В твоих руках рождаются бабочки

      Горячее тело прижималось к груди и распаляло за ребрами янтарные костры. Тихие стоны становились громче. Оливер прижался губами к шее, к краю черной окантовки магического амулета — и под прикосновением зародился несдержанный вскрик. Оливер ухмыльнулся. Даже у холодных канноров есть слабые места. А у этого конкретного — таких мест целая карта.       Оливер обвел языком кадык и царапнул зубами амулет. Синий ромбовидный камень вспыхнул, а душа, спрятанная в нем, забилась искрой. Тело, принадлежащее этой душе, часто задышало. Оливер положил ладонь на вздымающуюся грудь.       Сердце. Бьется живое сердце.       Оливер подцепил ногтями повязки и зарычал, как зверь, которого заперли в клетке в метре от добычи. Бинтов уже было меньше, но они все еще требовались: и Оливера бесило то, что за столько лет от них так и не удалось избавиться. И то, что сейчас они закрывали такую желанную кожу.       Он навалился всем телом и вдохнул запах: успокоиться, прийти в себя. Успокоиться не вышло. Наоборот, страсть накинулась жаром и свернулась в животе. Пахло травами. Пахло потом. Пахло морем и шерстяным военным плащом. Пахло им.       Оливер сжал бедро, получил еще один неосторожный вскрик и в благодарность поцеловал шею, напряженную, покрытую испариной. Пах сильнее прижался к паху. И Оливер почувствовал чужое напряжение так же явственно, как и свое.       — Оли… — дрожащие пальцы ухватились за его волосы. — Оли, пожалуйста…       Оливер едва смог вдохнуть: живот свело от того, каким нежным, покорным, умоляющим прозвучал этот голос. Словно не этот голос отдавал приказы на войне, словно не этот голос зачитывал законы с пьедестала, словно не этот голос по утрам дразнил его на кухне. Словно этот голос должен был звучать именно так. Именно здесь. Именно рядом с Оливером — и только с ним.       Оли хотел подшутить, поиграть еще немного, но он слишком долго ждал — они оба слишком долго ждали. Годами ходили вокруг, не смея прикоснуться — чтобы теперь вцепиться друг в друга, переплестись, как две красные нити, чтобы не ждать больше ни секунды. Оливер провел рукой по щеке — в свете синего амулета и волшебных янтарных сережек виднелись бледные веснушки.       — Конечно, — на языке вертелось прозвище, но Оливер никогда не успевал его поймать. Он трепетно поцеловал в надежде, что нужное слово само перескочет к адресату.       Ему ответили с тем же трепетом. Боги, как долго Оливер об этом мечтал!..       Он спустился поцелуями к ключицам, остановился у края бинта — снова недовольно оскалился, — и продолжил ласки руками. Он хотел быть бережным, но не выходило: пальцы сминали кожу, только бы притянуть ближе, быстрее, сильнее. От желания кружилась голова.       — Я хочу тебя, — прошептал Оливер и прижался бедрами.       — Я тоже тебя хочу, — от искреннего, жаркого шепота сорвало крышу.       Оливер подался вперед. Закинул жилистые ноги себе на талию, запечатал губы поцелуем и…       Тело под ним изогнулось, а поцелуй заглушил крик. Оли оцарапал ногтями бедро — ближе, еще, ему недостаточно! — и мягко толкнулся, прося разрешения. Сковывающий жар прильнул в ответ. Оливер провел ладонью по арке спины.       Он здесь. Рядом. Его. Он никуда не уйдет — и сердце бьется, живое, живое, живое.       Оливер застонал от осознания, что тот, о ком он столько мечтал, сейчас крепко обнимает его, тяжело дышит и вскрикивает от его движений. Плевать, если услышат. Пусть хоть весь мир слышит — Оливеру плевать на весь мир, пока этот человек с ним рядом. Пока прижимается, только сейчас нежный и уязвимый, пока выстанывает его имя:       — Оли, Оли, еще…       «Пока я люблю тебя, ничего не имеет значения».       Оливер впился в губы — жадно, отчаянно и властно, — забирая то, чего так долго желал, принимая то, чего так долго жаждал. Тугой язык очерчивал губы, резался о края резцов. Оливер почувствовал металлический привкус.       