В твоих руках рождаются бабочки

      — Ил, еще секунда — и клянусь, я…       Оливер не успел сказать, что сделает если Ил не закончит с работой прямо сейчас и не пойдет проводить с ним и Иллой время, как обещал. Оливер забыл, что хотел сказать. Оливер забыл даже придумать.       Он замер на пороге, держась за ручку двери. Как за единственное, что удерживало его на месте.       Взгляд застыл на Иле, приплавился к нему — не отодрать, если и захочешь. Оливер глубоко вдохнул. Внезапно стало нечем дышать. Грудная клетка показалась тесной — для сердца, для чувства, для жара.       — Я же сказал, полчаса минимум, — Ил потер переносицу и оперся о стол, заваленный бумажками. — Алистер меня сегодня не отпустит…       Оливер открыл рот, потому что стоило сказать что-то колкое в адрес первого помощника мажортесты. Ничего не сказал. Но рот не закрылся. В голове повисла звенящая туманная пустота. И мысль — такая же звенящая, туманная, текучая и распаляющая кожу до хруста.       «Хочу».       Прямо здесь. Сейчас. В кабинете главнокомандующего, после официального собрания, на столе с указами и договорами о поставках. В этой форме.       Оливер видел Ила в официальном кителе несколько раз: высшие чины надевали их на годовщину окончания войны, некоторые праздники и при встречах с крупными торговыми делегациями.       На балы иногда.       Оливеру в жизни не хватило бы дерзости пригласить мажортесту Каннора на танец.       Так что вид Ила в черном подшитом костюме с золотыми погонами и эполетами, вышивкой, с украшенным синим камнем поясом, перехватывающим талию, с закатанными для работы рукавами, с по-домашнему знакомым черным плащом — не должен был удивить. Оли и не удивился. Это чувство называется иначе.       Оливер закрыл за собой дверь поплотнее — чтобы никто не заглянул случайно — и подошел к столу. Ил взъерошил волосы, и Оли тоже захотелось запустить в них пальцы.       — Как прошло собрание? — спросил он, огибая столешницу.       Ил стоял, сгорбившись, и сейчас они с Оливером были почти одного роста. Оли вытянул шею. Улыбнулся. Высокие военные сапоги, на каблуке, тоже высоком — выше, чем одобрили бы косные канноры. У одного из прошлых мажортест явно были комплексы.       Оливеру почему-то до дрожи захотелось, чтобы Ил встал прямо. А еще лучше — подошел.       — Собрание, — Ил издал мученический звук и уперся лбом о руки в замке.       Оливер провел по его плечу. Рядом блестели потертые от многолетней носки золотые погоны. Оли сжал мышцы под ними.       — Предлагаю послать Алистера работать, а самому отправиться отдыхать.       — Предлагаю тебе сказать это Алистеру, — Ил поднял уставшие глаза. — Он обещал притащиться сюда, как только закончит со своими делами, потому что ему нужно что-то там согласовать.       Оливер придвинулся ближе и дотянулся до второго плеча.       — Вот пускай и согласовывает сам. Мальчик самостоятельный, справится.       Ил повел затекшими плечами следом за прикосновениями и выдохнул, с тихим, довольным стоном. И то ли от этого стона, то ли от тепла чужого тела после долгих часов-дней-лет разлуки, у Оливера закружилась голова.       «Хочу, хочу, хочу».       Это точно противозаконно. Ил в форме — противозаконно. Есть среди бумажек на его столе приказ о заключении под стражу? Оливера надо посадить за то, о чем он думает.       — Мне правда нужно поработать.       — Правда ли нужно?       — Нужно. Даже если не хочу.       — А ты не хочешь?       — Сам-то как думаешь?       Оливер надавил на плечи сильнее. Ил мялся и изгибался под прикосновениями, как тесто. Оли сглотнул слюну. Дыхание стало шумным, но Оли не понимал, чье.       Он глянул на дверь — закрыто, но не заперто, — и руки спустились по спине. Ил разочарованно нахмурился. Оливер начертил круги на его лопатках — вот так, он здесь, никуда не уходит. Сам Ил ведь тоже рядом. Оли хочет дать ему ту же уверенность, что и Ил дарит ему.       И хоть капельку жара, застилающего глаза.       — О чем думаешь? — Ил качнулся к нему.       — М? — Оливер с трудом вынырнул из болота ощущений; шершавое сукно под ладонями, запах чернил и шерсти, он так близко.       — Ты задумался. О чем?       Оливер провел пальцами по вышивке и посмотрел на лицо Ила. О чем задумался? О том, какие на вкус эти губы. О том, какие звуки издаст это горло, когда Оливер прикусит кожу возле амулета, такую нежную, обманчиво-тонкую, особенно когда Ил запрокидывает голову. О том, насколько громко Оливер сможет заставить его закричать на пике; о том, как будут впиваться каблуки в его талию, когда Ил скрестит на ней ноги, и как умопомрачительно разгорится раскрасневшаяся влажная кожа на контрасте с этой чертовой черно-золотой формой.       — Я думаю… — Оливер усмехнулся и облизнул губы высохшим языком. Он хотел пить. Он хотел напиться. — Забавно, что твоя форма выглядит так, будто ты принадлежишь Инсиву.       Ил вскинул брови. Почему-то от этого движения — какого-то дерзкого, взрослого — у Оливера внутри взорвался маленький вулкан, и лава потекла вниз по животу.       — В каком смысле?       — Цвета. Черный и золотой.       — А, — Ил усмехнулся, звонким хлестким смешком. — А я-то подумал: какому это инсиву я принадлежу?..       Оливер услышал в этих словах флирт — или он захотел услышать. Руки дрожали от нетерпения, Оли спустил ладони вдоль чужих плеч, пропустил между пальцев мягкую ткань, такую тонкую, сжать посильнее — и какой же крик поднимет все управление Каннора, если узнает, что сделали с формой их мажортесты, кто сделал и для чего…       Оливер наклонился к уху Ила, шепнул, опаляя дыханием:       — Такой вопрос у тебя возникать не должен, — и почувствовал, как от его голоса по загорелой шее разбежались мурашки.       