И в лицах чужих я ищу лишь тебя
2 июля 2026 г., 01:00
Капли пота на загорелой коже, круглые и блестящие, как морской жемчуг. Скатываются и растворяются в белом вороте кофты. Губы — алые, приоткрытые — манят и ждут. Не напирают сами, не прячутся в смущении, податливые и явные, реальные.
Оливер касается тела — теплого и почти горячего. Он не видит света — быть может, в комнате полумрак. Он слышит шум. Шумит кровь в ушах, шумит чужое дыхание, шумят мысли, шуршат, как мыши, перебирают чувства и вгрызаются зубами.
Нельзя, нельзя, нельзя.
Оливер злится. На самого себя злится и на чертово нельзя. Кто сказал? С чего он так решил? Ему можно, ему до треска, до тремора души нужно.
И тело слышит. Тело чувственно откликается, приближается, и жаркая рука ложится на колено. Пальцы — уверенные, отчего-то даже слишком уверенные — пробираются выше, и Оливера раздирает, разрывает, рассыпает под этими пальцами на нельзя и нужно.
Неясно, что именно нельзя.
Неясно, кому именно нужно.
Ясные только пальцы. Глаза, близко и далеко, переливающиеся в несуществующем свете. Губы, слишком близко и слишком далеко. Рука на бедре. Оливер прикасается. Оливер прикасается — и чувствует бархат кожи и грубость одежды, чувствует, как хочет ее содрать, неправильную и неестественную. Счистить, как рыбью чешую.
Он чувствует чужое желание сделать то же самое.
Он чувствует, как постыдный, невольный жар просыпается в низу живота, почти механический, подчиненный ловким пальцам, которые только коснулись, еще не зашли далеко, еще ждали разрешения.
Он чувствует дыхание на своей щеке и чувствует кончик светлых волос, щекочущий ухо.
Он чувствует чужое возбуждение, острое и пряное, соленое, как зажатая между зубами мидия в хрупкой кремниевой раковине, надави, разломай, обнажи, позволь мне заполнить тебя своим вкусом и жизнью.
Он чувствует биение собственного сердца.
Он слышит тихое: «Доверься мне».
Он слышит, как душа вопит — нельзя.
Он видит, чувствует и ощущает, как губы приближаются к нему, открытые для поцелуя.
И Оливер отворачивается.
Так резко, что кружится голова, и кровь ударяет в нос — вся та, что не спустилась вниз в ответ на касание. Чужая рука все еще на его колене — он чувствует ее, горячую, нежную, и правда реальную, — и взгляд, недоуменный, жжет его висок. Оливеру стыдно открыть глаза.
— Прости… — Оливер мотнул головой и отвел ладонь.
Стыдно, потому что «нужно» говорил рассудок. А сердце умоляло — нельзя.
— Прости, Диана, я так не могу…
***
Сидеть в четырех стенах оказалось невыносимо. Оливер готов был во второй раз отдать душу за прогулку на свежем воздухе. Может, взбунтовалась свободолюбивая опенульская природа, убитая и похороненная под обломками прошлой жизни рядом с видами Парижа и карточками в отели Монако. Может, и правда скука. Может, Оливер взаперти начал сходить с ума. Сны не проходили. Сны набрасывались каждую ночь оголодавшими псами, вгрызались в кости лихорадкой, выгибали спину, осыпали лоб потом и выбивали из груди — стоны, мольбы, позорное, почти бесстыдное хныканье и мычание, в губы, в зубы, в одном мгновении до пика. Не потому, что Оливеру не хотелось закричать в голос. Не потому даже, что он боялся разбудить соседей. Потому что он боялся, что он выкрикнет. Потому что он прекрасно знал, что. «Хоть не спи, ей-богу», — утирая раскаленное лицо, глядя в усовещивающий потолок гостевой спальни, думал Оливер, и эта мысль звенела в пустой после разрядки голове. Он и не спал. Старался, по крайней мере. Занимал себя делами, загонял беготней за Иллой, убалтывал себя вечерами с Илом, заставлял себя чахнуть над книгами и отцовским дневником. До тех пор, пока реальность не плыла, пока мозг не просился в темноту. Но даже тогда — становилось хуже. Потому что сон просачивался в явь… Оливеру нужно было на свежий воздух. Через несколько дней шторм начал утихать. Волны все еще были слишком высокие для переправы — к радости Иллы, — но уже можно было покинуть цитадель без риска улететь в небо перышком и превратиться в подношение богу морей. Иллу — естественно — на улицу никто не пустил. Ил первым же делом приказал, чтобы все дети и подростки оставались в крепости. Так что Илла сегодня не разговаривала с ними обоими (за что она обиделась на Оливера, он уже и не помнил. Если его вообще поставили в известность). Так что Оливер, сразу же отрыв в общих складах теплый плащ, направился наружу в одиночку. Ил, как-никак, в отличие от некоторых, работал. Через низкие тучи пробивалось бледное холодное солнце. Шквальный ветер едва не сбил с ног. Дорожка под ногами промокла, и подошвы проскальзывали по мокрым булыжникам. Но Оли все равно был доволен. Он спустился к нижнему плато и пошел в сторону берега. Да, не лучшая идея в такую погоду. Но иначе пришлось бы обходить цитадель, а Оли не хотел отдаляться от входа. Тем более, места здесь живописные, в отличие от восточных пустошей. Да и Инсив видно. В теории. Там, за волнами. Пахло солью, водорослями и йодом. Облака, тяжелые, как из свинцовой ваты, нависали над острыми гребнями волн, и редкое солнце прорезало их белыми клинками, растворялось в темной пене. Ветер трепал волосы. Грудь болела от холода. От ветра. От недосыпа, горькой радости и одиночества. В тот момент, в том месте он и встретил Диану. Она шла, недалеко от кромки воды — по узкой каменной гряде. Широко расставив руки — от этого плечи казались еще шире и напоминали крылья сильной морской птицы, чайки или альбатроса, — бесстрашно вышагивала по верхушкам мокрых камней. Светлые волосы развевались и подпрыгивали от порывов ветра, а сама Диана смотрела в море — и шла, шла, прихрамывая, будто только что сама появилась из морской пены. Выглядела эта картина так странно, что Оливер сначала не поверил своим глазам. Чтобы кто-то, кроме него, решил выйти в такую погоду? Да еще и к морю. В это время волны снова начали подниматься, и к гряде то и дело прибивалась шипящая вода. А Диана словно не замечала, даже не шарахалась. Оливер, на свой страх и риск, подошел ближе. — Волны высокие! Лучше так близко не подходить! — крикнул он. Диана развернулась на месте, покачнулась, но устояла, — и нашла его взглядом. Сегодня глаза у нее были сизевато-зеленые. — Оливер! — она махнула рукой и поклонилась (или снова попыталась удержать равновесие). — Не думала тебя здесь встретить! Оли подошел еще. Брызги долетали до лица, и от воды тянуло морозно-свежим запахом гибели. — Я тоже, — сказал он потише и протянул руку. — Не знал, что ты все еще на Канноре. — А куда я денусь по такой погоде? — она улыбнулась. Оливер отразил ее улыбку. Диана посмотрела на его руку и обернулась к океану. — Не лучшее время для прибрежных прогулок, — настоял Оливер. — Море все еще неспокойное. — Нет, — Диана вдруг рассмеялась и указала на горизонт; пальцы мгновенно намокли от брызг. — На самом деле, там, на глубине, море всегда спокойное. Поверь, я знаю. Оно и сейчас спокойное. Это оно здесь, рядом с сушей, бушует. — Может, суша его злит? — Оливер усмехнулся и коснулся ее локтя. — Или мы, что вышли в такую погоду. — Может. Я тоже об этом думала… Диана вздохнула — как Илла, когда ее зовут на занятия, — и положила покрытую солью руку на ладонь Оливера. Он помог ей спрыгнуть. Диана приземлилась и охнула, припав на