Крови.       Он нахмурился. Тело по инерции двигалось и разгонялось, подчинялось бешенному темпу, заданному стонами и мольбами. Но рассудок похолодел. Протрезвел. Вспомнил.       Оливер прислонил руку к перебинтованной груди. Под пальцами пульсировал огонь, любящий и живой. Душа в амулете переливалась и разбрасывала каплями синие отблески. Оливер метался взглядом — будто сейчас что-то изменится, будто сейчас у него все это отнимут.       — Оли.       Теплые до ожогов руки легли на его щеки. Оливер поднял взгляд. Глаза — правый голубой и левый карий — смотрели на него, привычно ласково.       Непривычно влюбленно.       Жар охватил бедра и ноги — Оливер ощутил, как натягиваются под кожей готовые разорваться жгуты.       — Я рядом, Оли. Я здесь. Я не исчезну. Я никуда от тебя не денусь.       Оливера накрыло волной, остро-жгучей, как будто собранной из магмы и разбитого стекла. Жгуты разлетелись, жар выплеснулся в горячее нутро, Оли едва удержался на трясущихся руках. Перед глазами запульсировал мрак, в такт ударам под ладонью — биение живой темноты, тук, тук, тук.       И вдруг перестало.       Оли дернул головой. Синий камень погас, перегорел, как лампочка; и чернота заслонила мир. В подступающем мраке Оливер успел различить кровь на чужих губах. Раздался самый страшный звук на свете.       Кашель. Хриплый, надрывистый кашель. А после — тишина, настолько жуткая, неправильная, невыносимая, что Оливер, вцепившись в тело под ним, закричал…       И проснулся.       Оли подскочил в кровати, задыхаясь, прямо как образ из сна. В комнате было душно и жарко. За закрытым окном молчала холодная инсивская ночь. Оли боялся повернуть голову.       Все-таки повернул. На кровати — пусто, только он один. Оливер дернул одеяло и утер лоб.       В темноте что-то упало. Оливер дождался, пока руки перестанет трясти, и наклонился. Янтарная сережка переливалась в темноте. Оли быстро очистил ее от пыли и вернул к паре, на тумбочку — и отодвинул подальше, чтобы снова не смахнуть. А после опустился на влажную кровать и уставился в темноту над головой.       — Твою мать… — шепнул он.       Ему приснился сон о том, как он делит постель с Илом… Да к черту.       Ему приснился сон.       Оливер задремал снова только под утро, и проспал бы до обеда, если бы не продрог до костей — ночью он распахнул окно в надежде, что это поможет заснуть. В коридорах уже топали другие обитатели Инсива: местные и приезжие. Кто-то быстро постучал, но не зашел.       Он еще полежал, пялясь на балки под потолком. Сон казался таким реальным, что Оливер не знал, стоит ли ему верить собственной памяти. Умом он понимал, что ничего подобного произойти не могло ни в одной из жизней.       Но ведь и сны ему сниться не могли. В какую из этих невероятностей он поверит больше?       Это все — невозможно.       Ему приснилось, что он спит с Илом. Не так, как они действительно спали — отрубались в одной кровати без задних ног или обнимали друг друга, спасаясь от кошмаров и бессонницы, — а… Оливер не мог это даже про себя произнести. Ил — его друг, человек, которым он безмерно дорожит. И дружба с которым — одна из самых ценных вещей, что у него осталось. И вдруг — такое…       Оливеру на мгновение стало страшно, что это и правда произошло. Если Ил узнает, увидит, догадается… Нет. Это сон. Этого не происходило — и никогда не произойдет.       Оли собрался с силами и встал. Голова гудела, но валяться вечность нельзя. Он собрал постельное белье — постирает позже, — и умылся. Холодная вода разбудила, смыла остатки ночного видения. Оливеру было стыдно смотреть на свое отражение: вдруг что-то от переживаний осталось в порозовевших щеках, в голых зрачках. Но линзы надеть нужно.       