Ил повернулся к нему. Ил не отстранялся. Ил смотрел, не моргая, часто и глубоко дыша приоткрытым ртом.       Стоило остановиться, пока не поздно. Здравый рассудок, ослепленный отблесками золота и синего камня, жалобно пищал: «Он же твой друг!..»       Но его голос тонул в грохочущем на все сознание желании:       «Я хочу тебя прямо здесь и сейчас».       Оливер впился в губы Ила, грубые и солоноватые, стиснул поперек тела, прижал к столу и повалил спиной прямо на рабочие бумаги. Со стуком упала ручка, и это было последнее, что Оливер заметил– весь его мир сжался в одного человека, в россыпь точек горящей кожи, под пальцами, под губами.       Все неважно, кроме него. Все неважно, кроме них.       Ил замычал в поцелуй — не возмущенно, довольно. Со сладостным ожиданием и перченым стыдом, с подобием возмущения, которое успокоило бы его принципы — ведь так нельзя, это неправильно, им не стоит…       К черту.       — Не надо было заставлять меня ждать, — прорычал Оливер, отстранившись от губ на несколько миллиметров.       Их дыхания, влажные и тяжелые, как инсивские туманы, мешались на влажной коже. Оливер припал к ней, прикусил, как оголодавший зверь. А руки цеплялись за черную ткань, пытаясь разодрать, добраться до желанного тела. Девять чертовых лет!.. Оливера нельзя заставлять ждать. Он звереет. Он взрывается. Он хочет его всего целиком и немедленно.       На талию легла нога — Оливер почувствовал, как чиркнул по спине каблук, — и притянула ближе. В пах уперлось чужое возбуждение.       — Надо было, — послышался смешок возле уха.       И Оливера сорвало с цепи.       Ремень полетел на пол, пошло звякнул застежкой. Оли даже не знал, расстегнул он его или разорвал — и плевать было. Он эту чертову форму зубами раздерет. Только добраться. Прикоснуться. Дай, сейчас же, немедленно. Пальцы забрались под ткань, сжали тело, горячее и жесткое, жилистое, сильное. Захочет — вырвется. Оливер впился ногтями. Не пустит.       Это было похоже на охоту длиной в вечность, где жертва всегда хотела быть пойманной.       — Оли, — Ил запрокинул голову, с глухим стуком упершись затылком о столешницу. Спина изгибалась, пыталась увернуться от хватки, до неприличия жадной.       — Еще, — зарычал Оливер, свободной рукой пытаясь расправиться с застежкой кителя.       Проси. Стони. Вымаливай. Покажи, что тоже хочешь. Так же сильно.       Оливер вжался в него до боли, до звезд перед глазами. Ил дернулся и тихо жалобно завыл: пальцы Оливера добрались до чувствительных мышц. Дышал так глубоко, что этот тысячу раз проклятый китель трещал по швам. Оливер готов был помочь.       Ил дрожащей рукой перехватил его запястье. На секунду пелена рассеялась. Оливер посмотрел на его лицо, чтобы убедиться, что все в порядке. Не стоило. У Оливера все стало не в порядке.       Ил смотрел на него повлажневшими от напряжения, блестящими, осоловелыми глазами, пронзительно-яркими на фоне румянца. Волосы растрепались, ворот сбился, вокруг — бумажки с указами и рабочими записями, наверняка очень важными для всякой политической ерунды.       Ил запрокинул голову и указал глазами на вход в комнату.       — Дверь, — сказал он охрипшим от стонов голосом.       Оливер усмехнулся и надавил пальцами. Ил извернулся и стиснул зубы.       — Я знаю, — Оли наклонился к его уху.       — Кто-то может…       — Боишься, что зайдут? — Оливер прикусил ушную раковину. — Боишься, что кто-то из канноров увидит, как их мажортесту трахают? — пальцы двигались дальше, толчками, резкими и нетерпеливыми. — Прямо в его кабинете. На его столе. В его форме. И как он стонет…       — Оли!..       — …и просит продолжать, потому что ему это нравится?       Ил вцепился в его плечи и задрожал — от стыда, от вожделения, от удовольствия. Главнокомандующий армии, негласный правитель острова, один из героев войны, сильный солдат, ежедневно управляющийся с сотнями людей — стонал и хныкал, выгибаясь навстречу пальцам.       Оливер расстегнул пуговицы и отодвинул ткань, последний барьер между здравомыслием и окончательным бесстыдством.       — Пусть заходят. Мне плевать, — прорычал он, выгрызаясь в шею и плечо, оставляя памятные следы — такие, что не сотрешь и не закроешь. — Пусть увидят, если им так хочется.       «Пусть увидят, что ты принадлежишь только мне».       — Оли!..       — Говори.       — Оли, еще!..       — Громче!       — Еще, пожалуйста, прошу, Оли!..       Оливер вбился сразу до конца, не дожидаясь, пока от жара разорвутся сосуды. Ил вскрикнул и прижался к нему, напряженный и покорный, пойманная птица. Оливер руками вжимал его еще ближе — и пытался избавиться от каннорского кителя.       Мой, мой, мой. Не их — только мой. Никому тебя не отдам. Им — особенно.       — Оли, Оли!.. — Ил зарылся пальцами в его волосы и застонал.       — Чей ты? — рыкнул Оливер, напористо — и отчаянно.       Они не любят тебя. А я тебя…       — Твой! Я только твой!..       Оливер зажмурился и взорвался судорогой. Ил взвился под ним и вскрикнул. Каннорская форма смялась и запачкалась — но осталась на нем.       Оливер бессильно оттянул упрямое сукно.       Вот черт. Даже во сне все идет не так, как он хочет.       Хочет, хочет, хочет…       Оливер распахнул глаза, тяжело дыша.       По спине скатывались капли пота. Одеяло промокло насквозь. Перед глазами плавали мушки и осколки сна.       Успокаивая бешено колотящееся сердце, Оливер матерился про себя и думал только о двух вещах.       