одну ногу. — Все хорошо? Ничего не болит? — заволновался Оли. Диана встала прямо с широкой улыбкой. — Там уже нечему болеть, ты чего! — она на секунду сжала его руку и отошла от гряды. — Пойдем. Ты прав. Море не любит сушу, а мы с тобой сегодня — сухопутные. — Крысы? — Это как посмотреть! — Диана глянула на него из-под слипшихся от воды ресниц. Мягким, изучающим взглядом. — Ты читал Стивенсона? Писатель такой. — «Остров сокровищ»? — на душе потеплело. — Читал Илле, когда она была помладше. Ей нравилось, хотя она мало чего понимала. Диана кивнула. И что-то было в этом кивке, во внезапно посеревших глазах, от чего тепло на душе прогоркло, как передержанный отвар. Захотелось обнять пчелку. Оливер не стал спрашивать ни о чем Диану. И не стал говорить про Иллу дальше. — Мне больше нравится Жюль Верн, — сказал он, когда они отошли чуть дальше. — «Двадцать тысяч лье под водой». — Читала. Ну и шляпа! Оливер рассмеялся. Недивинские словечки Диана, видимо, тоже подцепила из книг. Они незаметно пошли вдвоем — но Оли был не против компании. Диана принялась отжимать волосы — от влаги они потемнели и теперь отдавали рыжеватой зеленцой, как у русалки. Почему-то Оли это понравилось: он легко мог представить, что Диана на самом деле искупалась, а Оли занудно ждал ее на берегу. Уютно как-то. — Любишь читать? — Ну, — Диана пожала плечами, не отпуская волос, — когда получается на досуге. У нас мало книг сохранилось, а выменивать в лагерях девчонки предпочитают что-то полезное, по ботанике или сельскому хозяйству. Информация сейчас ценнее всего. А раньше — читала часто, да. «Раньше» обозначало войну. Оливер понял это легко, с полуслова, как и понял шутку, звякнувшую в голове Дианы. — Выходит, раньше было больше свободного времени? Она щелкнула и рассмеялась. — А я говорю! Оливер тоже повеселел. Разговор пошел сам, легко, переливаясь. Диана сказала, что у Жюля Верна ей больше понравилось «Вокруг света за восемьдесят дней» — на что фыркнул уже Оливер. Они сошлись на том, что «Путешествие к центру Земли» вышло неплохим, хоть и концовка подкачала. Оливер пошутил про «Человека-амфибию» — и Диана расхохоталась так, что пришлось смеяться вместе с ней, как минимум из вежливости. Как максимум, потому что правда захотелось посмеяться. Оли и забыл, когда в последний раз так легко смеялся. Без задних мыслей, борьбы с самим собой или хотя бы фоновой тревоги за Иллу. Сейчас было легко. Как будто морем омыло. Они дошли до цитадели — все-таки ветер поднимался, а Диана промокла насквозь. Оливер даже предложил ей свой плащ на середине пути. Диана согласилась, и сейчас, выжимая все еще влажные волосы, смеющаяся, в накинутом плаще и капельками над верхней губой, она выглядела очень милой. Трогательной. — Плащ оставь, — сказал он, когда Диана потянулась к плечам. — Не хватало, чтобы ты простыла. — Плохо ты меня знаешь, — весело сощурилась она. — Я после зимней воды выныривала и через пашни босиком бежала — ни разу не заболела. — Тут не пашни, а каменные стены. Сама знаешь Каннор: достаточно слишком глубоко подышать, и кашель обеспечен. — Это точно! — она подтянула плащ и махнула куда-то. — Тогда отдам тебе завтра. Ты же завтра придешь? Оливер поднял брови. — Куда? — Гулять, — сказала она таким тоном, будто это само собой подразумевалось. — Если погода не подкачает. Оливер растерялся. Они не говорили о завтра и о других прогулках, не договаривались встретиться. Оли даже не задумывался. — Или дела? — Диана наклонила голову. — Да нет, никаких дел. Просто… я не знаю… — Почему бы тогда не погулять снова? Оливер усмехнулся, неловко и даже смущенно. Давно его не смущали. Диана не спрашивала разрешения и не наседала — она буднично задавала вопрос, как будто интересовалась, который час, или уточняла, сколько будет шестью восемь. Если погода будет хорошая, а у Оливера не будет дел — то почему нет? — Почему нет? — улыбнулся он, тоже буднично. Просто. Без лишних раздумий. Диана кивнула: «Ну вот!» — и, махнув на прощание, вошла в стылую цитадель. Застучали неровные шаги, один из двух ударов всегда был звонче другого. Она исчезла за поворотом, и Оли легко ее отпустил. Повернулся к морю и еще немного подышал — без плаща прохладно и не стоит долго стоять на ветру. Воздух заполнял легкие, расправлял их, как крылья бабочки. Оливер почувствовал, словно может летать. Прогулка и правда пошла ему на пользу.***
Оливер шарахнулся от него, как от прокаженного. Ил всего лишь протянул руку — положить ему на плечо, как раньше. Но Оли так глубоко задумался, что не заметил, и только в последний момент очнулся — и отдернул плечо. Неосознанно. Инстинктивно. Как будто боялся. — Извини, — Оливер потер лоб и сел обратно. — Да, я понял. Я поговорю с Иллой. Мои увещевания, конечно, никогда на нее не действуют, но вдруг в этот раз она решит послушаться. Ил уже забыл, о чем говорил — даже если Оли и ответил невпопад, он никак его не поймает. Оливер мог приболеть, или снова помутиться рассудком, или потеряться в кошмарах. Пугающе, но Ила бы это успокоило — хотя бы понятно, что делать, с чем биться, как на войне. Но Оливер выглядел слишком хорошо. Лучше, чем еще пару дней назад. Он прямее держал спину, чаще улыбался, а на по-инсивски белых скулах проявился румянец — не смущенный, а здоровый, живой! Нет, нет, Ил правда рад. Искренне. Он желает Оливеру здоровья и счастья, сколько тот заслуживает — а заслуживает он очень-очень много. Наверное, все счастье мира!.. Ил просто… в замешательстве. Оли закрыл дневник и устало отложил его на столик. И страницы не прочитал. Не то чтобы Ил следил… — Тебе все еще снятся сны? — Ил, я же просил… — Да, извини. Ил закусил щеку. Оливер попросил больше не расспрашивать о снах после той ночи, с игрой в правду или действие. И Ил честно старался. Но изменений не было, Оливер молчал — а Ил до сих пор не отвязался от привычки делать все, чтобы его близким было хорошо. — Я только хотел напомнить, — Ил снова потянулся коснуться, но не решился. Не хотел, чтобы Оли опять шарахнулся. Все-таки это выглядит… выглядит, как… Илу больно это видеть. — Напомнить, что ты можешь доверить мне все. Даже если кажется, что это что-то страшное. Оли усмехнулся, как-то нервно. — Не сомневаюсь, что я могу доверить тебе что-то страшное, — он снова взял дневник, но не открыл. — Я помню, Ил. И я благодарен. Он не продолжил, но Ил услышал невысказанное в воздухе, в пространстве между ними, таком густом, что стало почти ощутимым: «Я могу доверить тебе страшное. Злобное, ужасающее и гадкое. И, если я тебе это не доверяю, значит…» «Глупости, — выдохнул Ил и вернулся к сортировке документов. — Просто ерунда. В конце концов, это всего один день». Нечего переживать. Может, Оливер не выспался, или прочитал хорошую книгу, или у него просто такое настроение! Завтра наверняка все будет по-прежнему.***
