше, чем любой титул. Первого звали Сколопендра. Он был тощим, как высохшая ветка, и таким же ломким на вид — но те, кто принимал его за слабака, долго не жили. Его руки были покрыты чёрными чешуйками, пальцы оканчивались острыми когтями, а из-под воротника выползали тонкие усики, которые постоянно шевелились, будто пробовали воздух на вкус. Он был шпионом Белиала, его глазами и ушами в Узле. Никто не умел ползать в таких щелях, куда не пролезал даже Скат. Никто не умел так тихо подкрадываться и так громко шептать на ухо своему королю. — Ты был в Весе, — сказал Белиал, не глядя на него. — Что говорят там? Сколопендра склонил голову, и его усики замерли. — Асмодей выбрал чемпиона, повелитель. Своего сына Азаэля. Белиал криво усмехнулся.  — Сын, значит. Что еще? — Баал готовит Валькирию. Весь Коцит гудит, как растревоженный улей. Она тренируется каждый день. Говорят, её меч не знает промаха. — Эти двое решили устроить семейные состязания или что? Сын против дочери. — Белиал сплюнул в грязь, и слюна зашипела, разъедая болотную жижу.  — Пепел, — обратился он ко второму слуге.  Он был низкорослым, коренастым, с кожей серого цвета, похожей на застывшую золу. Его лицо было обожжено — не в бою, а при рождении, когда он вылез из болотного огня и остался жив. Он был палачом Белиала, его правой рукой, которая не знала пощады. Если Сколопендра приносил новости, Пепел приводил приговоры в исполнение. — Ты знаешь Гниль лучше всех, — продолжал Белиал. — Кто из наших готов умереть за меня? Пепел молчал долго. Очень долго. Он не любил говорить — он любил делать. — Все, — сказал он наконец. Голос его был низким, хриплым, как трение камня о камень. — Все — это никто, — отрезал Белиал. — Я спрашиваю о том, кто не просто готов умереть. Я спрашиваю о том, кто убьёт. Пепел опустил глаза. Его обожжённые веки дрогнули. — Горгон силён. Мортифер умён. Скат скрытен. Волк жесток. — Я знаю их всех, — Белиал подался вперёд, и черепа под ним заскрежетали. — Я знаю, на что способен каждый. Я спрашиваю о том, чего я не знаю. Пепел поднял глаза. В них горел тусклый, угольный свет. — Костяной, — сказал он. — Костяной убьёт любого. Потому что он уже мёртв. Белиал откинулся назад и посмотрел на третьего. Третьего звали Гнилец. Он был старым — таким старым, что никто не помнил, когда он появился в Гнили. Его лицо было изрезано морщинами, как старая карта забытых земель, глаза выцвели и стали мутными, как вода в луже, но в их глубине ещё тлело что-то острое, живое, опасное. Он был советником Белиала — единственным, чьё слово король иногда слушал. — Ты молчишь, Гнилец, — сказал Белиал. — Это плохой знак. — Я жду, — ответил старик. Его голос был тихим, как шорох листьев под ногами. — Чего? — Пока ты сам не поймёшь. Белиал сощурился. Его серые глаза — почти прозрачные, с безумным огнём внутри — впились в старика. — Говори. Гнилец сделал шаг вперёд. — Ты хочешь победить? — Я хочу уничтожить, — поправил Белиал. — Тогда не посылай на арену того, кто хочет жить. Посылай того, кому всё равно. Того, для кого победа и смерть — одно и то же. — Костяной, — повторил Белиал. — Костяной, — кивнул Гнилец. — Но ты знаешь, что он не твой. Он пришёл из ниоткуда и уйдёт в никуда. Он не предан тебе. Он предан только своему заданию. — А если его задание — убить чемпиона Баала? — Тогда он убьёт чемпиона Баала. А потом... потом он может убить и твоего. Если посчитает нужным. Белиал замер. В зале стало тихо. Даже гниющие светлячки перестали мерцать. — Ты предлагаешь мне послать на арену того, кто может убить моего же бойца? — спросил Белиал, и в его голосе не было гнева — только любопытство. — Я предлагаю тебе послать на арену того, кто убьёт всех, — ответил Гнилец. — А там уже не важно, кто свой, кто чужой. Главное — чтобы не осталось никого. Белиал долго смотрел на старика. Затем медленно перевёл взгляд на Пепла, потом на Сколопендру, потом снова на Гнильца. — Позовите Костяного, — сказал он. Сколопендра скользнул в темноту и исчез. Пепел остался стоять, как изваяние. Гнилец опустил глаза. Через несколько мгновений из тумана вышел Костяной. Он был высоким и худым, как скелет, обтянутый бледной кожей. Его лицо казалось вырезанным из старой кости — острые скулы, впалые щёки, глаза-щели, из которых сочился тусклый зелёный свет. Он не нёс оружия — его оружием были его руки, способные сворачивать металл в трубочку и вырывать сердца из груди ещё до того, как жертва успевала вскрикнуть. Он не поклонился. Не встал на колени. Просто остановился перед грудой черепов и посмотрел на Белиала. — Ты пойдёшь в Лимб, — сказал Белиал. Костяной не кивнул. Не сказал «да». Только его зелёные глаза стали ярче. — Ты убьёшь чемпиона Баала. Пауза. — И чемпиона Асмоделя, если они не убьют друг друга сами. Костяной молчал. — А после этого... после этого ты вернёшься. Или не вернёшься. Мне всё равно. Белиал поднялся с черепов, спустился в грязь и подошёл к Костяному вплотную. Они были почти одного роста — только Костяной был уже, как трость. — Ты знаешь, что я не держу своих воинов? — спросил Белиал. — Те, кто идёт за мной, идут сами. Те, кто умирает за меня, умирают сами. Я не даю им приказов. Я даю им право выбора. Он положил руку на плечо Костяного — и костяшки его пальцев побелели. — Ты выбираешь Лимб? Костяной смотрел на него своими зелёными глазами. В них не было ни страха, ни сомнений, ни жажды — только пустота. Та самая пустота, которая страшнее любой ненависти. — Выбираю, — сказал он. Это было первое слово, которое он произнёс за последние сто лет. Белиал улыбнулся. Его улыбка была кривой, как трещина на старом зеркале, и в ней не было ничего человеческого — только хаос, только тьма, только древнее, первородное безумие. — Тогда иди. Готовься. Через три дня — Лимб. Костяной развернулся и ушёл в туман. Его шаги не звучали. Только зелёные глаза ещё некоторое время светились в темноте, а потом погасли. — Ты уверен? — спросил Гнилец, когда они остались одни. — Никогда, — ответил Белиал и лёг на черепа, закрыв глаза. — Но это не имеет значения. Гниль дышала. Медленно, тяжело, как зверь, который притворяется, что спит. Совет Президентов собрался в Рву Лицемеров — том самом, где стены помнили больше лжи, чем правды, а старые зеркала отражали не лица, а чужие грехи. Место было выбрано не случайно: здесь не работали подслушивающие заклинания Асмодея, здесь не ступала нога шпионов Белиала, и даже тени Баала, которые проникали повсюду, боялись этого полумрака. Марбас пришёл первым. Он любил приходить первым — это давало ему возможность осмотреть комнату, проверить, нет ли лишних ушей, убедиться, что старые зеркала на стенах не отражают ничего, кроме пустоты. Он сел во главе длинного чёрного стола, исцарапанного когтями тех, кто подписывал здесь сделки ценой в вечность, и зажёг свечу. Пламя дрогнуло, выхватило из темноты его лицо — усталое, острое, с вечно озабоченным выражением замученного бухгалтера. Только глаза — маленькие, цепкие, мышиные — блестели за стёклами очков, как два буравчика, готовые просверлить любую тайну. Буер появился следом. Он не вошёл — он вплыл, мягко, бесшумно, как сытый кот, который знает, что его ждёт миска со сливками. Круглолицый, лысеющий, с пухлыми пальцами, унизанными золотыми перстнями, он напоминал доброго дядюшку — пока не открывал рот. Улыбка не сходила с его лица никогда, даже когда он подписывал чей-то смертный приговор. Сейчас он улыбался особенно широко. — Ты выглядишь уставшим, Марбас, — сказал Буер, опускаясь на стул справа от главы Совета. — Контракт с Асмодеем так плохо на тебя влияет? — Контракт с Асмодеем — единственное, что не даёт мне спать по ночам, — ответил Марбас, не поднимая глаз от стола. — Но не потому, что я его боюсь. А потому, что я думаю о том, как его обойти. Буер перестал улыбаться. Всего на секунду. Потом улыбка вернулась, но стала чуть уже. — Ты хочешь обойти кровный контракт? Это самоубийство. — Это политика, — поправил Марбас. — Разница только в том, сколько трупов останется после. Феникс вошла третьей. Она не открывала дверь — она прошла сквозь неё, как призрак, оставив за собой лёгкое облачко холодного воздуха. Бледная, высокая, с кожей цвета слоновой кости и алыми губами, которые никогда не улыбались. Её красота была пугающей — кукольной, мёртвой, ненастоящей. Она села слева от Марбаса, сложила руки на столе и замерла. Только глаза — чёрные, как дно колодца — двигались, перебегая с одного лица на другое. — Ты сказал, что нашёл способ, — произнесла она. Голос её звучал ровно, без единой интонации, как у механической куклы. — Говори. Марбас поднял голову. Обвёл взглядом присутствующих — их было семеро, семь самых влиятельных демонов Узла, которые не носили короны, но правили тенями. — Сегодня мы собрались здесь, — сказал Марбас, и голос его звучал тихо, но каждый слог падал на стол, как монета в копилку, — чтобы решить, что делать дальше.  — Дальше? — переспросил Буер. — Мы уже все решили. Ты подписал контракт с Асмодеем и место в новом Совете наше. Что еще нужно? — Как мы уже знаем, — продолжил Марбас, бросив тяжелый взгляд на Буера. — Короли уже выбрали своих чемпионов. Валькирия — дочь Баала, а также его чемпион.  