В комнате ведь не было Иллы?       И в комнате ведь не было Ила?..       Оливеру с Иллой пришлось остаться на Канноре: разыгралась непогода, и плыть по проливу даже на пароме было небезопасно. Илла, конечно же, очень расстроилась, что пропустит занятия. А Оливер, конечно же, расстроился не меньше, что не сможет вернуться к работе.       — По такой погоде торговые суда тоже не пойдут, так что я все равно сидел бы без дела, — успокоил он Ила, который предлагал как-нибудь доставить весточку на Инсив.       — Все равно. Тебя же будут искать.       Оливер усмехнулся. Все, кому было не все равно, находились с ним на Канноре.       Тем более, скучать ему не приходилось. На Инсиве Иллу останавливали социальные нормы и отсутствие таких же бешеных друзей. На Канноре же у нее был Лер, равнодушные к чужим детям канноры — и куча свободного времени.       Единственная причина, по которой она до сих пор не разнесла цитадель до основания, — потому что Ил будет ругаться.       Как известно, не можешь победить — хотя бы проконтролируй. Так что последние несколько дней Иллу — вместе с Лером, чтобы наверняка — отправляли в библиотеку, разгребать старые книги. Хотя бы зона поражения будет ограничена одним помещением. Иллу такое наказание более, чем устроило.       Со скукой Иллы проблема решилась. А вот со скукой Оливера — нет. Наоборот. Она усугубила предыдущие проблемы.       Да, Ил работает. Это логично: он-то у себя, выходные закончились, и никто не отменял заботы, связанные с управлением Каннором. Они виделись вечерами, проводили вместе несколько часов. И Оливер должен радоваться. Это уже больше, чем обычно, да и Ил всегда где-то рядом, в паре шагов, в любой момент можно заглянуть, перекинуться парой слов…       Да. В любой момент можно его увидеть.       В этом и проблема. Если бы их разделяло расстояние, может, Оливер бы перестал думать, думать, думать. И снов бы не было. А так…       Он в любой момент может к нему прийти. Ил рядом — только руку протяни. Прикоснись. Возьми. Притяни к себе. Никогда не отпускай.       Оливер, очевидно, сходит с ума. Пора уже привыкать, новое хобби.       Он до безумия, до воя скучал — и насильно держал себя в комнате, как в закрытой клетке. Его сам воздух на Канноре толкал в сумасшествие: запахами, похожими на его запах, тенями, похожими на его тень, ассоциациями — с ним, воспоминаниями — о нем.       Со снами.       Они продолжали быть реальными — иногда даже слишком. Но, к счастью, когда дело доходило до Ила, Оливер всегда мог понять, что перед ним обман. Во снах Ил отвечал на его действия взаимностью. Иногда даже сам проявлял инициативу.       В реальности он бы так никогда не сделал.       И, несмотря на жажду видеть Ила чаще, Оливер с мазохистским упорством его избегал. Потому что казалось, посмотрит на него чуть дольше, обнимет лишний раз, сядет ближе — и поймет. Поймет правду, в которой не хочет признаваться самому себе.       Друзья, Оливер. Даже если тебе что-то другое кажется. У тебя нет такой роскоши, как риск.       «Я просто запутался от одиночества, — думал Оли. — Он — единственный взрослый человек, который со мной рядом. Я не помню ни первую любовь, ни других людей, к которым испытывал чувства. О ком еще моему мозгу фантазировать?»       Он посмотрел на Ила. Они сидели кружком — хотя, скорее, треугольником, — на полу, на покрывалах и подушках. В середине валялись карты, надоевшие еще полчаса назад. Одна из них, дама пик, висела у Ила на лбу. Выглядело очень мило.       Глупые оправдания, — сам себе отвечал Оливер.       — Что-то не так? — Ил улыбнулся, едва сдерживая смешок. — Тебя что-то смущает?       Оливер быстро отвернулся. Смущает, ага.       — Все жду, когда она упадет.       — Не упадет, — зевнула Илла, растянувшись на пледе. — Я ее так приклеила, что ее теперь только с кожей отдерешь.       Ила, похоже, такой расклад не пугал.       — На совещании будет много косых взглядов, — он снова посмотрел на Оливера       Оли неловко усмехнулся шутке.       — Пчелка, твоя очередь, — напомнил он.       Илла потерла подбородок, подумала немного.       — Ил, — она повернулась.       — Почему опять я? — вздохнул тот.       Илла хитро хихикнула.       — Правда или действие?       — Хуже не будет, так что действие.       — Я бы не утверждал, — заметил Оливер. — А то она и тебя заставит первого встречного послать куда подальше.       — Тебе понравилось.       — А я и не отрицаю.       Ил прыснул, Оли тоже повеселел. За последние полчаса игры он закошмарил весь Каннор криками в коридор и странными просьбами. Илу тоже пришлось несладко: он успел посидеть под столом, пообещал завтра публично назвать Иллу «мисс ее Инсивское Величество» и рассказать политическую тайну Каннора (наверняка выдуманную, но все же).       Илла зевнула и положила голову на руку.       — Тогда загадываю тебе не идти завтра на работу.       Ил рассмеялся и мотнул головой:       — Боюсь, Алистер не оценит.       — А я Лера попрошу, чтобы он поговорил с папой, чтобы тот поговорил со своим братом.       Оливер сам едва вспомнил эти запутанные семейные связи. У Ила после рабочего дня и вовсе голова не работала. Можно было попросить Лера напрямую с дядей поговорить.       — Или вообще, сам просто скажи, что не придешь. Ты же главный, — Илла опять зевнула. — Скажи, что тебе нужен еще один выходной, или что ты заболел. Или вообще просто прикажи — завтра у мажортесты свободный день! Праздник!       — И какой же?       — День семьи! Все должны проводить время со своими семьями.       