На следующий день Оливер пришел на прогулку. И на следующий, и на тот, что после него. Каждый день, после обеда, он выходил — и Диана уже была там, не ждала, но всегда встречала. Оливера это подкупало. Ветер стихал, но волны продолжали биться о скалистый берег. Диана больше не забиралась на гряду. Они пошли вдоль: Оливер прикрывался от брызг, Диана подставляла им лицо. — Ты совсем не боишься моря? — А ты? — она улыбнулась ему и слизнула воду с верхней губы. — Мне казалось, опенулы не боятся больших пространств. — Я больше не опенул, — напомнил Оли. — А я больше не подводник. Но я же им была, — она подмигнула. — Не боюсь моря. Чего его бояться? Всю жизнь не боялась, и сейчас не начну. Она вытянулась, поймала брызги пальцами и посмотрела на гряду. Глаза у нее стали штормово-зелеными, с желтыми прожилками редкого солнца. Оливер смотрел, как морская взвесь оседает на ее ладони жемчугом. — Но ведь сейчас ты не сможешь нырнуть на дно и переждать там волны. У тебя больше нет магии. — Не смогу, — Диана не опустила руку. — Ну и что? — Раньше ты могла не бояться, потому что легко могла справиться со стихией. — Ага. — А сейчас — не можешь. — Я знаю. Ну так и что? Оливер не знал, что ответить. Диана задавала очень простые вопросы — настолько простые, что у Оливера не было заготовленных ответов. — Ты можешь умереть. — Так ведь и раньше могла. Море не поменялось. И волны остались такими же. С чего бы меняться мне? — Теперь тебе нужно быть осторожнее на берегу. — Я осторожна. Я же не лезу в штормовое море. Но я бы и раньше не полезла — без надобности, по крайней мере, — она посмеялась, вспомнив что-то свое. — Но бояться — с чего бы? Не боялась и не буду бояться. То, что я потеряла магию, не означает, что я должна становиться другим человеком. Оливер потер браслет с воспоминаниями. Логика ускользала от рассудка, но оставалась в сердце: он не мог ее осознать, но мог понять. — Но ведь это серьезные изменения. Разве они не должны на тебя повлиять? Диана хмыкнула, постучала по подбородку и махнула на гряду: — Ну вот смотри. Есть камни. — Есть, — не спорил Оливер. — Если камень треснет, он перестанет быть камнем? Оли почувствовал себя ребенком. — Он станет треснувшим камнем. — Вот оно! — Диана подняла палец. — Видишь? Ты сконцентрировался на трещине, а я — на камне. Поэтому мы друг друга и недопоняли. Оливер все еще недопонимал. Но вдруг очень захотелось понять целиком. Без трещин. — Но ведь камень с трещиной не будет таким, как раньше. Он будет не таким крепким, начнет разрушаться, или вообще развалится пополам. — Но ведь это все еще камень, — Диана пожала плечами. — Может, он в будущем разрушится, а может, и нет. Но ты не знаешь наверняка. Ты смотришь на камень только сейчас: не надо думать о том, что будет, если трещина разрастется. Сейчас — это камень. Такой же серый и твердый, как раньше. Ударили волны, и брызги перелетели через гряду. Диана охнула от неожиданности — и рассмеялась, подставляя лицо воде. Ее ноги стучали по камням, одна — неровно и глухо. Оливер снова сжал янтарные воспоминания. — А если камень разнесли на кусочки? — спросил он, когда вода схлынула. Диана разлепила мокрые ресницы с налетом соли. Если у Оливера не было ответов ни на один ее вопрос, у нее легко находились ответы на все его. — Тогда из них можно построить дом.***
— Все хорошо? Оливер встрепенулся и сморгнул с глаз дымку. Ил это очень ясно увидел — он за этой дымкой последние минут пять наблюдал, так пристально, что чуть не вселился. — М? — Оли моргнул еще пару раз и улыбнулся. — Да. Все замечательно. А что? Ил не знал, а что. Оливер и правда не выглядел как человек, у которого что-то плохо. Он выглядел как человек, у которого что-то не так. Не так, как было неделю назад, не так, как раньше. Ил не понимал, что именно — и от этого было «не хорошо». Не Оливеру. Илу. — А то, что ты спишь с открытыми глазами, — Илла перегнулась через стол и тыкнула дядю в плечо. — Ау, ау! Проснись и пой! Сам не дрыхнешь ночами, а мне еще что-то предъявляешь! — Я не сплю. Илла, прекрати, — Оливер «проснулся» и поймал ее руку. Илла плюхнулась на свой стул и забралась, как обычно, с ногами. — Просто задумался. Ил и Илла переглянулись. Ил постучал пальцами по странице книги. Они собрались в библиотеке — изначально, просто посидеть всем вместе, позаниматься своими делами, но Илла начала причинять ущерб собственности Каннора, «свои» дела превратились в общие, и вот они уже устроили внеплановый вечер чтения. Как в старые-добрые. Была очередь Ила читать, но он прервался, чтобы закрыть окно (замок сломался из-за кое-кого из присутствующих). А когда вернулся, понял, что Оли даже не заметил его отсутствия. Ил бы просто отшутился и забыл — мало ли, почему Оливер погрузился в мысли. Но в последнее время — с того самого дня — он вел себя странно. Сначала эти сны, избегание, ежедневные прогулки, опоздания на ужин. Между ними вырастала стена, а Ил не знал, ни из-за чего, ни откуда она растет. — Знал бы я тебя похуже, решил бы, что ты влюбился, — усмехнулся Ил, нервно дернув страницу. Оливер даже ответить не успел — Илла издала такой звук, будто снова наелась водорослей. — Илла. — Даже пусть не вздумает! — Илла. — Если он кого-то домой притащит, я этому человеку глотку перегрызу! Или сбегу! Или вообще!.. — Илла, — тверже сказал Ил. — Во-первых, в третьем роде говорить невежливо. А «во-вторых» он сформулировать не мог. Нельзя запрещать дяде устраивать личную жизнь? Конечно, нельзя. Но Оливер ведь и не устраивает. Это Ил пошутил так. Не устраивает ведь?.. Да даже если и устраивает — то что с того? Имеет право. Это даже хорошо. Ил за него рад. Просто с кем? Оли почти ни с кем не общается. Хорошего ли человека он нашел? Вдруг он или она Оливеру навредит? У него и без того куча шрамов от прошлого, он не заслуживает того, чтобы ему еще раз разбивали сердце. Да и кто это может быть? Ил ведь знает всех, с кем Оли общается… Да и вообще — ничего он не устраивает! — А во-вторых? — вытянула его из мыслей Илла. Ил тряхнул головой. — А во-вторых — не угрожай тем, что не сможешь выполнить. Оливер поперхнулся и уставился на него. Ил обрадовался — теперь Оли точно в облаках не витает. — Не провоцируй ребенка на побег из дома. — Я говорил про часть с глоткой, — Оливер успокоился, и Ил повернулся к Илле. — Намного удобнее использовать нож. — Ил! Илла злорадно рассмеялась, а Оливер закатил глаза. Ил тоже едва сдержал улыбку. Может, и нет никакой стены? Все ведь по-прежнему. И Оливер просто скучает по дому, или не выспался, или и правда — задумался о книге или о своих делах, может, ему приснилось что-то, и он скоро расскажет, потому что он доверяет Илу и не стал бы скрывать что-то… — Ни в кого я не… — Оливер поймал взгляд Ила и резко отвернулся, отдернулся, как от огня. — Все нормально. Никому не надо перегрызать глотки, Илла. И сбегать из дома — тем более. Илла что-то буркнула, но Ил не услышал, потому что в ушах зазвенело. Он взял книгу в руки и попытался сосредоточиться на тексте. Сосредоточиться не получалось.***
