Семейное счастье

Утро начинается с солнечного луча, который пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы и падает прямо на подушку. Гермиона открывает глаза и первые несколько секунд просто лежит, глядя в потолок комнаты Джинни. Потолок кремовый, с крошечной трещинкой в углу, которую она замечала сотни раз, когда оставалась здесь ночевать после пятого курса. Сегодня эта трещинка кажется ей почему-то самой родной вещью на свете. Она выдыхает. Сегодня её свадьба. Сердце пропускает удар, а потом пускается вскачь, как испуганный гиппогриф. Она прижимает ладонь к груди, чувствуя этот бешеный ритм, и садится на кровати. — О Мерлин, — шепчет она в пустоту комнаты. — Я выхожу замуж. В коридоре уже слышна возня. Голос Молли, командующий невидимыми помощниками. Топот чьих-то ног — кажется, Джинни бегает вниз-вверх по лестнице. Где-то далеко, на кухне, что-то падает с характерным звоном, и следом раздаётся громогласное «ЧЁРТ!» голосом Рона. Гермиона улыбается. Обычное утро в Норе. Только сегодня — не обычное. Она встаёт с кровати, подходит к зеркалу и долго смотрит на своё отражение. Растрёпанные волосы, сонные глаза, след от подушки на щеке. Завтра она проснётся уже не Гермионой Грейнджер. Она будет Гермионой Уизли. От этой мысли внутри что-то переворачивается — не страшно, а скорее трепетно, как перед прыжком с высокой скалы в тёплую воду. Дверь распахивается без стука. — Ты ещё не готова?! — Джинни влетает в комнату с платьем в одной руке и расчёской в другой. Её рыжие волосы стоят дыбом, глаза горят энтузиазмом человека, который проснулся три часа назад и уже успел переделать тысячу дел. — У нас всего два часа! Мама уже трижды спрашивала, не сбежала ли ты через окно! — Я не сбежала, — бормочет Гермиона, позволяя усадить себя на стул перед зеркалом. — И правильно, — фыркает Джинни, начиная яростно расчёсывать её волосы. — Потому что если бы ты сбежала, мне пришлось бы выходить за Фреда вместо тебя, а я, знаешь ли, уже занята. Гермиона смеётся, но смех получается нервным. — Джинни... а вдруг я что-то делаю не так? Руки Джинни замирают. Она встречается с Гермионой взглядом в зеркале, и её лицо смягчается. — Ты выходишь замуж за человека, которого любишь, который любит тебя до безумия и который ради тебя готов взорвать что угодно, включая собственный магазин. Что тут можно сделать не так? — Я не знаю... — Гермиона трёт лоб. — Вдруг я недостаточно... весёлая? Вдруг ему станет со мной скучно? Он же Фред. Ему нужны приключения, розыгрыши, хаос. А я... — А ты — единственный человек, который может организовать этот хаос так, чтобы он не разрушил полдома, — перебивает Джинни твёрдо. — Ты — его якорь, Гермиона. И он это знает. Поэтому он и женится на тебе. Не на какой-то там весёлой хохотушке. На тебе. Гермиона смотрит на неё в зеркале. Глаза снова начинает щипать. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — отрезает Джинни и возвращается к расчёсыванию. — А теперь сиди смирно. Если ты будешь дёргаться, я случайно сделаю тебе причёску, как у профессора Стебль, а она, при всём уважении, не идеал свадебной моды. Следующий час проходит в тумане. Платье — простое, белое, с кружевными рукавами — садится идеально. Джинни колдует над её волосами, что-то шепчет, вплетает в них крошечные белые цветы. Гермиона почти не замечает этого — она всё ещё где-то глубоко внутри себя, пытается осознать реальность происходящего. А потом Джинни отступает на шаг и говорит тихо: — Посмотри. Гермиона поднимает глаза к зеркалу. И замирает. На неё смотрит невеста. Взрослая, красивая, с блестящими глазами и лёгким румянцем на щеках. Белое платье струится вниз мягкими складками. В волосах — живые ромашки, те самые, которые Луна собирала на рассвете и