Ил вдруг перестал улыбаться и странно закаменел. Глаза расширились, он посмотрел сначала на Иллу, потом на Оливера. Оли и сам напрягся. Что не так? Илла что-то не то сказала?..       — Ну, — Ил потер затылок, — эм… семья — это…       Ох.       Сердце укололо. Оливер отвернулся. Они никогда не обсуждали это вслух — и у Ила могло быть свое мнение насчет их маленького коллектива. Но разве это не было очевидно?..       А что еще не очевидно? Сколько еще вещей Оли просто кажутся?       — Семья — это важно, но вряд ли на Канноре поддержат, — вывернулся Ил. — Особенно Алистер. Он меня сожжет, если я его заставлю проводить время с семьей Лера.       — Пф! — Илла закатила сонные глаза. — Он зануда… Ну тогда просто на работу не приходи. Прогуляй.       — Это так не делается.       — А ты сделай. Вон, дядя на Инсив не поехал. А тебе что, работа важнее нас с дядей?       — Илла, — осек ее Оливер.       А в голове ожогом осели образы из сна. Важнее.       Илла скорчила ему рожицу и легла обратно:       — Как будто я одна хочу вместе почаще сидеть, — фыркнула она, закрывая уставшие глаза. Но даже засыпая, продолжала ворчать. — Вон, Лер каждый день с родителями.       — Мы не…       — Да помню я, не родители. Родители Лера его тоже не рожали, угу. Но они же все равно… — она зевнула и пробормотала что-то, слишком невнятно.       Оливер так и не понял, что же родители Лера «все равно».       Ил внимательно посмотрел на Иллу, прислушиваясь. Оли тоже сидел тихо, даже старался дышать реже. Около минуты они молчали.       — Я не сплю, — попыталась приоткрыть глаз Илла, но он закрылся обратно. Она нахмурилась. — Даже не думайте!..       — Никто так и не думал, — негромко сказал Ил. — Я подумаю, что можно сделать с твоим заданием, хорошо?       Илла довольно угукнула. Ил стал говорить еще тише.       — Сейчас моя очередь, верно? Оли, правда или действие?       — Действие, — шепотом ответил Оливер.       — Тогда расскажи сказку, — попросил Ил и одними губами добавил: «Подлиннее».       Оли вспомнил какую-то историю, которую читал маленькой Илле, и начал монотонно рассказывать. Детали забылись, и на середине он начал придумывать, уже не особо связно, кругами повторяя одно и то же. Илла скоро перестала ворчать на дурацкое задание, глубоко задышала — и засопела. Оливер постепенно остановил рассказ. Илла спала.       — До сих пор работает, — улыбнулся он и накрыл племянницу краем одеяла.       — Фантазии тебе все еще не занимать, — шепнул Ил и глянул на кровать. Оливер его понял.       — Давай потом, когда заснет покрепче.       Ил молча согласился и отлепил со лба даму.       Они собрали карты и подушки, прибрали устроенный Иллой бардак. Оливер старался на Ила не смотреть. Сейчас, когда Илла заснула и не перетягивала внимание, и разговор завязать было нельзя, мыслям ничего не мешало. И мысли эти…       — Давай ко мне.       Оливер выронил подушку и обернулся. Ил поднял брови.       — Зачем? — шепнул Оли.       Ил кивнул на Иллу. Ну да. Чтобы не мешать. Конечно, можно было бы разойтись. Сказать, что уже поздно, и они смогут еще посидеть завтра, а Илу рано на работу, да и Оливеру неплохо было бы лечь…       — Давай, — кивнул Оливер и стыдливо отвернулся.       Идиот.       Он перенес Иллу на кровать, покрепче завернул в плед и поцеловал в лоб. Пчелка свернулась калачиком и забурчала, как в детстве. Оли улыбнулся. Раньше она часто засыпала у него в кровати. Сейчас это будет не очень удобно — уже совсем большая выросла.       Оли погасил свечи и вышел с Илом в коридор, прикрыв за собой дверь. Весь Каннор уже спал. Ил коснулся его плеча и пошел по коридору. Оливер почувствовал себя шкодящим ребенком. Интересно, он в детстве часто выходил после отбоя? А Ил? Ил — вряд ли.       Каннорские законы превыше всего.       В груди стало тепло от того, что Ил нарушает порядок вместе с Оли.       Они дошли до комнаты. Ил вошел и зажег свет. Оливер помялся на пороге. Память на места у него все-таки хорошая — во снах картинка точная.       — Оли?       Он зовет по имени, он зовет к себе, он ждет, он…       — Да, извини, — Оливер вошел и закрыл за собой.       И отпрыгнул о двери, чтобы не думать о сне.       Оли кругом обошел стол и сел на край кровати. Знакомый запах обволок и надавил на плечи — захотелось лечь и завернуться. Оливер остался сидеть. Ил открыл шкаф и принялся что-то искать.       — Будешь вино? Ваше же, виноделы привозили, — послышался стеклянный звон.       — У тебя есть алкоголь? — удивился Оливер.       — Иногда дарят, кто похуже меня знает. Есть лермат. И еще есть странная штука от ляров — сказали, похоже на пиво.       — Ляры научились делать пиво?       — Либо это конец их трудолюбия, либо они споят всех нас и захватят власть.       — Я ставлю на то, что это станет оружием массового поражения похлеще ласточек, — Оливер усмехнулся. — Не буду рисковать. Давай лермат. Хороший?       — Вот ты мне и скажешь, — Ил достал бутылку и стакан. — Прости, бокалов нет.       Оливер махнул рукой:       — Из бокалов на свадьбе пьют.       И сам себе захотел язык откусить. Ил кашлянул и наполнил стакан наполовину. Традиционный свадебный напиток пенился и тихо шипел в ночной тишине.       Ил протянул Оливеру стакан, оставил рядом бутылку, а сам сел на другой край кровати и устало расправил плечи. Оли чуть не предложил их размять.       Он залпом выпил лермат: пузыри ударили в нос, а горло свело.       — Ну как? — спросил Ил.       Оливер закрыл глаза. Ягодный вкус растекся по небу, в грудь ударило тепло.       — Сладкий.       — Это хорошо, — Ил откинулся на изголовье. — Молодожены на свадьбах счастливые будут.       