Оливер совсем забыл, каково это, просто разговаривать с другими людьми. Так… по-дружески. С Илом они тоже болтали. Все так же, вечерами, при беглых встречах, на посиделках с пчелкой. Но Оливеру было все тяжелее отделываться от снов. Они проникали в жизнь: картинками, образами, тенями каннорских коридоров. Каждый раз, сталкиваясь с Илом, Оливеру приходилось следить за его жестами, мимикой и взглядами — вдруг это сон. Вдруг сейчас Ил сделает что-то, что Оли неправильное поймет. Вдруг Оли сделает что-то… Оливер держал себя в руках. И это ужасно, ужасно выматывало. С Дианой держать себя в руках не приходилось. Она не играла в психологические игры, как инсив, в ней не было закостенелых предрассудков, как у канноров. Она не прикасалась лишний раз, не требовала говорить о прошлом, не лезла в его душу и не доверяла ничего из своей. Они встречались, как незнакомцы, и расходились ими, как будто берег — это другой мир, за пределами которого они друг о друге не знали. Никаких обязательств и сложных чувств. И Оли только на прогулках с ней мог выдохнуть. — …Так это из-за тебя Карви решил тот праздник устроить? Тема сменилась так резко, что Оливер споткнулся на ровном месте. Мысли рассыпались. — Праздник? — Ну, — Диана вытянула руку, чтобы поддержать, и Оливер на нее оперся. Крепкая. — Тот, что на днях был. Про семью. Девчонки даже решили, что он над ними издевается. — Почему? — еще сильнее удивился Оливер. Диана пожала плечами. — Мы тут застряли, а он говорит, чтобы все со своими семьями день проводили. Двусмысленно. — Мы — это… — Мы, ляры. Кто здесь сидит. Оливер неловко убрал руку. На душе стало странно, как от песочной взвеси на мелководье: не трясина, но ноги увязают. Так и эмоции увязали, не могли поскакать вперед. Застряли на неприятном стыде и возмущении. Не за себя даже, за Ила. — Он бы не стал вас задевать. Просто решил устроить праздник. Для канноров. «И для нас с Иллой», — добавил он про себя. Илла тогда прыгала от радости до потолка, а Ил половину дня ее успокаивал и выполнял все ее безумные требования, пока Оливер бурчал о правилах воспитания (а едва сдерживался, чтобы так же не попрыгать). День был отличный. Пока не наступила ночь и очередной сон. В нем Ил обнимал его, ласково касался лица, прижимался поцелуями, быстрыми и жаркими, шептал о любви, о желании — а Оливер успевал только сжимать его плечи и спину, вести и направлять, ниже и ближе, в алую пропасть, где они становились единым целым, две разные, знакомые души. И хуже всего было то, во что Ил был одет. Ну, пока он был одет. Оливер замотал головой, чтобы избавиться от образа Ила в красных свадебных одеждах. — Да я понимаю, — простодушно ответила Диана. И, тоже легко, продолжила. — Но вот про «задевать» я бы поспорила. — Ил правда не желает вам зла. Поверь. Я много с ним общаюсь, и он всегда хорошо относился к лярам. — Не всегда. Оливер отвел глаза. Взгляд завис над цитаделью. Диана не продолжала, не спорила, но между ними повисли янтарной дымкой мысли и воспоминания — которых у Оливера не было, но о которых он слишком много знал. В сражениях с каннорами погибло слишком много ляров. Погиб сам Ляр. — Уже… — Оливер нарушил тишину сам, — уже много лет прошло. Война закончилась, и нет смысла… — Ты его защищаешь. Не вопрос — утверждение. — Да. Он мой друг. — Защищать друзей — это правильно. Диана помолчала немного, но почему-то Оливер знал, что она не думала над словами. Просто слушала море или размышляла о своем. А потом добавила: — А он тебя не защищал. Оливер встрепенулся. По спине побежали мурашки — может, от влажного ветра. — Почему? — Ну, — Диана поводила плечами. Так, словно было очевидно. Для нее очевидно, для всего мира очевидно. Не для Оливера. — Ты про что? — Он выгнал тебя из лагеря под конец войны. Оливер выдохнул. Понял, что несколько секунд не дышал. — Это понятно. Я вел себя, как подонок, и несколько раз на него нападал. — Может быть. Смотря с чем сравнивать. Канноры тоже вели себя, как подонки. Она немного покачнулась на ноге — той, которая при ходьбе издавала глухой искусственный звук. Оливер никогда не спрашивал о травме. Диана никогда не рассказывала. Каким-то образом он все равно знал. — Вели, — согласился он. — Все вели себя, как подонки, во время войны иначе нельзя. — Он тебя не защищал, когда Эрика настроила против тебя все лагеря. Оливер остановился. Запретное имя слетело с губ Дианы так легко, что он опешил, его оглушило, ударило по сознанию и замотало в собственном рассудке. Он отвык от того, как звучит это имя. Он отвык от того, что о нем говорят. Отвык, как от чего-то кошмарного, что всегда витает за спиной — но Оливер видит только его тень, как в платоновской пещере, и эту тень ненавидит. Он отвык от мысли, что Ил и правда раньше слушал ее — а не Оливера. Оли мотнул головой. Отвык — потому что это было девять лет назад. — Прошло много времени, — неровно улыбнулся он. Диана отразила легко, как всегда — и Оливера ее ответом придавило, как бабочку. — А думаешь, люди меняются?***
— …Так что, надеюсь, к выходным потеплеет. В прошлом году праздник был так себе, но в этом они обещают пригласить иногородних артистов. Может, будет не так тоскливо. Ил наблюдал за тем, как раскачиваются от ходьбы светлые волосы и край такого же светлого плаща — почти белого, непривычно. Ноги стучали по полу глухо — тук-тук-тук. Туфли остались у порога. Странно это, ходить в доме без обуви, но в плаще. Необычно выглядит. Или так кажется из-за пластиковых глаз, через которые Ил смотрит? — С этим фестивалем половину города перекрыли, — звякнула маленькая ложка по чашке. С журчанием полилась вода. — Многие магазины просто закрылись на неделю: все равно к ним не протиснуться, — чашка опустилась на блюдце. — В ремонт так и не отнесла, прости. Замоталась. Ил приподнялся и дотянулся до экрана. Обшитые плюшевые лапки двигались неуклюже, но за столько лет Ил приноровился. «Все нормально», — появилось на экране телефона. Обычно за этим следовал роботизированный голос, повторяющий слова, но последние пару недель планшет с динамиком был сломан. Илу дальше больше нравилось. Неживой голос его пугал и напоминал военное прошлое. Эри говорила, что настроила самый похожий. Ил сходств не находил. Эрика выпила воду, прочитала сообщение и, улыбнувшись, лениво стянула плащ. Под ним была темная водолазка, и Ил случайно залюбовался. Эри стала еще больше походить на лайтовских девчонок: стройная, подтянутая и гибкая. Недивинские тренировки не уступают — хотя Ил оставался при мнении, что нет ничего лучше боя на мечах в общем зале. Эри бросила плащ на кровать — в воздух поднялась пыль, — и села возле окна. Ил пододвинулся к ней. Подоконник был слишком большим для маленького плюшевого зайца. Эрика положила голову на руки и прикрыла один глаз. Свет лампы и фонарей подсвечивал ее волосы, выбеливал кожу, и Эри вся стала лунной и очень красивой. — Ладно я. Ты-то как? — она пальцем подтолкнула телефон к Илу. Если бы Ил мог вздохнуть, он бы вздохнул. Опять тот же вопрос, опять ставит его в тупик. «В порядке, — напечатал он спустя минуту размышлений. — Так же». Эри дернула губой. Ил понимал, что ей этот ответ не понравится. Но что еще говорить? О работе? О Канноре? О том, как Алистер поднял очередной вой из-за месячного отчета? О том, как приехали девчонки-ляры и привезли свой новый напиток, похожий на пиво? О том, какие высокие волны? О том, как Илла и Лер пытались построить двигатель из палок? Об Оливере?.. Эрике неинтересно будет. Эри — человек, которому Ил доверял больше всех в мире. Но никогда не мог придумать, что же ей доверить. — Знаю я твое «в порядке», — она щелкнула его по уху и улыбнулась. Ил очень хотел улыбнуться в ответ, но рот из ниточки всегда улыбался. Интересно, а Эри помнит его настоящую улыбку? «Самочувствие так же, — напечатал он. Потому что Эри ждала ответа. — Каннор