В твоих руках рождаются бабочки

      Один толчок — и Ил прижался спиной к стене, с одновременно загнанным и пылающим взглядом. Оливера вело от его тепла; он прибился, зажал между собой и камнем, распалил и остудил. Живое тело билось рядом, обвивалось тугим жаром вокруг торса и плеч. Оливер задыхался. Задыхался, умирал и возрождался снова, сгоревший и благословленный, как феникс.       Руки дрожали, мечтая прикоснуться.       Оливер сжал его талию и уткнулся носом в шею. Так хорошо, тепло, привычно — так невыносимо, жгуче, незнакомо. Каждое его прикосновение — удар хлыста, каждый вдох — глоток воздуха, каждый шепот — искупление и обвинение.       — Оли…       Оли не выносил.       Он запустил руки под рубашку и остался так, прижал ладони к коже всей поверхностью. Ил коснулся губами его виска, и Оливер поцеловал бьющуюся вену около амулета. Внутри закипал огонь, взрывалась вода, завывали медные трубы.       И билось, с толчками чужой крови, с ударами собственного сердца, ледяное, болезненное, трезвое — нельзя.       — Оли…       Нельзя, нельзя, он должен отступить. Отступить, как уже отступал, отдать, отпустить.       — Ты даже не представляешь… — Оливер зажмурился и прижал Ила к себе сильнее.       «Ты даже не представляешь, как больно знать, что ты никогда не был моим».       За пределами этих объятий у Оливера не было и шанса — не было и никогда не будет. Он может врать себе, Ил может ему врать, да пусть хоть сама богиня Любви придет к нему лично и вручит красную нить, ведущую к сердцу Ила. Оливер не должен даже думать о таком. Оливер не имеет никакого права.       И все же сейчас — позволял. Стыдливо, пряча чувства от самого себя, он крепко обнимал Ила, и между ними не могло протиснуться имя, которое нельзя называть.       Женское имя, которое Оливер ненавидел всей душой.       Рука Ила, горячая и грубоватая от мозолей, поднялась к затылку. Оливер промычал. Наклонился, выдохнул — жар к жару, смешал дыхания в одно — и поцеловал.       Мягко смял губы, прикусил и отстранился. Еще. Припал обратно. Пока он может, пока его не отталкивают, пока ему отвечают — неважно, почему, зачем и как, он подумает потом, сейчас он не хочет думать. Он хочет его целовать. Он хочет, чтобы его целовали в ответ. Он хочет почувствовать, что его наконец-то любят.       После девяти лет потерь и пустоты. После того, как он лишился всего, как у него отняли семью и даже память о ней, после сотен одиноких ночей, когда Оливер рыдал, обнимая отцовский дневник и плащ сестры, и не мог даже во сне забыться — потому что и сны у него отняли. Он не просил больше ничего.       — Оли, — завис шепот тонкой стрункой между ними. — Я люблю тебя.       Оливер вздрогнул от того, как реально прозвучали эти слова. Они упали, оцарапав то место, где когда-то была душа, тонкие и невесомые, как крылья бабочки. И что-то такое же, тонкое и невесомое, коснулось кожи изнутри. Как будто Оливер уже слышал эти слова.       Как будто Ил их ему уже говорил.       — Повтори, — прошептал он, хватаясь за чужие плечи.       Но они уже начали исчезать, рассыпаться, как свет. Оливер пытался сжать, но боялся окончательно разрушить.       — Повтори, пожалуйста, — взмолился он, утыкаясь в этот свет, слепящий и горящий.       «Позволь мне почувствовать себя любимым хотя бы во сне».       Но сон пропал, как и надежда услышать заветные слова.