Оли угукнул и налил себе еще.       — Жаль, ты не можешь со мной выпить, — зачем-то ляпнул он.       Прозвучало двояко.       Это какая-то новая степень алкоголизма — пить рядом с человеком, которому нельзя пить.       Это какая-то новая степень отчаяния — пить свадебный напиток рядом с человеком, с которым нельзя быть.       — Если не хочешь потом меня откачивать. Да, к слову… — Ил повернулся к столу, приподнялся, но сел обратно. — Ладно. Потом приму.       — Ты давно принимал? Может, уже пора?       Ил поморщился. На памяти Оливера, он редко откладывал прием долории.       — Пока терпимо. Перед сном приму. Она чувства глушит.       Оли выпил еще. Хорошее, видимо, обезболивающее, долория. Жаль, с алкоголем несовместима.       Немного они посидели в тишине. Оливер пил; алкоголь помогал. Напряжение в теле спадало, как цепи, а мысли пусть и не пропали, но больше не раздирали грудь. Скорее, осторожно гладили лапами сердце.       — Твоя очередь, — вдруг сказал Ил.       — М? Ты о чем? — Оли поднял к нему взгляд.       — Об игре. Ты мне загадываешь.       Оливер сел прямее. Он не думал, что они еще играют — это была идея Иллы. И он хотел об этом сказать… но не сказал. Может, из-за лермата. Может, из-за того, каким уютным и домашним сейчас выглядел Ил в свете свечи, синего камня и янтарных воспоминаний.       Совсем не такой, как во сне.       — Вот как, — Оливер допил второй стакан и долил напиток. — Тогда — правда или действие?       — Действие.       Оли ненадолго задумался. Задумываться надолго было опасно. Оливер понимал, что где-то в глубине его сознания, пока еще не разбуженном в реальности, а только во снах, таится зверь, который заставит его попросить сделать что-то… что не стоит просить.       — Можешь… — Оливер заглушил цокот когтей зверя. Перед глазами витали полупрозрачные картинки из сна. — Можешь свою форму достать?       Даже Ил ожидал чего-то другого. Он наклонил голову.       — Какую?       — Официальную, — Оливер глотнул лермат. — Ты красивый в ней, невозможно.       Он понял, что сказал, только через полминуты — и Ил за это время точно потерял надежду на то, что Оливер пошутил. Твою ж…       Ну, в конце концов, Оливер что, не может оценить чью-то красоту? Илу и правда идет военная форма. Это же не значит ничего такого. И вообще, это просто игра.       — Можешь не доставать, — Оли пожал плечом. — Глупость сморозил.       Ил встал с кровати.       — Я имел в виду, форму мажортесты или авитара? — объяснил он.       Так спокойно, как будто послышалось.       — За авитарской придется к Алистеру идти, а я не хочу лишний раз с ним пересекаться, особенно среди ночи, — Ил поморщился.       — Нет, — Оливер не сводил с него неверящего взгляда. — Твою форму. Мажортесты.       Ил кивнул и подошел к шкафу с вещами.       — Ну, авитарская форма тоже была моей. Я подумал, вдруг ты про нее. Ты говорил, что она тебе больше нравится.       Оливер растерянно хлопнул глазами.       — Я… не видел тебя в авитарской форме.       — Да ладно! Кучу р… — Ил остановил себя, улыбка слетела, и он отвернулся к вещам. — А… Судя по всему, и правда не видел.       Он продолжил перебирать вешалки. А Оливеру захотелось увидеть его в авитарской форме. Он привык к зудящему чувству пустоты на месте воспоминаний, почти перестал замечать, — но иногда, как сейчас, сожаление о потерянных образах и эпизодах напоминало о себе.       Он пару раз видел Алистера в серебристо-синих одеждах. Илу бы, наверное, пошло. Ему отвратительно хорошо подходит синий.       Ил достал китель, закрыл шкаф и вернулся на кровать. Свет огня отражался в золотых вставках. Ил с уважением уложил форму на покрывало и расправил рукава.       — Только давай надевать не буду. Замучаюсь потом гладить.       Оливер кивнул, осушил стакан и наклонился над одеждой.       Что ж, и тут память его не подвела. Видимо, когда в голове пусто, даже такие мелочи запоминаются. Он прикоснулся к кителю, провел по холодной ткани, подхватил пальцами золотые застежки. Такие же неподатливые.       — Оли? — Ил тоже пододвинулся. — Все нормально?       — Откуда я знаю, какая она на ощупь?       Оливер коснулся ремня с синим камнем, поискал ладонью застежку.       — Ты… дотрагивался до нее, думаю, — неуверенно сказал Ил. — Когда я ее надевал.       — Да?       — Наверное, — он немного помолчал. — И Анель. Анель была мажортестой.       Оливер вздохнул.       — Я не помню.       — Может, что-то вспоминается, — Ил улыбнулся и пододвинул форму ближе. — Держи. Можешь трогать, где хочешь.       Оливер отдернул руку.       Где хочешь. Трогай. Прикасайся. Бери. Хватай. Прижимай к себе.       — Н-нет, все нормально, я уже… я уже посмотрел, что хотел. Спасибо. Можешь убирать.       — Точно?       — Да. Все нормально. Просто… Да, наверное, ты прав. Когда-то до тебя дотронулся.       — Или все же Анель, — Ил встал, чтобы повесить форму.       Оливер отвернулся, чтобы налить себе. Почему-то он не сомневался, что инсивская женская форма ощущается иначе.       — Или очень хорошее воображение.       Ил вернулся и сел на свое место. Оливер смотрел в темный угол комнаты, как будто мог бы там спрятать мысли, образы из сна и свое стучащее сердце.       — Тебе что-то вспомнилось? — Ил придвинулся; Оли чувствовал его тепло рядом с плечом. — По поводу формы?       — Вряд ли это воспоминание.       — Сон?       Оливер пожал плечом. Запах Ила мешался со сладким вкусом лермата. В груди разгоралось. Оливер боялся к нему повернуться — чтобы не пропасть.       — Оли, правда или действие?       Оливер сглотнул.       — Правда.       «Я не выдержу, если ты мне загадаешь сделать что-то… что-то…»       Оливер зажмурился. Он же никогда не загадает. И бояться смысла нет.       Ил сидел рядом. Так рядом, что Оливер слышал, как он чаще задышал, как сжал ткань на коленке. До одури, до боли в груди захотелось на него посмотреть.       Был бы это сон, Ил бы повернул его голову, сам бы заглянул в глаза, сам бы…       — Твои сны — это похоже на то, что… могло бы происходить в реальности? Хотя бы теоретически.       Оливер отвернулся к бутылке и зажмурился. Вот черт…       — Я могу поменять вариант?       — Нет.       Оливер прерывисто выдохнул. Он уже трижды пожалел, что выбрал вопрос, что он пошел к Илу и что они вообще начали играть в эту игру.       — Ты не хочешь отвечать?       — Нет, я просто…       «Не знаю, что ответить».       Могли ли его сны происходить в реальности? Да. Они были очень реальными — пугающе реальными. Оливер ощущал ткань одежды и горящую кожу под руками, он чувствовал запахи, касание губ, их вкус, он слышал голос, не отличимый от настоящего — Оливер хотел верить во все это больше, чем в реальность!..       Могли ли его сны происходить в реальности? Нет. И никогда не смогут. Потому что Ил никогда не станет так себя вести, а Оливер никогда не решится предложить.       Могли ли его сны происходить в реальности?..       — Я не знаю, — ответил Оли и повернулся.       Ил смотрел на него с тревогой, открытой и знакомой, почти родной. Очень легко было быть искренним с этими глазами. Во всем, кроме…       — Это больше похоже на… странную смесь. Из того, что я, возможно, забыл, и из настоящего.       — В каком плане?       Оливер сделал паузу, чтобы выпить.       Он наверняка занимался сексом когда-то в прошлом. Несмотря на то, что он потерял память в семнадцать, люди, которые его знали хотя бы чуть-чуть, рассказывали, что Оли не был скромным подростком, следующим букве морали. И, возможно, когда-то подобные эпизоды случались. Кто-то и правда прижимался к нему, выкрикивал его имя и умолял о большем.       Но Оливеру было странно представлять, что этот кто-то был не Ил.       — Я бы сказал, что… такое могло происходить, но с другими действующими лицами, — Оливер нервно усмехнулся.       Сомнительная выходила «правда».       Ил нахмурился, между бровей появилась складка.       — Откуда ты знаешь, что действующие лица другие?       — Да потому что… — выпалил Оли, но вовремя себя остановил.       «Потому что ты никогда не стал бы так себя вести».       «Откуда ты знаешь, что…»       Оливера так оглушило мыслями, что закружилась голова. Или это был алкоголь. Он уставился на дно стакана и попытался успокоить бурю в голове.       Это бред, но — если только предположить!.. Да, Ил во снах появлялся взрослым — таким, как сейчас. Оно и понятно: Оливер видит его в реальности таким. Но, если реальность мешается со странными, чудом всплывшими воспоминаниями, то…       …откуда Оливер знает, что и в воспоминаниях был не Ил? Просто десять лет назад.       «Ил Карви тебе дорог», — передал ему тот Оливер, из прошлого, спасающий последние воспоминания, заточающий их в янтарь. Ил Карви тебе дорог настолько, что ты не должен о нем забывать.       Но тот Оливер не сказал, почему Ил Карви ему дорог.       — Нет, это и правда бред, — Оли заглушил выводы лерматом.       Оттуда, что он знает Ила. Он его девять с половиной лет знает — и уж точно понимает, что Ил, даже десять лет назад, не стал бы… с ним…       — Эти сны о ком-то, кого ты сейчас знаешь?       Оливер дернулся и усмехнулся. Ил выглядел серьезным. Таким, будто прочитал мысли, будто Оливер только что проболтался.       — Это уже второй вопрос.       — Эти сны обо мне?       — Это третий вопрос! — Оливер отсел и сжал пальцы на стакане.       Сердце стучало в животе. Оливер ощущал, что от чувств внутри выросло давление, малейшая трещина — разлетится на кусочки, и всем станет видно то, что он так отчаянно пытался скрыть. Ил сидел сзади. Дотронется — и Оливера не станет. Оли даже захотелось, чтобы он дотронулся. Чтобы последним, что он ощутит, стала бы его рука.       — Извини, — Ил отсел. Оливер продолжил жить. — Просто… Я волнуюсь о тебе. Если что, ты всегда можешь рассказать мне, что угодно. Я постараюсь понять и помочь.       Оли зажмурился.       — Мы ведь друзья, Оли. Да?       Мы ведь друзья.       Оливер дотянулся до бутылки лермата и захотел выпить из горла. Но это выглядело бы слишком подозрительно. Ил говорит ему, как Оли ему важен, как он о нем беспокоится, какие они близкие друзья — а Оливер пытается спрятаться в алкоголе.       И не объяснишь, что прячется он не от Ила, а от самого себя.       — Да. Конечно, друзья, — он повернулся и улыбнулся.       Ил улыбнулся в ответ — и Оли отвел глаза, потому что ему правда, невыносимо, не по-дружески захотелось эту улыбку поцеловать.       — Правда или действие, Ил?       — Действие.       — Ты уже два раза выбирал действие, по правилам ты должен выбрать правду.       — Тогда зачем спрашивать?       Оливер пожал плечами. Очень многое казалось бессмысленным, но Оливер зачем-то это делал.       Ил вздохнул и направил взгляд в потолок.       — Тогда правда, — смирился он.       У Оливера были вопросы. Много, много запутанных сложных вопросов, каждый из которых — как удар кувалды по маленькой бабочке. Каждый — риск, на который Оли все еще не хочет идти.       Но должен. Иначе увязнет.       — Ты когда-нибудь…       Ил перевел к нему глаза. Оливер увидел в них отражение своего же страха. Ил боялся тех же кувалд, тех же рисков и тех же вопросов — Ил боялся за Оливера и за бабочек.       