стоит там же. Ребята так же живут. Алистер так же ругается. Кир и Альден так же. Оливер…» — Дай угадаю — так же? — Эри прыснула, забрала телефон и стерла строчку, не дав дописать. — Я поняла, Ил. Давай о том, что поменялось. Наверное, в глазах Эри не могло быть так, чтобы ничего не поменялось. Ее собственная жизнь била ключом: сначала учеба, экзамены, академия, каждый день новые истории. Работа, про которую Ил почти ничего не знал. Какие-то личные дела. О которых Эри не рассказывала. Ил не злился, правда. Просто чувствовал иногда, что мир Эрики в разы больше его маленького, ограниченного парой островов, мирка. С опенулами, наверное, всегда так. Он сел перед пустым экраном и занес лапки. И медленно вывел. «Оливер что-то вспоминает». Эри долго смотрела в телефон, не стирала сообщение и ждала, что Ил продолжит. Курсор в конце строчки издевательски мигал. «Кажется», — дописал Ил с ощущением, будто сдался. Эрика выпрямилась. Она пыталась выглядеть спокойной, но Ил слишком хорошо ее знал. Девять лет ее регулярно видит. Чаще — только Оливера с Иллой. Ну и Алистера. — Это… хорошие новости, — проговорила она. — Что именно? Ил принялся долго печатать. Эрика ждала, но не смогла долго усидеть на месте и встала налить еще воды. Звякала в тишине ложка. «Не знаю. Ему снятся сны. Он не говорит, о чем. Но он начал спрашивать о прошлом. Думаю, сны из воспоминаний». — Почему он не говорит? Он даже не намекал, что видит? С чем связаны сны? Ил стер последние несколько строк. Лапка висела над экраном ровно и спокойно, но Ил чувствовал, что в родном теле дрожали бы руки. Он поколебался несколько секунд. Но если он не доверит Эри — то кому? «Думаю, сны обо мне». Эрика не поменялась в лице, но у нее напряглись желваки. Она выпила воду, почти не разжимая зубов. Ил чувствовал, как натягивается напряжение. Как будто его плюшевое тело стиснули. Зря он это написал. Или не зря. Это как сорвать запекшийся бинт — надо, но всегда есть риск открыть рану. — С чего ты так решил? — резко спросила Эрика, опуская чашку. Звяк-звяк. — Это он тебе сказал? «Нет, но он спрашивал обо мне». — Что именно спрашивал? Что ему нужно? Вы уже кучу времени проводите вместе, судя по твоим рассказам. Он и так тебя знает — что еще он захотел спросить? «О прошлом. Не злись». — Я не злюсь. Просто я беспокоюсь. Ты же помнишь, что он творил тогда. Я не хочу, чтобы однажды он тебя зарезал в очередном психозе! «Не зарежет». — Ты-то откуда знаешь? Мы тогда тоже думали, что ничего страшного не случится. Кто знает, как на него повлияла вся эта история с воспоминаниями и Ливиррой. Вдруг все возвращается? Ил, если тебе кажется, что он ведет себя странно, лучше держись от него подальше. «У тебя нос покраснел». — Не начинай! Я правда о тебе переживаю. И дело не в Оливере. Дело в том, что я не могу быть рядом и защитить тебя, если что-то случится. Нет! Даже не начинай писать. Ты защищал меня, и я хочу защищать тебя. А тебе нужна защита. Ты слаб после болезни, и вся земля Лайтов готова тебя прирезать. «Мне лучше. Я давно не умираю». — Но тебе все равно нужно быть осторожным. И держаться подальше от людей, которые пытались тебя убить. «Оли мой друг». — Я все понимаю. Мне тоже его жаль, и я желаю ему всего хорошего — и я была бы рада, если бы он вернул воспоминания и зажил прежней жизнью. Но есть сострадание, а есть — безумство, когда ты идешь в пасть чудовищу. Нужно спасать себя в первую очередь. Если Оливер что-то вспомнит и останется в своем уме — замечательно! Но пока ты не уверен, я очень тебя прошу, держись от него подальше. «Я не хочу. Хочу помочь». — Ил, ты понимаешь, что я говорю?! Оливер — нестабилен. Ты — один. В прошлый раз при таких условиях, он чуть не выколол тебе глаза! «Сейчас другое». — Да все то же самое! Почему ты не хочешь меня услышать?! Ил! «Нет!» — Да почему тебе плевать, что я переживаю? Тебе он важнее, чем я?! Последние слова зазвенели в воздухе. Задребезжало стекло. Ил, занесший лапу для нового сообщения, застыл. Эрика зажала рот и без сил опустилась в кресло. Ил повернулся. Эри смотрела в пустоту огромными от осознания и страха глазами. Ил бессильно вытянул плюшевые лапы. До Эрики были бесконечные метры комнаты, и он не смог дотянуться, прикоснуться, утешить. Он был далеко. Опять, ужасно далеко. — Извини, — Эри сжала виски и несколько раз глубоко вдохнула. — Я не должна была такое говорить. Я не знаю, что на меня нашло. Ил быстро напечатал: «Все в порядке». Хотел еще написать, что он не обижается, и в жизни слышал вещи похуже, и Эри наверняка не имела в виду то, как это прозвучало, и точно не заставляла Ила выбирать между ней и Оливером. Но слишком долго бы пришлось набирать. А поддержать надо было здесь и сейчас. Эри, сощурившись, прочитала сообщение и снова опустила голову. — Все равно извини. Я понимаю, как это со стороны выглядело. «Я понял. Ты не то имела в виду». — Да. Вообще не то. Я просто… — она потерла лоб, голос дрогнул — и от этого дрогнуло то, что у Ила заменяло сердце. — Я очень переживаю, Ил. Ты там. А я здесь. И я до сих пор не могу ничего с этим сделать. Все эти годы. До сих пор. Ил поднялся в надежде, что хоть так дотянется до нее. Это был один из тех моментов, когда он — до слез, до воя, до опустошения в душе — хотел ее обнять. — И я такое бессилие чувствую!.. И злость. Не на тебя, не на Оливера даже. Он тут и правда не при чем, — Эри шумно вдохнула, с сипением. — На себя. Что прошло уже столько времени — а ты как будто становишься только дальше. Я стараюсь. Я ищу варианты. Я… я просто… Ил протянул лапки, но Эрика не увидела. Она сидела на кресле, погруженная в мысли, в борьбу со слезами — а Ил не знал, как помочь. И тоже чувствовал бессилие. И тоже злился на себя. Не стоило начинать. Не стоило затрагивать Оливера. Но, видимо, за девять лет они с Оли так сблизились, что невозможно было обсудить одного без другого. Ил понимал, почему Эрика так себя вела. И это он должен извиняться. «Эрика», — Ил громко постучал по экрану. В такие моменты он даже простил бы машинный голос. Эри приподняла голову — то ли на звук, то ли вынырнув из собственных чувств. Ил застучал снова. Эри выпрямилась и сощурилась на экран. Глаза у нее блестели. — Если там «прости», я тебя стукну, — сказала она, немного шутливо, и поднялась. Ил продолжил печатать. Там было не «прости». Эрика подошла, когда он закончил предложение. Взяла телефон и поднесла к лицу, чтобы прочитать. «Эрика, ты не хочешь все закончить?» Она читала долго — так же долго, как Ил писал это короткое сообщение. Медленно опустила глаза. Ил смотрел куда-то ей в сторону шеи. Но все равно услышал сдавленный всхлип. — В смысле? — Эрика опустила телефон. Рука дрожала. — Что закончить? Если бы у Ила были легкие, он бы перестал дышать. Он снова начал печатать. Лапки плюшевого зайца не слушались. Не слушалась и душа. «Прошло 9 лет. Ничего не меняется». — Я з-знаю, не напоминай!.. «Сколько» Ил замер перед экраном. Сколько это будет продолжаться? Сколько еще времени пройдет, прежде чем они встретятся? Сколько времени пройдет, прежде чем они смирятся, что, скорее всего, никогда… Ил стер слово. Душа болела. Душа, отделенная от тела на другом конце земли, разрывалась на куски. «Я тяну тебя назад. Время идет. Ты