***

      Ил умер девять лет назад, но до сих пор не научился жить.       Он вдохнул полной птичьей грудью и спорхнул с парапета. Ночь только наступила, на западе еще горел янтарный закат. У него времени до рассвета. Ветер подхватил тонкие крылья, уложил, как на перину; Ил поймал нужный поток и помчался к северу. Тело двигалось легко, не болело и чувствовало. Наверное, это и было тем самым неуловимым «жить».       В своем теле Илу такая роскошь оставалась недоступна. Он не помнил, каково это, не лавировать между болью и онемением от обезболивающих, но и не то чтобы страдал. Просто грустно становилось. Особенно в такие моменты, как сейчас.       Пока воздух нес его к цели, Ил позволил мыслям течь. Ему редко удавалось вот так — подумать в спокойствии, ни на что не отвлекаясь. В детстве шпынял и гнал на тренировки Дейр, потом — сражения, болезнь, попытки выжить, когда жить осталось считанные месяцы. Звание главнокомандующего, защита острова и союз с бывшими врагами. Карта, поход и — смерть.       Ил дернул крыльями и поправил курс. Становилось темнее.       После смерти — воскрешение против его желания. И эта самая непонятная, странная, так и не найденная «жизнь». Без войны. Без лагерей. Без смысла. Без приказов и цели. Зато с договорами о поставках, экономикой, сельским хозяйством, с челноками между Каннором и Инсивом.       С Иллой. И Оливером.       Ил поднял птичью голову. Наверху робко намечались звезды. Вот и созвездие Голубя. Все там же — куда бы ему деться?       Интересно, а Оли помнит, где оно находится?       Ил опустил голову. Не стоило позволять мыслям течь. Они всегда текут куда-то не туда.       В темном море вычертился силуэт, и Ил спикировал вниз, прямо на ориентир. Кусок мачты выдавался из воды и был виден даже в прилив, но не привлекал внимания патрулей. Да и так далеко на север мало кто заплывал. Нечего тут искать. Больше — нечего.       Ил ухватил птичьими лапками сеть и немного подождал. Сегодня повезло: быстро попалась сонная рыбешка. Ил подтянул ее поближе — пожалел, что не поймал птицу покрупнее и не взял с собой свет, — и переселился. На мгновение, пока душа перелетала от тела к телу, стало пусто и спокойно. Раньше Илу это ощущение нравилось.       После смерти он предпочел бы не испытывать его никогда.       Тело рыбы ощущалось неуклюжим, но гибким. Ил ударил хвостом, чем спугнул шатающуюся птицу, и ушел на дно. Процесс погружения ему тоже не нравился. Особенно сейчас, ночью, когда не было ничего, кроме мрака — и чувства, как его тянет против воли прочь от звезд.       Портал сожрал его и выплюнул, как кость.       Ил быстро забил плавниками, чтобы не затянуло обратно. Над головой мигали чужеродные городские огни. Как странно было видеть электричество. Ил часто плавал на Недивины — куда чаще, чем любой из лайтовцев в последние девять лет, — но каждый раз заново привыкал к искусственному свету.       «А когда-то я был здесь, как рыба в воде. Ха-ха».       На поверхности пришлось покружить, пока Ил не наткнулся на утиный домик, в котором заснула крыса. Крыс он не любил, но выбирать не приходится. Второе переселение продлилось еще дольше. Надо бы не увлекаться со сменой тел.       Чтобы добраться до Красных дворцов, Ил сменил еще два.       Управляясь с телом синички, Ил приземлился на дерево недалеко от особняка, чтобы передохнуть. Стояла прохладная ночь — не многим теплее, чем на земле Лайтов. Окна не горели. Да, Ил прилетел поздно, но и раньше вылететь он не мог — Оливер бы заметил.       А Ил не хотел, чтобы Оливер знал, что он все еще видится с Эри.       Ил пригладил перья и спустился к знакомому окну. Присел на подоконник, уцепившись лапками, и постучал клювом. Движения вышли птичьими — синица, хозяйка тела, не хотела поддаваться магии. Поскорее бы переселиться во что-то неживое и выдохнуть.       