Но Ил держал бы Оли за руку, даже если бы тот шагал в бездну.       — Ты… когда-нибудь делал вещи, которые не сделал бы сейчас?       А Оли не шагал бы именно потому, что Ил его держит.       — …По отношению ко мне.       Ил моргнул. В его глазах мелькнуло что-то — что-то слишком незнакомое, чтобы Оливер это узнал. Тайны, которые принадлежали Илу, так же, как сны принадлежали Оливеру.       Воспоминания. О которых Оли не имел понятия.       — Я много гадких вещей делал в прошлом, — усмехнулся Ил, потирая шею. — По отношению к тебе — особенно.       — Например?       — Оли, мы были во вражеских лагерях. Как минимум, я тебе несколько раз набивал морду, — он вдруг поежился и нервно засмеялся. — Ну… сейчас бы я не стал.       Вряд ли Оливер из прошлого сохранил воспоминания о парне, который просто пару раз ему врезал.       — Это условности военного времени. Я имею в виду… как к человеку.       Ил сглотнул, съежился на кровати, поджал колени. Оливер понял, что загнал его в такие мысли, куда Ил не хотел бы спускаться.       Если ничего не было — он не скажет, потому что нечего. Если что-то было — он не скажет. Потому что не сказал за девять лет. Потому что он не хочет рассказывать.       — Думаю, мне тяжело отделить того себя от военного времени, — наконец, сказал Ил, тихо. — Я поступал по отношению к тебе так, как диктовал мне лагерь и законы войны. И как к солдату вражеского лагеря, и как к человеку. И зачастую я даже не хотел так поступать. Но не мог иначе.       — Но ты не выполнял ничей приказ, когда спас меня, — Оливер коснулся сережки. Перед глазами мигнул образ Ила, молодого мальчишки, решившего помочь врагу на поле боя.       — Не выполнял, — согласился Ил. — Но я бы и сейчас перевязал тебе рану, если бы пришлось.       — Значит, ты не всегда поступал так, как велел тебе лагерь. И я хочу понять… — Оливер стиснул стакан, — …было ли в нашем общем прошлом что-то такое — хорошее или плохое — что сейчас бы мне показалось невероятным. Именно между человеком и человеком.       Ил открыл рот, чтобы что-то спросить, но сам себя остановил — вдруг посерьезнел и отвел взгляд, задумался. Хотел бы Оли увидеть его мысли. Хотел бы заглянуть в его воспоминания.       Они редко затрагивали эту тему. На каждый раз, когда затрагивали — боль от зияющей пустоты на месте прошлого становилась почти невыносимой. Оливер надеялся, что алкоголь хоть немного поможет. Но даже пьяным он не решался спросить прямо.       «Скажи, мы были вместе? Хоть когда-нибудь? Хоть на одну ночь? Даже если ты жалеешь и не хочешь вспоминать — просто скажи, было ли хоть что-то из того, что приходит во снах, реальностью?»       — Не думаю, — сказал Ил и посмотрел на Оливера с теплотой. Приятной, почти семейной, но все еще дружеской. — Мне кажется, тогда не было ничего, чего у нас нет сейчас. Именно как между людьми. Ты мне дорог, Оли. И тогда был. Даже если я не умел это показать.       Ничего, что нет сейчас. Оливер кивнул и отпил из стакана. Что ж. Того, что он видит во снах, у них сейчас точно нет.       Коленки коснулась рука. Оли вздрогнул. Ил дотянулся до него через кровать и дотронулся.       — Оли, если тебе кажется, что ты вспомнил что-то конкретное, ты можешь спросить.       Оливер мотнул головой и отодвинул ногу. Тело под градусом требовало вернуть. Оно вообще много чего требовало. Например, поставить стакан и пристроить руки на какое-нибудь более приятное место. Теплое, живое и гибкое, которое податливо изогнется, подастся навстречу, прильнет, отдастся…       — Все нормально, — ни черта не нормально, Оливер, ничегошеньки, абсолютно нихрена не нормально. — Спасибо за ответ. Там… твоя очередь, верно?       Ил немного помолчал — Оли чувствовал его взгляд, жгучий и близкий, около плеча. Захотелось, чтобы Ил подсел. Чтобы снова прикоснулся. Чтобы обнял. Чтобы был рядом — и еще немного ближе.       — Да. Правда или действие?       У Ила за последние пару минут накопилось слишком много вопросов, на которые Оливер не хочет отвечать.       — Действие.       Зашуршала ткань, просел матрас. Ил и правда подсел ближе. Теперь, если бы Оливер повернулся, он столкнулся бы с ним нос к носу. Если бы подвинул руку, дотронулся бы до него. Если бы прислушался, услышал бы его сердце.       Собственное билось быстро и отчаянно.       — Оли, можешь меня…       Ил не закончил. Оливер выждал сотню ударов и чуть повернул голову.       — Что?       Краем глаза он увидел, что Ил мотнул головой и отодвинулся. Синий амулет потускнел, будто пытался спрятаться.       — Ничего. Я передумал. Давай загадаю, чтобы ты лег спать. Время уже позднее. Мне на работу завтра, а ты выпил прилично.       Оливер посмотрел на почти пустую бутылку лермата, как на коменданта.       — Что ты хотел загадать?       — Неважно, говорю же. Пора заканчивать с игрой. Если Илла захочет, завтра продолжим.       Ил попытался встать, но Оли схватил его за запястье. Рука дрожала.       — Правда или действие?       — Оли! — Ил закатил глаза.       — Нечестно, что мы заканчиваем на тебе. Я тоже хочу последний ход. Скажи, что ты хотел загадать?       Кровь шумела в ушах, каждый вдох весил тонну. Оли казалось, что он умрет, если не услышит.       — Я еще не выбрал, — Ил выдернул руку. — Действие.       — Тогда сделай сам то, что хотел от меня!       Ил часто задышал. Брови изогнулись, лицо стало усталым и даже несчастным. Оливер смотрел — с сожалением о том, что сказал, и с мучительным ожиданием. О чем бы Ил ни попросил, Оли бы сделал. Что бы Ил сам ни сделал, Оли бы принял. И если есть хотя бы шанс…       «…обними меня»       «…дотронься до меня»       «…поцелуй»       Хотя бы шанс, что не просто друзья!       