вплетала с каким-то особенным, только ей понятным заговором. — Ох, — выдыхает Гермиона, прижимая ладонь к губам. — Ох, Джинни... — Не плачь, — предупреждает Джинни, хотя у самой уже подозрительно блестят глаза. — Если ты заплачешь, я тоже заплачу, а потом придёт мама, увидит нас обеих в слезах и решит, что случилась катастрофа. А у нас тут, знаешь ли, свадьба. Гермиона смеётся сквозь слёзы и осторожно промокает глаза кончиком пальца. В дверь стучат. Три коротких удара — условный знак. — Это Гарри, — говорит Джинни. — Он будет вести тебя к алтарю. Я пойду, займу своё место. Увидимся там. Она быстро обнимает Гермиону — крепко, порывисто, по-уизлиевски, — и выскальзывает за дверь. Гермиона остаётся одна. Она снова смотрит в зеркало. Делает глубокий вдох. — Ты справишься, — шепчет она своему отражению. — Ты Гермиона Грейнджер. Ты пережила войну, сдала ЖАБА на «Превосходно» по всем предметам и научилась варить Оборотное зелье в тринадцать лет. Ты можешь выйти замуж за человека, которого любишь. Отражение смотрит на неё серьёзно и чуть испуганно. Она выдыхает и открывает дверь. В коридоре стоит Гарри. Он в тёмно-синем костюме, волосы — как всегда — в художественном беспорядке, очки чуть съехали набок. Он смотрит на неё и замирает. — Вау, — говорит он тихо. — Гермиона... ты... — Только не говори, что я прекрасно выгляжу, — перебивает она, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Иначе я точно разревусь. Гарри улыбается. Тепло, по-настоящему. — Тогда я просто скажу: Фред — счастливый ублюдок. Она смеётся и берёт его под руку. — Веди меня, Поттер. Пока я не передумала. — Не передумаешь, — говорит он уверенно. — Я тебя знаю. И они идут. --- Фред — Ты уверен, что галстук должен висеть именно так? Фред стоит перед зеркалом в своей старой комнате и смотрит на отражение с глубоким подозрением. Галстук, который он завязал полчаса назад, снова съехал куда-то вбок и теперь напоминает не галстук, а умирающего угря, обвившего его шею. — Абсолютно, — отвечает Джордж, развалившись на кровати и закинув ноги на спинку. — Это последний писк моды. Я сам придумал. — Ты придумал его, чтобы я выглядел как идиот. — Ну, это приятный бонус. Фред хмыкает и в четвёртый раз перевязывает галстук. Руки дрожат. Джордж замечает это и садится. — Эй, — говорит он другим тоном, серьёзным, который Фред слышит от него крайне редко. — Ты как? Фред смотрит на свои пальцы. Они действительно дрожат. Как у первокурсника перед первым матчем по квиддичу. Только это не квиддич. Это важнее. — Я женюсь через час, — говорит он тихо. — На Гермионе Грейнджер. — Я в курсе, вообще-то я шафер. — Гермиона Грейнджер, Джордж. Самая умная ведьма нашего поколения. Человек, который может прочитать тысячу страниц за ночь и запомнить каждое слово. Человек, который организовала ГАВНЭ в пятнадцать лет и вела нас всех за собой, хотя мы были кучкой испуганных детей. — И? — И она выбрала меня, — Фред смотрит на своё отражение, будто надеется увидеть там ответ на мучающий его вопрос. — Меня. Фреда Уизли. Человека, чьё главное достижение в жизни — изобретение конфет, от которых язык превращается в слизня. Джордж молчит. Потом встаёт и подходит к брату, вставая рядом с ним перед зеркалом. — Смотри, — говорит он, указывая на их отражения. — Что ты видишь? — Двух идиотов в мятых костюмах. — А теперь смотри внимательнее. Фред вздыхает и смотрит. Два рыжих человека в зеркале. Одинаковые лица, одинаковые веснушки, одинаковые криво завязанные галстуки. Только глаза разные. У Джорджа в глазах сейчас — спокойная уверенность. А у него, Фреда, — страх. — Ты видишь человека, который прошёл войну, — говорит Джордж тихо. — Человека, который чуть не умер и выбрал жить. Человека, который каждый день заставляет