Он открыл черную коробочку и парой выученных движений вернул себе человеческий вид. Глаза щипало и сушило, и будь воля Оливера, он бы не носил линзы вовсе. Но вид глаз без радужек пугал, и он даже при Илле не рискнул бы показаться в таком виде. Только перед Илом, наверное.       Сердце забилось, и Оли поспешил отойти от зеркала. Надо поскорее отвлечься.       Он надел браслеты и ожерелье, бережно вдел сережки. Янтарные камни-воспоминания замерцали на коже. Оливер покатал в пальцах волшебную капельку. Перед глазами, как наяву возникла картинка: завернутый в пеленки младенец, совсем крошечный, в надежных женских руках. Новорожденная девочка подняла к нему глаза и заулыбалась. Оливер улыбнулся в ответ и отпустил сережку, видение пропало. Там дальше говорит Анель, а у Оли сейчас не лучшее настроение, чтобы вспоминать погибшую сестру.       Он поколебался и, неуверенно, коснулся второй сережки. И почти сразу отпустил. О нет. Чтобы смотреть на Ила — пусть и молодого, совсем мальчишку, шокированного и растерянного в дыму, с мечом наголо — у него тоже не лучшее настроение.       Оливер переоделся и вышел. Инсив вовсю жил своей жизнью: народ болтал в коридорах, таскал туда-сюда документы на согласование, ловил детей-прогульщиков, ругался о том, кто виноват в неурожае моркови в этом году, и спал на ходу, возвращаясь со смены в шахтах. Глядя на то, как стайка подростков уронила кипу бумаг и теперь пыталась собрать их в правильном порядке, Оливер порадовался, что сегодня у него выходной.       Он свернул к гостевым комнатам, но затем подумал — и пошел ниже по лестнице. Ил наверняка уже встал. А в гостевое крыло Оли бы без него не сунулся. В последнее время на Инсиве так многолюдно, что бывшая военная крепость уже трещит по швам. Удивительно, как все изменилось. Еще десять лет назад в этих стенах только и разговоров было, что о ненависти к Каннору — а сейчас и не угадаешь, говоришь ты с местным или с северянином.       Наверное, понять можно только по тому, знает ли человек тайные ходы. Оливер добежал до кухонь по пожарным лестницам — людей там было не в пример меньше. Оли не против людей. Просто иногда люди против него. Конечно, сейчас ситуация получше, чем сразу после войны, но осадок остался.       У кухонь почти никто не крутился — для завтрака поздно, для обеда рано. Оливер на секунду засомневался, а стоило ли сюда идти, вдруг он уже опоздал. Но запах жареного теста заставил его улыбнуться и прибавить шаг.       Кухонь на Инсиве было много: оставалась общая, где с военных времен так и трудились дежурные. Но со временем появилось больше комнаток, где каждый мог готовить для себя сам. Обычно ими пользовались работники шахт и ночных смен, матери с детьми и некоторые приезжие, а в остальное время они пустовали. Так что негласно забрать себе одну кухню для личного пользования не было большой проблемой. Особенно для Оливера. Есть все-таки плюсы от военного прошлого.       Оливер бесшумно зашел. Его обнял свет, теплый запах и аромат завтрака.       Ил стоял у печи и жарил толстые тестовые лепешки — надутые и промасленные, как принято на Канноре. На плече висело полотенце, чтобы не замарать растянутую кофту с коротким рукавом. Руки со свежими бинтами перебирали столовые приборы, синий камень отражался в начищенном боку кастрюли, и среди треска теста и звона посуды слышалось тихое, немного фальшивое, мурчание. Оливер на секунду завис. Почему-то захотелось сейчас подойти и обнять Ила со спины.       — Доброе утро. Выспался? — спросил Ил, не отрываясь от готовки.       Оли порадовался, что Ил на него не посмотрел — наверняка опять румянец проступил. Боги, взрослый парень, держи себя в руках!       Оливер проскользнул за спиной и сел за маленький столик. Другие два стула остались пусты, на одном висел черный плащ.       — Не хотел тебя будить в выходной, но ты что-то совсем заспался, — на стол опустилась чашка с крепким отваром. Повеяло запахом масла и трав. На плечо легла рука. — Нормально себя чувствуешь?       