Ил отвернулся и выпалил:       — Ящерка!       Оливер от неожиданности уронил руку. Ил рвано выдохнул. Странное слово отзвенело в пустоте между ними.       — Что?..       — Ничего, — Ил отодвинулся к краю кровати. — Все, квиты. Теперь иди спать.       — Но что значит…       — Задание было — сделать, а не объяснять. Смысл игры — повеселиться! Ты же не спрашивал, зачем Илла заставляет тебя кукарекать. Все, Оли. Уже поздно, правда. Тебе надо ложиться.       Он встал и демонстративно поправил покрывало. Оливер поднялся. И, чтобы не оставлять открытую бутылку, допил остатки лермата. Осадок на дне немного горчил.       Друзья. Все-таки друзья.       Ил убрал стакан и потушил свечку. Оливер открыл дверь — больше образы из снов не преследовали. Видимо, даже они сбежали от смущения.       Какой же идиот…       — Проводить? — Ил подошел тоже; темноту озарил не только янтарь, но и амулет. — А то ты до комнаты не дойдешь, заснешь по пути.       Оливер вспомнил об Илле на своей кровати. Ил, видимо, тоже. Он приоткрыл дверь пошире.       — Можешь остаться у меня, если…       «В этом ничего такого нет, мы часто ночевали вместе…»       «…Это было до снов».       Оливер только подумал о том, что будет, если ему приснится сон в одной кровати с Илом — и его захлестнул такой стыд, что ноги едва удержали.       — Не надо, — Оли замотал головой; коридор тоже замотало. — Дойду до комнаты Иллы. Лягу у нее, раз она у меня.       — Но по пути много лестниц, а свет сейчас не везде зажигают.       В другой ситуации Оливер бы решил, что Ил хочет, чтобы он остался. В другой ситуации Оливер бы в это поверил.       — Все нормально. Ты ложись. Тебе завтра отпрашиваться с работы, а не то Илла назовет вруном, — Оли усмехнулся. — Спокойной ночи. Не забудь про лекарство.       Ил кивнул, улыбнулся — и вдруг подался вперед.       Оливер не успел ни отойти, ни увернуться. Ил оказался рядом — и крепко его обнял. Руки сомкнулись под лопатками, подбородок оказался на плече, а сам Оли встал, как истукан, и пялился на свои ладони, замершие в паре сантиметров от чужой талии. Ил обнимал крепко, как обычно, и вместе с этим трепетно, будто не хотел переломить что-то внутри.       Оливер боялся пошевелиться.       Они обнимались, когда снились кошмары. Обнимались, когда вспоминали Анель. Обнимались, когда долго не виделись. Оливеру казалось, что он понимает, когда Ил позволяет себе немного больше. Сейчас — он не понимал.       Стало тепло. Не жарко. Тепло.       — Сладких снов, Оли, — сказал Ил, тихо-тихо, только ему.       Оливер, все еще не до конца уверенный, что это не сон, коснулся его спины и прижался в ответ.       Между ними в эту секунду не было ничего. Ни одного невысказанного слова. Ни одной обиды. Ни той тонкой стенки, которую Оливер чувствовал во снах.       Это правда. Ил — это правда. Такой, какой он есть у Оливера.       Хороший, надежный, любящий друг.       — Тебе тоже, — Оли прижался щекой к виску, глубоко вдохнул и отпустил.       Ил отстранился и встал к двери, будто ничего и не было. Оливер улыбнулся. Ил улыбнулся в ответ. И Оли пошел по коридору к ближайшей лестнице. Ил смотрел за ним до поворота — конечно же, переживал, чтобы Оливер не упал.       Потому что Ил правда хороший друг. А Оливеру надо лечить голову (и меньше пить). Ил ему никаких намеков не давал. Более того, у Ила есть — Оливер стиснул зубы, сердце сжалось — возлюбленная.       Наверное, и Оливеру стоит найти.

***

      — Ты издеваешься? Какой еще выходной? У тебя недавно было аж два! Я один пахать должен?!       Еще чуть-чуть — и Алистер бы разнес кабинет. Его останавливали уважение к мажортесте и надежда (когда Ил все-таки помрет окончательно) занять эту комнату.       Ил апатично уворачивался от летающих бумаг и мысленно прикидывал ущерб.       — По такой погоде все равно торговля невозможна.       — Так не торговлей же единой!..       — Все остальные дела ты решил уже на месяц вперед. Алистер, дай себе отдохнуть.       — О, я бы с радостью отдохнул — если бы ты не ездил каждую неделю дрыхнуть на Инсиве! — он сверкнул зелеными глазами.       Ил старался не смеяться, но Алистер с Киром были слишком похожи, а злой Кир больше походил на анекдот.       — Я тут вкалываю, как проклятый, без отпуска, даже в выходные выхожу! А ты — там отдохнуть, тут отдохнуть, ой мне поплохело, давай завтра! То, что ты болеешь, не означает, что ты имеешь право болеть, ясно? Так мажортеста не поступает!       — Именно потому, что ты вкалываешь, как проклятый, я и предлагаю устроить внеплановый праздник. Отличный же день.       — Придумал бы нормальный повод! Нахрена нам день, чтобы сидеть с семьей? Мы что, инсивы? Каннор — моя семья! И твоя, между прочим, тоже!       — Я люблю Каннор, но уже давно не война. Мы не обязаны класть на него жизни. Есть много других, не менее важных вещей, — Ил улыбнулся. — Сам жаловался, что Инсив обгоняет нас по демографии. А теперь запрещаешь людям друг с другом видеться.       — Я не запрещаю! Пусть делают детей — в свободное от работы время! — Алистер замахал руками. — Сколько можно отдыхать? Чем вообще можно заниматься, кроме работы?!       — Вот и узнаешь как раз. Давай, Ал, я уже все подписал, так что не полыхай. Проведешь время с племянником, — Ил, сдерживая хохот, отодвинул стул. — И с его родителями.       И тут же нырнул под стол, спасаясь от гнева авитара, который «в гробу видал брата, этого белобрысого и какие-то там праздники семьи».