Никто не открывал, и Ил постучал еще. Спит? Ил подлетел к другому окну и снова постучал. Покрутился около гостиной, поискал открытые форточки. Наглухо закрыто.       Его не ждали.       Он вернулся на ветку и распушил перья. Эри спит чутко — он раньше прилетал ночью, и она открывала. А значит, ее просто нет дома. Подождет.       Вот только сколько ждать? Ил недовольно перебрал лапками. Он преодолел половину земного шара, чтобы с ней встретиться. А еще лететь обратно! Ил обычно не жаловался — он ведь сам выбрал навещать ее. Но он ужасно устал в последние дни на работе, и сегодня выдался неспокойный день. У Оливера еще сон!..       «Вот Оливер не заставляет меня рисковать жизнью, чтобы просто увидеться. А когда я приплываю, всегда ждет», — подумал Ил и сам не понял, к чему.       Эрика не сделала ничего плохого. Даже если она ушла куда-то ночью — они ведь не договаривались о встрече, могла отойти. Но куда? Время позднее. О планах на сегодня Эри не говорила. Куда могла отправиться девушка, одна, после полуночи? Или к кому? Или не одна?..       Ил замотал птичьей головой. Перед глазами поплыло. Синица пыталась избавиться от подселенца.       «Подожду еще чуть-чуть», — решил Ил. Чуть-чуть — и домой. Ему не хочется выдохнуться и умереть вдали от тела. Оливеру явно будет тяжело.       И опять — Оливер. Ил закрыл глаза. Они провели вместе целый день, и почти все было как обычно. Но одно не давало покоя. Настолько, что даже сейчас, в нескольких метрах от дома Эрики, Ил думал не о ней, а о нем.       Может, потому что она так и не пришла?!       Затрещали ветки. Ил встрепенулся. К дому пробирался человек. Ил расправил крылья — но тут же их опустил. Это не Эрика. Девушка — даже девочка, не сильно старше Иллы, — перешагнула кусты и подошла к окну. Быстро огляделась, посмотрела прямо на Ила — из-за темноты Ил не увидел ее лица, — и сунула что-то под раму. И ушла тем же путем, не дожидаясь ответа.       Ил спустился и вытащил записку. Чтобы прочитать, пришлось лететь к ближайшему фонарю. Лапы не слушались, а беглый почерк не сразу поддался птичьим глазам.       «Ил, меня не будет несколько дней. Возвращайся скорее на землю Лайтов. Скоро приеду, и мы встретимся. Люблю тебя, дорожу тобой. Эри»       Сердце одновременно оттаяло и сжалось.       Ил бросил записку под окном — через пруд не пронесет, — и припустил вдоль дороги в сторону города. Зря летал только. Конечно, спасибо, что хотя бы предупредила — но ведь могла предупредить заранее! И почему не написала, куда она уехала? Почему ничего не рассказывала? Иногда Илу казалось, что он ничего о ней не знает. И то ли никогда не знал, то ли за девять лет Эрика превратилась в совсем другую девушку.       Ил не хотел безвозвратно потерять уже второго близкого человека.       Он вернулся на Инсив еще затемно. Несколько минут душа привыкала к родному телу — и к подступающей боли. Ил закинулся долорией, и боль медленно сменило онемение, тоже привычное и противное.       Несмотря на обезболивающие, заснуть не удавалось. Тело отдохнуло, пока душа летала. Остается только дождаться утра.       Ил вышел прогуляться — и подумать. Подумать стоило бы об Эрике — где она, что с ней. Но Илу стало тошно. Может, побочка от долории. Он почувствовал себя идиотом, что потратил почти всю ночь — ради чего? Чтобы прочитать записку и полететь обратно?       Иногда ему казалось, что он Эрике не нужен. Или, по крайней мере, не так нужен, как она ему. Или как Ил нужен тому же Оливеру.       А ведь Ил мог провести побольше времени с Оли…       И снова гадкая, едкая мысль, врезалась поддых тупым тренировочным клинком.       Почему он отстранился?       