Оли поднял голову. Ил смотрел на него с легкой тревогой — ровно так, чтобы Оли почувствовал себя не жалким, но нужным. В светлых волосах осталась мука. В уголке рта — немного масла, видимо, пробовал еду, пока готовил. На вороте, несмотря на полотенце — несколько капель. Под воротом — край бинта.       — Все хорошо, — Оливер смахнул с чужой челки муку и отвел взгляд. Смотреть Илу в глаза после потери магии — не лучшая затея, к сожалению. — А ты ждал, что я с рассветом подскочу? Мы вчера просидели до скольки? До двух?       — Не знаю, но я встал, как обычно.       Ил зевнул, и Оливер закатил глаза:       — Ага, тут уже к тебе вопросы. Выспался бы. А то приезжаешь, как на вторую работу.       — Не могу, — он вернулся к готовке. — Режим нарушать нельзя!       Оливер прыснул в чашку.       — Пф, вояка!..       — Ключник!..       — Вообще-то, логист, — Оли помахал рукой. — И вообще-то, на законном выходном. Не хочу ничего слышать о работе.       — Ты и в рабочие дни ничего не хочешь слышать о работе.       — Не спорю, — пожал плечами Оливер и продолжил пить отвар.       Работа не сильно выматывала. Оливер годами занимался обеспечением военных лагерей. Не сказать, что он испытывал восторг от учета и оформления перевозок, но выходило легко. Привыкнуть к мирной жизни и отсутствию магии удалось за несколько месяцев. Да и работал Оли от силы пару часов в неделю, когда планировал логистические пути на несколько дней вперед. А в остальное время надоедал Илу, у которого работы было побольше.       Последнее время Каннор тонул в бумажной рутине, так что работы было не просто побольше — а, на взгляд Оливера, чересчур много. Но, наконец-то, у Ила выдались выходные. Он первым же делом выбрался на Инсив (хотя Оли предлагал, чтобы они с Иллой приехали к нему, но Ил сам мечтал сбежать от кабинета и Алистера). Вчера они просидели допоздна, наговаривались за недели разлуки.       А потом случилось… то, что случилось ночью.       — Ты как спал?       — Как убитый, — Ил усмехнулся, но быстро поправился. — Извини. Хорошо. Вырубился до утра. А что?       Оли передернул плечами.       — Ничего. Просто подумал — вдруг тебе опять снились кошмары.       Ил отвернулся, чтобы перевернуть лепешку.       — Нет, вроде, ничего не снилось. В последнее время редко мучают.       — Это хорошо, — Оли подергал швензу сережки. Скрывать нельзя. — Мне сегодня приснилось.       Лопатка упала на тарелку. Ил поднял ее и развернулся всем телом. Синий амулет вспыхнул, глаза расширились.       — Правда?       Оли обратил все внимание на отвар в руках. Не смотреть на него. А то опять перед глазами встанут картинки из сна и…       — Кошмар? — спросил Ил.       — Нет. Просто сон.       Не просто сон. Вполне определенный сон. Оливер стиснул бока чашки. Только бы лицо не выдало.       — Как воспоминания о дне или настоящий сон? С сюжетом?       Оливер потер лоб. Вряд ли это можно назвать сюжетом… О боги.       — Приснилось то, что на моей памяти не происходило, — сказал он и понял, как это прозвучало. — То есть, что вообще не могло произойти!       Сердце забилось чаще — то ли от мыслей о сне, то ли от формулировки. На его памяти!.. Как будто где-то за пределами его памяти такое было!       Ил опустил на стол тарелку с лепешками и две чашки и сел сам. Оливер рискнул поднять к нему взгляд. Глаза у Ила светились радостью.       — Думаю, это хорошо. Да? — он улыбнулся, так светло, что Оли отвернуться уже не мог. — Если тебе снова снятся сны, наверное, твоя душа приходит в норму.       Оливер слишком долго пялился на его губы — и думал о том, насколько реальным ощущался их вкус во сне, — и впихнул в себя лепешку, чтобы отвлечься.       Почему из всех вещей в мире ему должно было присниться именно это?       — Может быть, — сказал он, прожевав еду. — Я не знаю, связано ли мое состояние со снами.       — Но ты не видел снов с тех пор, как потерял воспоминания, — Ил положил руку на его предплечье. — Думаю, это что-то значит.       Оливер должен был ответить, но все внимание завлекло это прикосновение. То, как чужая рука выглядела на его коже, как ощущалась теплая ладонь, как пальцы, едва поджавшись, оставили горящий след — и как во сне эти пальцы цеплялись, впивались, гладили лицо и губы… Оливер отодвинул руку. В груди грохотало.       Нельзя, нельзя, нельзя. Ил к нему тысячи раз прикасался — что сейчас-то иначе?! Они же близкие люди, друзья, можно сказать, семья!..       Ил убрал ладонь и взял чашку. Оли никогда бы не подумал, что сможет возненавидеть кусок керамики.       — А что снилось-то? — непринужденно спросил Ил.       Если бы он знал, так непринужденно бы не спрашивал.       Оливер думал несколько секунд: не о том, говорить или нет, а о том, как бы соврать.       — Просто… — ни черта не «просто». — Глупость. Странный эпизод.       Ил понятливо помычал, глотнул отвара, но оживился снова:       — Может, это что-то из твоего прошлого? Из того, что ты забыл?       Оливер против воли на него уставился.       Правда, он не хотел. Он знал, что не сможет отделаться от мыслей. В том, что сон не был воспоминанием, Оливер не сомневался. Во-первых, его память не вернуть — ее, как и большую часть души, сожрала тьма.       А во-вторых, Ил из сна был тем же самым Илом, что сидел сейчас рядом с ним: взрослым, двадцатипятилетним парнем, с уже не такой загорелой, как во время войны, кожей и с бинтами на теле, закрывающими хронические язвы.       Когда Оливер потерял воспоминания, Илу было от силы шестнадцать. К тому моменту, его уже полгода подтачивала болезнь, он кашлял кровью и скорее напоминал чудом живой труп. А Оливер — медленно (или не так медленно) сходил с ума, кидался на него с ножом и сражался за вражеский лагерь.       Но даже если предположить, что в какой-то момент Ила еще не срубила болезнь, Оливер был в своем рассудке, вражда Инсива и Каннора уже начала утихать, а закостенелые каннорские устои не помешали лечь в одну постель с мужчиной — Оли не мог представить, чтобы Ил согласился на это.       С ним.       — Нет, — Оливер уверенно мотнул головой. — Такого в моей жизни точно быть не могло.       Ил первым отвел глаза.       — В твоей жизни многое было.       «Секса с тобой точно не было, — про себя ответил Оливер и чуть в слух не рассмеялся от последовавшей мысли, — Я бы запомнил».       Аппетит пропал, и он продолжил пить отвар, глядя перед собой и пытаясь угомонить собственное тело. Может, Ил прав. Первый настоящий сон за почти девять лет — это хороший признак. И Оливеру надо сконцентрироваться на этом.       А не на том, чем и с кем он в этом сне занимался. Ил — его близкий человек, чаще, чем с ним, он видится только с Иллой, да и накануне вечером они много болтали — логично, что приснился именно он! А что до сюжета…       У Оливера никого не было как минимум девять лет. А если кто-то был раньше, он ничего не помнит. Может, это знак, что надо озаботиться личной жизнью. Но, если честно, Оливеру не хотелось. Сначала он занимался ребенком, было не до романов. А сейчас — его полностью устраивает текущая жизнь. У него есть Илла, у него есть Ил. Он не хочет приводить в их маленькую семью чужого человека.       В голове закрутилась мысль, но Оливер отмахнулся от нее прежде, чем она оформилась. Нет. Нельзя. Он все разрушит.       Третья чашка отвара остывала. Оли взглянул на пустое место напротив.       — Илла тоже спит?       Ил дожевал лепешку.       — Нет. Она проснулась раньше, и я послал ее тебя разбудить. Вы не пересеклись?       Оливер вспомнил стук в дверь. Вот ведь упрямица.       — Видимо, она на меня дуется.       — Все еще?       — Снова.       Ил притворился, что поперхнулся, и подавил смешок.       — И за что на этот раз?       