можешь жить…» — Я хочу жить с тобой! — Эрика вырвала телефон, тяжело дыша. Глаза у нее стали пронзительно-голубыми из-за покрасневших белков. — И мне все равно, сколько времени это займет. Ты будешь в безопасности, я смогу быть с тобой, и у нас все будет хорошо! Ил протянул лапки и коснулся ее руки. Эри дрожала, ее трясло — и Ил прижался к ней всем плюшевым телом. Он не хотел ее расстроить. Не хотел обидеть. Он просто думал… …думал о той ночи, когда она не пришла на встречу. Эри возвращается в этот дом только потому, что Ил прилетает сюда. Эри не может уехать в другой город, потому что Ил дотуда не доберется, портал будет слишком далеко. И — Илу больно, до осколков в сердце, признавать даже про себя — Эри не может ни с кем встречаться. А он хочет ей счастья. Как и Оливеру. Эрика накрыла игрушку рукой и погладила затертый плюш. Самое близкое к объятьям, что у них было. — Я понимаю, что времени прошло очень много, — она присела и положила телефон рядом. Ее глаза оказались напротив глаз Ила — честные, болезненно-любящие, блестящие. Она взяла его лапку и прошептала срывающимся голосом. — Я не хочу больше ничего обещать. Но, пожалуйста, поверь мне: я придумаю, как сделать так, чтобы мы снова были вместе. Без Симона и Ливирры, без птичьей болезни, без других проклятий. И я сделаю все, что возможно и невозможно, чтобы это сбылось. Ил погладил ее по щеке. Он верил. После всех обманов и предательств — все равно верил. — Я люблю тебя, — Эри поцеловала его в ухо. Ил молчаливо ответил ей. Эрика отпустила лапку и пододвинула поближе телефон. Ил набрал для нее эмодзи в виде сердечка, и Эри рассмеялась, потирая глаза. Ил чувствовал себя так же, как после воскрешения: радость и опустошение, осознание, что страдание растягивается на ближайшую бесконечность. И в конце нет ничего, кроме призрачной надежды. Эри вдруг снова помрачнела. Она медленно прислонилась к подоконнику и посмотрела на Ила — словно чужими глазами. — Ил, а ты… нет, ладно, — она мотнула головой. Ил повернул голову. Эрика пару раз глубоко вдохнула, сжала и разжала кулаки. — Я знаю, что ты никогда бы так не поступил. Не думай, что я сомневаюсь в тебе. Просто… если вдруг… ты же не влюбился в кого-то еще? Я знаю, что ты бы не стал. Но вдруг?.. Ил повернулся к клавиатуре и завис над ней — наверное, слишком надолго для такого простого вопроса. Влюбился? В кого-то еще? Да в кого? Он ни с кем толком не общается: по работе с каннорами, девчонки-ляры его недолюбливают. С Оливером и Иллой только — но последняя сразу отпадает. Вот и выходит, если в кого и влюбляться, то только в… Ил забил по экрану. «Нет». Эрика выдохнула. Ил, если бы мог, тоже. Раздалось гудение — гул, как перед землетрясением. Ил подпрыгнул. Чудом удержался на плюшевых ногах. И только через пару секунд понял, что бояться было нечего. Эрика спешно подхватила телефон с подоконника, и гул пропал. Для игрушки даже вибрация от звонка напоминала конец света. Ил не увидел, кто звонил. Эри посмотрела на экран, закусила губу, подняла глаза к Илу — они показались холодными из-за отражения синего света, — снова опустила на экран. И, поколебавшись несколько секунд, резко смахнула звонок. — Напишут, если что-то срочное, — сказала она и положила телефон в карман. — Я хочу провести время с тобой. Ил бы обязательно ответил ей что-то милое, если бы было, как. Эри пододвинула кресло к окну, села и перевела тему на близящийся праздник. Рассказала о недивинских новостях, о слухах, о недавно вышедшей статье про Ками и Дженис, о погоде и так некстати порвавшихся колготках. Вскоре она спохватилась и с извинениями вернула телефон с открытой клавиатурой. Но все равно больше говорила сама. Ил слушал. Ил был рад даже просто слушать. И старался не думать об Оливере и его снах, о звонке, о вопросе про влюбленность — и о том, что было бы, если бы Эри на предложение разойтись ответила «да».***
— Не хочешь вместе поплавать? Диана и это сказала легко и непринужденно. А у Оливера подкосились коленки. — Сейчас? — он усмехнулся и махнул на волны. — Смоет, рыбка моя. Сердце сжималось и разжималось, как птенец. Оли сам не понимал, почему так нервничает. Может, из-за недавнего сна, может, сегодня менялась погода. Может, потому что Диана впервые предложила ему что-то, кроме прогулки. Они жили в этом мирке, где не было ничего, кроме берега, разговоров и ветра — и вдруг она тянет его куда-то еще. Расширять этот мирок. Выйти в другой. — Рыбка — это мило, — улыбнулась Диана. Оли не обратил внимания: просто ласковое слово соскочило с языка. Без намека и подтекста. Без тайного смысла — как и все с Дианой. — Я имею в виду, на лодке. Оли прыснул, чтобы скрыть дрожь. — Проблема все та же. — С востока волны тише. Можем выйти там. Если хочешь, конечно. Ты можешь отказаться. Оливер открыл рот, но не знал, стоит ли отказываться. Ему было приятно гулять с Дианой, но будет ли так же приятно что-то еще с Дианой? Если они выйдут из этого мирка, не разобьется ли хрупкая иллюзия? Не окажется ли, что Оливеру только показалось, что он нашел еще одного… Кого? Друга? Такого же, как Ил? — Ловишь мух? Оливер закрыл рот и хмыкнул. — Просто задумался, извини. — За что? За мысли? «Наверное, да. За мысли» — Просто, — вежливо ответил он, — не большой фанат морских прогулок. Диана кивнула и пошла по берегу дальше, как ни в чем не бывало. А Оливер посмотрел на то, как подпрыгивают ее светлые волосы, тяжелые от воды, неровные и волнистые, как непокоренное море, и медленно двинулся за ней. У него была причина отказываться от лодочных прогулок — после похода на Проминат, когда ему пришлось грести до берега после крушения корабля. У него была причина отказываться от встреч с другими людьми — Илла не любила чужаков, и особенно не любила, когда с ними проводил время дядя. У него были причины… У него была причина — и она каждую ночь ему снилась. «Но разве ты сам не хотел отвлечься?» — спросил себя Оливер. В собственном теле стало неуютно, в груди — тесно, хотелось кричать. Броситься сейчас в цитадель, в комнату, а лучше — домой, на Инсив, на родную кровать, завернуться в одеяло и оказаться в мире, где все понятно и приятно. Где его любят — в отличие от реальности. — Жаль, — сказала Диана, притормозив. Сбоку Оливер увидел ее глаза, устремленные к воде — золотисто-зеленые, плещущиеся. На губах — улыбка. — Мне бы хотелось тебе показать красоту моря. Оливер подошел к ней. — Мне нравится море. Просто я предпочитаю наблюдать его издалека. — А как можно полюбить, не окунувшись с головой? — она повернулась к нему, со все той же улыбкой. Легкой. Не печальной. С теми же плещущимися глазами. — Я бы хотела показать тебе то море, которое видела я. И эти глаза так опалили — своей жизнью, яркостью, реальностью, — что Оли отвел взгляд. Диана вдруг оказалась слишком теплой для горного приморского вечера. Она вдруг оказалась слишком близко. Они не соприкасались, но Оливер почувствовал ее горячую руку у себя на груди. На мертвой окантовке амулета. — Я понимаю, — сказал Оли. На мертвой окантовке амулета, где когда-то хранилась его душа и магия. Война отняла у него не только память. У него отняли весь мир. Как у Дианы отняли море — вместе с ногой и амулетом. И, может быть, Оливеру страшно расширять их с Дианой мирок именно потому, что он забыл? Забыл, что мир может быть больше, что границ не существует. Что есть что-то еще там, за пределами вечеров с Иллой и разговоров с Илом. Прошлый ты был авантюристом, Оливер. Открытым всему новому, всем новым. Почему сейчас ты пасуешь? Почему не хочешь? — Может, еще расскажешь, — через усилие улыбнулся Оли. Диана улыбнулась не в пример легче. — Там не рассказывать, там показывать надо. Диана легонько хлопнула его по плечу горячей рукой. Оливер чувствовал, что должен поймать ладонь и поцеловать. У него не находилось аргументов против, но почему-то он так не сделал. И, когда они уже расходились, когда Оливер перерыл пустую голову в поисках хотя бы одного крохотного «против», но так и не нашел, на пороге в цитадель — Диана коснулась его пальцев. Быстро. Будто случайно. По-настоящему. — Если захочешь все-таки послушать про море, приходи ко мне в комнату. И Оливер кивнул. Потому что мир надо расширять. Потому что улыбка Дианы была настоящей. Потому что Оливеру пора переставать жить в иллюзиях.***