Холодная, смертельная, тренированная с детства. Азаэль — сын Асмодея, который, по слухам, вообще не хочет сражаться. И Костяной — пустой убийца, которого Белиал выпустил из Гнили.  — Ты боишься, что победит не тот, на кого мы поставили? — спросил Буер.  — Я боюсь, что победитель будет не важен, — ответил Марбас. — В любом случае один из королей получит трон. Баал, Асмодей или Белиал. А мы... мы останемся в тени, где и были. Он поднялся со стула и прошёлся вдоль стола, касаясь пальцами его шершавой поверхности. Свеча моргнула, и тени на стенах заколыхались, как живые. — Я предлагаю другой путь, — сказал он, остановившись напротив Буера. — Мы не будем мешать им сражаться. Пусть их чемпионы выйдут на арену. Пусть один из них победит. А потом... Он сделал паузу, медленно обвёл взглядом всех семерых. — А потом мы сделаем так, что победитель не сможет править. Феникс наклонила голову. Её чёрные глаза сверкнули в полумраке. — Ты говоришь о любви Азаэля и Валькирии. — Именно, — Марбас кивнул и вернулся на своё место. — Представьте. Асмодей выигрывает трон. Его сын — герой, победитель. И в тот момент, когда король Веса садится на трон Люцифера, весь Узел узнаёт, что его наследник тайно встречался с дочерью Баала. Что они любят друг друга. Что Азаэль предал отца задолго до того, как вышел на арену. Он посмотрел на Буера. — Что сделает Баал, когда узнает? — Потребует крови, — ответил Буер, и его улыбка исчезла окончательно. — Что сделает Белиал? — Устроит хаос. — А что сделает Асмодей? — Попытается спасти сына, — тихо сказала Феникс. — И проиграет. Потому что Баал не прощает предательства. Марбас удовлетворённо кивнул. — А мы... мы предложим выход. Мы скажем: «Короли доказали, что не могут править. Короли влюбляются, предают, сходят с ума. Пусть правит Совет — тот, кто всегда был в тени, но держал Узел в руках». — Ты хочешь, чтобы информация о любви влюблённых вышла наружу, — сказал Буер. — Но не от нас. Чтобы никто не связал это с Советом. — Конечно, — Марбас позволил себе улыбку. — Пусть Белиал «случайно» узнает. Пусть он расскажет Баалу. Пусть он устроит скандал. А мы останемся в стороне и будем ждать. Феникс медленно провела пальцем по столу, оставляя за собой тонкую бороздку в вековой пыли. — А если Асмодей победит, несмотря на скандал? Если он удержит трон? — Не удержит, — отрезал Марбас. — Потому что после того, как правда выйдет наружу, Баал объявит ему войну. А Белиал присоединится к тому, кто слабее. Асмодей окажется между молотом и наковальней. И мы... мы просто будем рядом, чтобы подхватить власть, когда он упадёт. Буер покачал головой, но в его глазах зажёгся интерес. — Ты уверен, что Асмодей не узнает о нашем плане? — Асмодей не узнает, — Марбас щёлкнул пальцами, и свеча полыхнула ярче. — Потому что мы будем делать вид, что служим ему. Мы дадим ему информацию о чемпионах. Мы поможем ему подготовиться. Мы станем его тенью — такой незаметной, что он перестанет её замечать. А когда настанет момент... мы ударим. Он поднялся, взял со стола пергамент, исписанный мелким, убористым почерком, и развернул его перед присутствующими. — План состоит из трёх этапов, — сказал он, водя пальцем по строкам. — Первый: мы поддерживаем Асмодея. Он получает всё, что просит. Второй: мы сливаем информацию Белиалу. Через третьих лиц, через подставных шпионов, через любые каналы, которые нельзя отследить. Третий: когда начнётся кризис — а он начнётся обязательно — мы предлагаем новую власть. Он свернул пергамент и спрятал его во внутренний карман плаща. — Голосуем, — сказал он. — Кто за то, чтобы использовать битву чемпионов для свержения всех трёх королей? Буер поднял руку первым. Его пухлые пальцы дрожали — от страха или от предвкушения, никто не понял. Феникс подняла руку второй. Её лицо оставалось неподвижным, как маска, но в чёрных глазах заплясали алые огни. Остальные президенты — один за другим — подняли руки. Семь рук в полумраке. Семь голосов. Одно решение. — Принято, — Марбас кивнул и погасил свечу. Комната погрузилась во тьму. Только старые зеркала на стенах отражали слабый свет из коридора — и в их глубинах, на секунду, почудилось чьё-то лицо. Но когда Марбас обернулся, там было пусто. Они выходили по одному — бесшумно, как тени. Буер улыбался своей вечной улыбкой. Феникс скользила по полу, не касаясь его. Остальные президенты растворялись в темноте, не прощаясь. Марбас вышел последним. На пороге он обернулся, посмотрел на пустую комнату, на потухшую свечу, на старые зеркала, которые видели слишком много лжи. — Через три дня — Лимб, — прошептал он. — А после Лимба... после Лимба начнётся наша игра. Он шагнул в коридор и закрыл за собой дверь. Ров Лицемеров опустел.