Оливер прикинул в голове:       — Посчитаем. За прошедшую неделю я запретил ей, — он стал загибать пальцы, — сидеть допоздна перед учебным днем, читать книги из секции для взрослых, гулять по крыше ночью, гулять по крыше в дождь, гулять по крыше ближайшую неделю, потому что она меня все-таки не послушалась. А, и еще отправиться в кругосветное путешествие на лодке и встречаться с парнем на десять лет ее старше.       — С каким парнем? — Ил выронил лепешку.       — Ни с каким, она его выдумала, — Оливер потер глаза. — Как же с ней сложно…       Ил похлопал его по плечу и понимающе вздохнул. С каждым годом этот вздох становился все тяжелее.       В коридоре застучали быстрые шаги, и через секунду в кухню влетела Илла собственной персоной.       — Только вспомнишь, — усмехнулся Ил и поднялся. — Где ты бегала? Садись, чай уже остыл.       Илла фыркнула на отросшие волосы — они опять лежали в ее любимой прическе «воронье гнездо, отрицающее расческу как явление».       — Дядю будила, сам же попросил! — она закатила глаза и заметила Оливера. На секунду она растерялась, но выкрутилась — и указала рукой. — Видишь? Разбудила!       — И тебе доброе утро, пчелка, — проговорил Оли и пододвинул стул.       Илла сделала вид, что не поняла намека.       — Ага, — она подлетела к Илу, который пытался разогреть отвар. — Ил, Ил, я вообще к тебе. А можно я…       — Сначала поешь.       — Да я не голодная! Можно…       — Сядь и поешь, — твердо сказал Оливер.       Илла скривила лицо — видимо, думала, что Оли не видит, — но поплелась к столу и плюхнулась на свое место. Ил поставил перед ней горячий чай, и Илла схватила лепешку.       — Это не потому, что ты попросил, а потому что Ил старался, — буркнула она и откусила почти половину.       Оливер закрыл глаза и глубоко вдохнул. Ладно. Тяжелый возраст, он помнит. Года через три станет полегче. Может, через пять. Если у него к тому моменту останутся нервы.       Ноги коснулось тепло. Оливер глянул вниз. Ил сел рядом и, под столом, положил ему руку на колено в знак поддержки. Так он тоже делал уже тысячи раз, но именно сегодня Оливер подумал, что какой-то этот жест… очень личный.       И как-то совсем неправильно реагирует на него тело.       — Как у тебя с учебой? А то так и не поговорили вчера, — мирно спросил Ил.       Илла застонала:       — У меня сегодня выходной! Не хочу ничего слышать об учебе!       Ил усмехнулся и посмотрел на Оливера. Оли выдавил улыбку — и отодвинул ногу. Чувствовать чужое прикосновение приятно, но в этом и проблема — слишком приятно. Оливеру не по себе от того, насколько приятно.       Ил убрал руку.       Илла прожевала лепешку и потянулась за новой, но остановилась, глядя на Оливера. Взгляд у нее стал встревоженным.       — Ты в порядке? — она пыталась звучать раздраженно, но все равно слышалось беспокойство.       Оли поднял брови:       — Да. А что?       — Ничего, — буркнула она и взяла лепешку. — Сам спишь до обеда, а меня за лишний час отчитываешь.       — Когда я тебя отчитывал?       — Постоянно!       — Когда ты на занятие проспала? Я не отчитывал, я объяснил, что именно поэтому нужно ложиться вовремя. Мне жалуются, что у тебя проблемы с дисциплиной, и мне искренне надоело это выслушивать.       — Ты сам меня учишь, что не надо слушать, что другие говорят! А теперь получается, что тебе мнение других важнее, чем моя свобода!       — Илла, это другое. До шестнадцати лет я несу за тебя ответственность…       — Кто это сказал? Я взрослая, я сама могу за себя отвечать! Ил, вон, в моем возрасте отрядом руководил!       Ил, который делал все, чтобы слиться с окружением и не вмешиваться в конфликт, забегал глазами. Оливер взглянул на него в поисках поддержки. Илла — тоже. Ил поморщился и зажмурился:       — Руководил не очень хорошо, Илла, — он забрал пустые чашки и отошел, чтобы налить отвар.       — И не сравнивай, — добавил Оли хмуро. — Радуйся, что военное время кончилось, и сейчас тебе не приходится рисковать жизнью каждый день.       — Да как будто бы в войну было больше свободы! — Илла скрестила руки на груди. — Без учебы и этих бумажек. Делай, что хочешь!       Ил истерично усмехнулся и продолжил разливать чай.       — Война — это не про свободу, — ответил за него Оливер.       Илла на него зыркнула:       — Тебе-то откуда знать? Ты ничего не помнишь.       — Илла! — осадил ее Ил.       Илла фыркнула и вжала голову в плечи. Оливер потер швензу сережки. Зазвенела тишина, шипела остывающая сковородка, журчал чай.       — Извини, — тихо пробормотала Илла и засунула в рот остатки лепешки.       Оливер не злился. На пчелку злиться он не мог. Он коснулся мизинцем сережки, и на месте надувшейся девочки-подростка снова возникло крохотное улыбающееся личико, глядящее на него из пеленок.       Как на нее злиться?       — Я поела, — Илла проглотила непрожеванный кусок и поднялась. — Спасибо большое, очень вкусно.       — Не за что, — повернулся Ил. — Еще чай?       — Не надо, спасибо, — пчелка посмотрела на Оли и, бочком, придвинулась к выходу. — Я-а-а пойду?       Оливер вынырнул из воспоминаний. Судя по лицу Иллы, она ждала разрешения. Судя по тому же лицу, разрешать не стоило.       — Иди, — не нашел причины он.       Илла заулыбалась и отпрыгнула к порогу.       — Супер, тогда я к Огнемету! Ил, я возьму твой челнок!       — Стоять! — крикнул Оливер, когда она уже выскочила в коридор.       Илла запрокинула голову и издала недовольный звук. Оба — Оливер и Ил — втянули ее обратно недовольными взглядами.       — Ничего не хочешь спросить? — намекнул Оли.       Илла повторила звук и повернулась к Илу — лицо у нее стало по-ангельски невинным.       — Ил, пожалуйста, можно взять твой челнок?       — Ничего не хочешь у меня спросить? — Оливер встал. — Я не разрешал тебе плыть на Каннор.       Илла скорбно вздохнула, не сводя с Ила взгляда.       — Я не разрешал, — повторил Оливер, уже для него.       Ил посмотрел на него, но Илла хлюпнула носом, и Оливер потерял его внимание. Илла этого и добивалась. У нее что, глаза заслезились? Боги, и в кого она такая хорошая актриса?..       — Пожа-а-алуйста, — протянула она таким тоном, что и у Оли сердце дрогнуло.       Ил вздохнул.       — Хорошо.       — Ил!       — Только со взрослыми! И одна на челноке не плыви. На Канноре от знакомых никуда не отходи, даже если они скажут, что меня знают.       Бесполезно, это проигрыш всухую. Илла запрыгала и набросилась на Ила с объятьями.       — Спасибо-спасибо-спасибо! Ты лучший! — она поцеловала его в щеку и специально зыркнула на Оливера, презрительно сощурившись.       Боги, помогите справиться с подростком!..       Илла ускакала быстрее, чем Оливер озвучил хотя бы одно условие. Ил виновато улыбнулся. Оливер даже говорить ничего не стал. Годы идут — ничего не меняется.       — Она будет под присмотром, — попытался сгладить углы Ил и подошел к нему. — И ты в выходные хоть выдохнешь.       — Ты же понимаешь, что я буду постоянно думать, где она и что с ней.       — Значит, не думай, — он положил руку на плечо. — Оли, с ней все будет в порядке. А тебе стоит меньше нервничать и начать думать о своей жизни.       Оливер думал не о своей жизни. Только что он думал, насколько быстро Илла вляпается в неприятности, а теперь — о руке Ила. И эти мысли отвлекали от переживаний о племяннице. Он осторожно снял руку.       — Я понимаю. Но она еще маленькая. И могу я попросить тебя не рассказывать о том, чем ты занимался в ее возрасте? Она получает неверное представление о том, что должны и не должны делать дети.       — Это она не знает, чем занимался ты! — Ил усмехнулся и убрал ладонь. — Я не рассказывал. Наверное, кто-то на Канноре поделился.       — А чем занимался я?       Ил уже в голос рассмеялся:       — Поверь — тебе это тоже лучше не знать!