Руки. Плечи. Спина. Тяжелое дыхание возле уха — и шепот. — Оли… Оливер плавился и застывал в новой форме, Ил под ним изгибался металлом, они выжигали друг на друге укусы и касания, выписывали пальцами узоры, два стальных жгута, два каната, две живые лозы. Живые, живые. — Оли, я хочу быть с тобой. Голос расплывался. Оливер зажмурился — глаза заболели, как от огня, от дыма, от невыносимой боли. Он чувствовал все: как жар стекает вдоль тела, как окружает пах, как его становится больше, он обхватывает, обнимает, закрывает собой. Он чувствовал так ярко, что хотелось рыдать. Пожалуйста… — Я твой, Оли… Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — Я твой и всегда буду твоим. Никто больше мне не нужен. Пожалуйста, хотя бы шанс, дай поверить, что все реально, что все может быть... Оливер всхлипнул, сухо и стыдливо — а после вгрызся, вонзился поцелуем, яростным, почти злобным, властным и сминающим. Ил качался, постанывая в губы; Оливер сжимал его бедра, кожу, мышцы, это податливое, переменчивое тело. Оно изменялось под его касаниями. Оно становилось именно таким, как Оливер хотел. Оно выгибалось там, где нужно, двигалось туда, куда нужно. Оливер может делать все, что захочет. Оливер может сделать все, что захочет. Оливер может получить все, что захочет. — Оли!.., — Ил уперся лбом в его шею; плечи вздрагивали, спина блестела от пота — капли стекали и впитывались в повязки. Оливер потянулся к торчащему краю бинта, схватил, как змею за горло. Как же они его бесят. Как же они надоели — напоминание о неидеальности, о прошлом, о реальности. Оливер может от них избавиться. Потому что это сон. Он натянул бинт и — отпустил. Повязка осталась на месте. Жар волной нагонял рассудок, пальцы затряслись. Оливер откинулся на подушку, сверху навалилось теплое тело. Веса Оливер не почувствовал. — Оли, — прошелестел шепот, невесомый, как трепет бабочек. Оливер открыл глаза с чувством, что к его коже липнет одеяло — и что он испытывает к себе опустошающее отвращение.***
Они столкнулись с Оливером в коридоре, в считанных минутах от отбоя. Нет, Ил его не искал. Илу все равно, во сколько Оли возвращается в комнату — он не в лагере, общий режим на него не распространяется, он взрослый человек и имеет право проводить время так, как захочет… — Где ты был? Оли моргнул, опять — словно проснулся. Он снова витал в мыслях — где-то, но не здесь. — Гулял, — ответил он и коротко улыбнулся. — Погода налаживается, а сидеть в комнате уже невыносимо. Никогда бы не подумал, что буду скучать по работе! Он рассмеялся, а Ил не смог выдавить даже вежливый смешок. Оливер уточнил, не натворила ли чего Илла, не было ли других новостей, не открывали ли сообщение с Инсивом — и Ил отвечал, а сам смотрел на его руку. — …Говорят, шторм скоро закончится. Пара дней — и вы сможете вернуться на Инсив. Смотрел — и понимал, что не может прикоснуться. Оли снова шарахнется. Ил снова ничего не сможет сделать. Ил давно не чувствовал себя таким потерянным. Обычно проблемы он обсуждал с Оливером. Иногда — с Эри. Но сейчас ни тот, ни та не могли ему помочь — а третьего плана Ил не придумал. — Жду не дождусь, — Оли сунул руку в карман, и Ил поднял взгляд к его лицу. — При всей моей любви к каннорскому гостеприимству, мы у вас уже задержались. — Можете задержаться еще, — вырвалось у Ила. Странно, но ему стало ужасно неуютно от мысли, что Оливер скоро уедет. Он так привык, что Оли хотя бы физически рядом, что сейчас боялся… одиночества. Непривычно для себя, боялся его потерять. Оли усмехнулся и махнул рукой. По стенам заскакали нервные янтарные блики. — Ну нет, не хочу наглеть! Мы и так проели ваши запасы на пару лет вперед. Между ними повисла тишина. Ил ждал продолжения, но не дождался. — Тогда… я к вам? — сам осторожно предложил он. Оли всегда радовался, когда Ил приезжал. Оли всегда его ждал. Оли всегда просил остаться на подольше. Оли всегда… — Если захочешь и работа будет позволять. Я знаю, нагрузка большая, а как порт откроют — так хлынет с обоих островов. Дипломатия, договоры… Представляю, у тебя даже минутки свободной не будет, так что не настаиваю. Оли всегда настаивал. — Все точно в порядке? Дурацкое отражение их с Эри разговора. Оливер кивнул. Ил понял, почему Эрика закатывает глаза на его «все в порядке». Мог ли Оливер узнать?.. Нет, вряд ли. Никто на земле Лайтов не знает, что Ил летает к ней. А сам Оливер, если бы заподозрил, спросил бы прямо. А значит, дело не в Эрике. И, возможно, даже не в Иле. Дело в чем-то еще. В ком-то еще. — У тебя кто-то появился? Оливер вскинул брови. Усталость слетела с его лица, как саван. И в его глазах, в быстром мелькании янтарных бликов, в коротком движении руки — Ил увидел ответ. Оли вздрогнул. Оли занервничал. Оли собирался соврать. — С чего ты взял? С того, как ты поменялся. С того, что твои мысли с кем-то другим. С того, что Ил чувствует, будто теряет тебя — во второй раз, как после потери воспоминаний. Как когда мальчик, влюбленный в Ила без памяти, впервые посмотрел с презрением и недоверием. Как когда Ил осознал, что его Оливер погиб. С того, что его — уже иначе, заново, по-новому, но все-таки его — Оливер опять его покидает. Стена между ними выросла — а Ил так замешкался, что не успел ее сломать. И теперь не может занести руку, потому что боится задеть осколками. — Просто, — он отвернулся, глаза щипало от долгой работы, — решил уточнить. Илла распереживалась после того разговора. — Я поговорю с ней, успокою, — сказал Оли. Он не ответил «да» или «нет». Ил остался за стеной. — Но только завтра. Немного подустал, — Оливер зевнул. Ил знал его слишком хорошо, чтобы понять, что он притворяется. — Думаю, уже пора ложиться. Тебе, кстати, тоже. Оли прошел мимо, не прикоснувшись. Ил никогда не считал себя тактильным человеком. Но сейчас он понял, как сильно ему не хватает прикосновений Оливера. И как сильно он будет по ним скучать, если их не будет больше никогда. Оли прошел мимо — а Ил отчаянно вцепился взглядом в его спину. Она исчезала в темноте каннорских коридоров, и растворилась бы, если бы не сияние янтарных воспоминаний. Илу стало трудно дышать. И в груди закололо. Стоило принять долорию. — Оли, я… Оливер