Еще и сон… Ил рад! Если Оливеру становится лучше, и его душа восстанавливается — Ил правда, искренне счастлив! Просто…       Девять лет у них не было секретов друг от друга. Достаточно насекретничались в войну. Они делились друг с другом всем: новостями, вещами и переживаниями. Ил знал, что Оли поймет его даже в самой спорной ситуации: не всегда поддержит, но поймет точно. И Ил старался отвечать тем же.       Тайна между ними стояла только одна — как бумажная стена с закрытой дверью. Но Оли не стремился ее открыть, а Ил не настаивал на том, чтобы он повернул ручку.       Прошлое Оливера оставалось покрыто мраком.       Ила все устраивало. Или, как минимум, он убеждал себя в этом. Оли изменился, пережил потерю прошлого и теперь двигался дальше, новый, другой, но по-прежнему сильный.       Хотел бы Ил так же.       Хотел бы не вспоминать звездными ночами того мальчишку, который пришел к нему, несмотря на вражду лагерей, который протянул руку и назвал другом, который открыл глаза на мир, который звал за собой в чужие страны, который обнимал и позволял плакать без стыда, который смотрел на него так, как не смотрел никто, ни до него, ни после.       Который подарил Илу столько любви, что стало страшно.       Могло ли Оливеру присниться что-то из прошлого? Мог ли он отстраняться от того, что увидел? От чего-то ужасного, болезненного и убивающего — от поступка, в жестокость которого он даже не поверил? Например, убийство. Или пытки.       Или удар по лицу в ответ на признание в любви.       Ил закрыл лицо. В горле застыл ком.       «Если бы я мог что-то изменить, я бы сделал это».       Если бы он мог попросить прощения у того Оливера — того, который еще не потерял память о самом близком своем человеке, того, который помнил, как он любит, — Ил бы придушил собственную гордость и упал перед ним на колени. Или, лучше, обнял. Вместо того поганого удара.       Да, Оли. Да, Ил трус. Был трусом и остался. Ты тогда признался — а он не смог. Ни себе, ни тебе.       Ил не заметил, как дошел до спального крыла. За окнами уже брезжил рассвет, мимо проходили первые рабочие, собирались в шахты на смену. Ил пропустил несколько людей, глядя в темноту коридора. И пошел к комнате Оливера.       Просто проведать. Вдруг у него опять бессонница. Или новый сон. Или он проснулся пораньше.       Ил не умеет придумывать оправдания.       Дверь в комнату Оливера была открыта — он так и не отучился с тех пор, как Илла, маленькая, приходила к нему среди ночи. Или привычка из прошлой жизни. Ил заглянул без стеснения — они с Оли столько раз спали вместе, что вряд ли его чем-то можно удивить. Вот и сейчас он спал. Свернулся на кровати и не замечал ничего вокруг. Это хорошо. Пусть поспит.       Ил улыбнулся и хотел уйти, но услышал частое шумное дыхание. Он прислушался и зашел в комнату, прикрыв за собой. Оливер быстро и резко выдыхал, мычал и хмурился. Ил подошел и сел на край кровати. Оли не выглядел больным — Ил проверил его лоб.       Оливеру снился сон.       Ил затаил дыхание, чтобы не мешать, но состояние Оливера не менялось. Похоже, сон хоть и тревожный, до не кошмарный. Ил поколебался и взял бледную руку. Оли задышал глубже. Хорошо. Значит, Ил посидит тут, пока тот не успокоится. Оливеру надо поспать.       Вырисовывая на тыльной стороне ладони круги, Ил смотрел на его лицо: чуть беспокойное, со складкой между черных бровей, но открытое. Без украшений Оли выглядел уязвимым. Но Илу нравилось. Не потому, что он хотел видеть Оливера беззащитным — а потому что он напоминал того, старого Оливера.       Того, кому не суждено было вырасти и донести глупую любовь к не менее глупому каннору до взрослых лет.       Ил сощурился, глядя на лицо Оли. Черты смазались под влажной пеленой.       «Я скучаю, — завертелось на языке, — Если бы я мог…»       Если бы он мог признаться в любви тому мальчику, который признался тогда первым, просто в благодарность, в знак светлой, глубокой признательности — за смелость, за эмоции, за то, что Ил ощутил себя любимым, важным. Если бы Оли не потерял большую часть души и память о себе прежнем, если бы ему не пришлось выстраивать свою личность заново.       Если бы Ил сам, своими руками, не лишил бы его воспоминаний о себе…       «А что бы тогда изменилось?»       Ил убрал с лица Оли волосы. Очень захотелось увидеть его взгляд. Как будто он мог бы стать тем самым взглядом — который Ил сам уже почти забыл.       — Оли, — тихо позвал он.       Оливер не проснулся. Ил погладил его по щеке. Если бы мог…       — Оли, я люблю тебя, — Ил выдохнул и закрыл глаза.       Глупо. Он не слышит, а если бы слышал — не понял, кому Ил признался в любви. Ил опять струсил. Ничего не изменилось. Ил выпрямил напряженную спину.       И вдруг услышал — едва слышимое и неразборчивое:       — Повтори…       Он отдернул руку. Разбудил?!       Оли вскинул брови во сне. Сердце застучало, Ил отодвинулся. Оливер сжал пальцы на простыне.       — Повтори, пожалуйста, — пробормотал он, не просыпаясь.       Ил встал и отошел. Ноги дрожали — видимо, последствия обезболивающих и бессонной ночи. Или удивления от того, что Оливер мало того, что видит сны, так и говорит в них. Ил нервно улыбнулся. Наверное, хороший знак. Не стоит мешать. И так помешал со своей ерундой. Ил развернулся к двери и, не поворачиваясь, шагнул.       — Ил?       Он обернулся. Сердце вздрогнуло, как если бы его поймали за чем-то постыдным. Оли открыл сонные глаза. Без линз, они выглядели нечеловеческими. Но Ила не пугали.       — Привет, — Ил шепнул. Будто мог во второй раз разбудить. — Ты как? Я зашел проведать. Извини, если разбудил.       Оли не отводил от него взгляд. Голые черные точки на воспаленных белках не двигались.       — Ты давно тут?       Ил махнул на коридор:       — Да… нет. Только заглянул.       — Понятно, — Оли посмотрел на окно и нахмурился. — Сколько времени? Ты вообще спал?       — Рано встал.       — Кошмары?       — Нет. Просто не спится.       Ил должен был уйти к себе. Лечь, попытаться выспаться в законный выходной и ни о чем — и ни о ком — не думать. Но вместо этого подошел ближе.       — А тебе? Опять сон?       Оливер опустил взгляд и подтянул одеяло. Ил молча взял со стула плед. Мерзнет опять.       — Да.       — То же самое снилось? — Ил замер с протянутым пледом.       Оливер поколебался и махнул рукой. Не хочет говорить. Значит, то же самое.       Значит, снова будет отодвигаться и витать в своих мыслях. Значит, Илу лучше оставить его одного.       Он расправил плед и накинул поверх одеяла. Сон или не сон, воспоминание или нет, но Ил не хочет, чтобы Оливер замерз. Оли на него посмотрел. Без радужек его глаза выглядели еще более удивленными — Ил улыбнулся.       — Простынешь. Опять травами придется отпаивать. И отгонять от твоей кровати Иллу, если она подумает, что ты умрешь от небольшой температуры.       — Она иногда драматизирует.       — Интересно, в кого это.       Оли усмехнулся и закутался. Он сжал ткань так, словно в этом пледе было что-то важное и ценное.       Ил снова повернулся к двери. В груди успокаивался стук, ноги стояли прямее, а душа перестала сжиматься в ожидании… чего-то.       — Ил.       Оливер сел, как будто за Илом его тянула невидимая нить.       — Ты можешь… — он опустил глаза, чтобы не спровоцировать магию, — …остаться?       Ил не думал — шагнул обратно сразу.       — Конечно. Сон плохой был? — сел на кровать он.       Оливер пододвинулся, чтобы дать ему место.       — Нет. Не плохой. Просто хочу, чтобы ты остался ненадолго. Пожалуйста.       Ил лег, устроился поближе.       И Оливер вцепился в него так, будто Ил сейчас развеется.