обернулся. Растрепанный, бледноватый, но живой, с блеском глаз, скрытых за линзами, сгорбленный от недосыпа и выходок Иллы — подсвеченный янтарем. Такой же, как прежде. Такой же красивый. Ил сглотнул. Душа металась внутри, как птица, и билась о знакомые углы. Красивый. Замечательный, добрый, ранимый, сопереживающий, понимающий — и способный на такую сильную любовь, что!.. Повезет же кому-то. — …Я хотел сказать, — Ил отвернулся, чтобы не подселиться, — что, если у тебя кто-то появится, я буду очень рад. Оливер молчал, а у Ила не находилось смелости поднять к нему глаза. — Рад? — сипло переспросил он. Когда-то Ил сам так же переспросил. Когда-то Оливер, сжимая горло, щурясь и стискивая пальцы, сказал ему те же самые слова. Когда-то Оливер — потому что так правильно — его отпустил к другой. Остался рядом, но отпустил. Потому что любил. И Ил должен его отпустить, потому что… — Н-ну… да. Конечно, — Ил улыбнулся. Надломанно и неестественно. — Ты этого заслуживаешь. Оливер смотрел на него, высматривал что-то, выискивал. И Ил вдруг засомневался. Что, если причина все-таки не в другом человеке, а во снах? Что, если Оливер и правда видит в них Ила? И что, если Оливер видит не то, как Ил его предал и отверг? Не удар по лицу и не те ужасные слова — а то, что было до них? Признание. Ночи под звездами. Того Оливера, которого Ил похоронил… напрасно? Оливер повторил его улыбку и отвернулся. — Спасибо. За теплые слова, — он отступил. — Рад, что ты будешь рад. Если ты… тоже… я буду… — Оли замахал рукой и глянул через плечо, болезненно сощуренными глазами. — В общем, я не очень хочу сейчас это обсуждать. Поздно, и я устал, и… — Да, я понимаю, конечно, — Ил отступил и сам. Расстояние между ними выросло. — Прости. Иди отдыхай. Спокойной ночи, Оли. — Да. И тебе. Он сошел с места и быстрым шагом скрылся за поворотом. Ил хотел смотреть ему вслед так долго, чтобы его силуэт отпечатался в глазах, чтобы призрак Оливера возник перед ним, как наяву, и больше никогда не покидал, куда бы Ил ни шел. Но он опустил взгляд. Голова стала свинцовой. Оливер заслуживает счастья. Оливер заслуживает свободы. И настоящий — и тот, о котором помнит только Ил. Ил не собирается тянуть назад еще и его.***
«Рад. Он будет рад». Оливер едва не срывался на бег. Ноги дрожали, но и остановиться он не мог. На ходу схватился за сердце, прямо за пустую окантовку амулета. В грудь будто вогнали чугунный штырь. «Он будет рад, если у меня кто-то появится». Конечно, Оли. Потому что Ил хороший друг. Потому что именно так и поступают друзья — радуются, когда другой находит себе кого-то. Чего ты ожидал? Что Ил станет тебя отговаривать? Как Илла, закатит истерику? Начнет ревновать?! Оливер остановился и прижался к стене. Руки так тряслись, что он даже ударить ее не мог. Хотя стена не виновата — а себя бы стоило, по голове, несколько раз. Чтобы выбить, выбить, выбить дурацкую мысль, будто бы Ил должен был — или хотя бы мог бы… Он будет рад. Не разбит, не опустошен, не хотя бы расстроен. Рад. Оливера заворачивает в узел от одной мысли, что Ил хранит в сердце эту, — а Ил будет рад. Если бы Ил снова оказался с ней, Оливер бы испытывал что угодно, но только не радость. Он бы… Он бы кричал. Он бы сбежал к себе в комнату, чтобы никого не напугать, разодрал бы подушку — и долго, долго орал бы, рыдал, молился, чтобы это оказалось неправдой. И дело не только в том, кто заберет у него Ила. Дело в том, что Ила у него заберут. Не будет вечеров с разговорами, не будет завтраков, не будет ворчания Иллы на их ссоры, не будет и ссор, и совместных игр, и чаепитий, и шуток, и сна под одним одеялом, потому что страшно засыпать в одиночку, и прикосновений к плечу, когда плохо, и редких, но таких ценных объятий, и взглядов, быстрых, теплых, и улыбок — и его всего. А если и будет, то все меньше и меньше. Пока Оливеру однажды не потребуется помощь, а Ил не предпочтет другую. Но, безусловно, будет рад, если «другая» будет у Оливера. — Придурок, — он стиснул зубы и до треска сжал полу рубашки. Оливер придурок. Потому что страдает по тому, что и так было очевидно. Потому что Ил прав — он ведет себя ровно так, как должен вести себя друг. Это Оливер придумал что-то. Это Оливер застрял в фантазиях! Ил ему сразу сказал — живи дальше! Живи, черт возьми, в реальности! Оливер оттолкнулся от стены. Остановился на середине коридора и часто задышал, чтобы успокоиться. А что у него есть, в реальности? Он стоял, сжимая кулаки, один, в темноте, в тишине. Тяжелое дыхание эхом отражалось от стен. Что? Кто? Да, понятно, у него есть Илла. У него есть Инсив, работа, его комната и кухня на нижних этажах. У него есть Ил. И отвратительно от того, что еще пару недель назад Оливеру этого было достаточно. Ему не нужно было ничего больше, пока не начались эти чертовы сны — и открыли дверцу в такие углы души, о которых Оливер и не думал. А теперь не мог не думать. Не замечать. Не хотеть быть… Быть… любимым. Как будто ему показали то, что он забыл — но не вернули полностью. А Оливер летел, как бабочка, не за светом даже, а за призраком света, за иллюзией тепла, за отражением огня. За Илом, которого не существовало никогда, а он искал его в настоящем, выискивал в намеках и прикосновениях. Ждал там, где его не могло быть. В реальности. А в реальности у него была… Диана. Оливер повернул голову, тяжелую, гудящую. Ноги повели его по коридору. Диана упоминала, где живет — иначе бы не звала в гости, — и Оливеру удивительно легко удалось вспомнить. Сердце колотилось. Он шел мимо комнат ляров, бесшумно, как подросток, но при этом кровь в ушах шумела так, что, казалось, весь Каннор услышит. Диана держит его за руку, разговаривает и касается плеча, Диана зовет его плавать на лодке и посидеть в комнате, Диана улыбается, называет его по имени и шутит. И отличие от Ила, который был бы разбит, если бы у Оливера появилась пара; в отличие от Ила, который смотрел с жаром и вызовом и ждал поцелуя или целовал сам; в отличие от Ила, который не любил другую; в отличие от Ила, который стал бы ему чем-то большим, чем просто другом, — Диана реальная. Оливер постучал с тревогой, что перепутал дверь. Изнутри послышались неровные шаги. Не перепутал. Диана приоткрыла — немного лохматая, в легкой одежде, подсвеченная свечкой из комнаты. Оливер улыбнулся. — Привет, — Диана тоже улыбнулась и приоткрыла дверь пошире. — Все-таки пришел послушать про море? — Подумал — чего ночи пропадать? — он шагнул за порог, ближе к ней, теплой и осязаемой. — Мне сказали, шторм скоро кончится. — Ага, по всем признакам. Это ты правильно решил зайти. Может, завтра уже разъедемся! Оливер дрогнул, его потянуло назад, в коридор. — И что тогда? Диана тихо рассмеялась: — Тогда я потащу тебя в гости к нам на остров — и уже точно не отделаешься от морской прогулки! Ты проходи, проходи. Давай выпьем? Чай здесь запрещено в комнате греть, но зато у меня осталось немного нашего нового напитка. Расслабляет лучше любых трав! Ты должен попробовать, шикарная вещь. Ты ведь пьешь алкоголь? Правда, канноры даже на кресла в гостевых не расщедрились. Но постель чистая, ты не переживай. И она взяла Оливера за руку и повлекла к кровати, по пути подхватив темную бутылку со стола. Оливер не сопротивлялся.