людей смеяться, даже когда им хочется плакать. Ты правда думаешь, что Гермиона Грейнджер — Гермиона Грейнджер, которая анализирует всё до мельчайших деталей, — выбрала бы тебя, если бы ты был недостаточно хорош? Фред сглатывает. — Она могла бы быть с кем угодно. С Роном. С Виктором Крамом. С каким-нибудь гениальным учёным из Министерства. — Но она выбрала тебя, — перебивает Джордж твёрдо. — Не Рона. Не Крама. Не гениального учёного. Тебя. Того, кто рассмешил её на четвёртом курсе, когда она плакала из-за статьи Риты Скитер. Того, кто носил ей чай в библиотеку во время подготовки к СОВ, хотя терпеть не мог библиотеку. Того, кто влюбился в неё так сильно, что даже я заметил — а я, знаешь ли, не самый наблюдательный человек в том, что касается чувств. Фред молчит. — Ты любишь её? — спрашивает Джордж. — Больше всего на свете. — Тогда какого чёрта ты стоишь здесь и трясёшься, как осиновый лист? Иди и женись на ней. А галстук... — Джордж взмахивает палочкой, и галстук Фреда наконец завязывается ровно и красиво, — галстук я тебе поправил. Бесплатно. Свадебный подарок. Фред выдыхает. Смотрит на себя в зеркале. Галстук ровный. Костюм сидит хорошо. Глаза всё ещё испуганные, но теперь в них появляется что-то ещё. Решимость. — Спасибо, — говорит он тихо. — Не за что, — Джордж хлопает его по плечу. — А теперь пошли. Если ты опоздаешь к собственному алтарю, мама тебя убьёт, и никакая свадьба не спасёт. Они выходят из комнаты. В коридоре пахнет пирогами и цветами. Снизу доносится гул голосов — гости уже собираются. Фред спускается по лестнице и выходит на лужайку. Шатёр уже готов, украшен цветами и волшебными огоньками. Гости рассаживаются. Молли стоит у входа, раздавая последние указания эльфам-помощникам. Он идёт к алтарю. Каждый шаг отдаётся в груди гулким эхом. Джордж занимает место рядом с ним. Кингсли уже там, ждёт, с тёплой улыбкой на лице. Фред встаёт и смотрит в конец прохода. Её ещё нет. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно на другом конце лужайки. Ладони потеют. Он вытирает их о брюки — раз, другой. — Дыши, — шепчет Джордж, не поворачивая головы. — Просто дыши. Фред делает вдох. Выдох. А потом музыка начинает играть. И в конце прохода появляется она. Белое платье. Ромашки в волосах. Глаза, которые находят его мгновенно, через всё расстояние, через всех гостей, через весь мир. Фред забывает, как дышать.

***

Шатёр затихает. Шепотки гостей растворяются в тёплом июльском воздухе, и единственное, что сейчас слышит Гермиона, — это стук собственного сердца. Где-то на границе сознания звенит тихая мелодия, которую наигрывают волшебные арфы в углу, но она доносится словно сквозь толщу воды. Она делает шаг. Ещё один. Букет в её руках дрожит — или это дрожат пальцы? Она не уверена. Ромашки пахнут летом, детством, чем-то до боли родным, и этот запах почему-то делает происходящее ещё более нереальным. Фред стоит в конце прохода. Высокий, рыжий, в смешном галстуке, который наконец перестал уползать и теперь просто висит криво. Он смотрит на неё. И в этом взгляде нет ни капли привычного озорства — только что-то огромное, светлое, почти пугающее своей искренностью. Он смотрит так, будто видит не просто невесту в белом платье, а ответ на вопрос, который никогда не решался задать вслух. Гермиона сглатывает ком в горле и переводит взгляд на человека, чья рука лежит на сгибе её локтя. Гарри. Он идёт рядом, чуть замедляя шаг, чтобы подстроиться под неё. Его профиль — острый, знакомый до последней чёрточки — сейчас кажется высеченным из камня. Челюсти сжаты. Он смотрит прямо перед собой, на Фреда, на алтарь, на что угодно, только не на неё. Потому что если посмотрит — всё. И Гермиона знает это. — Гарри, — шепчет она одними губами, не поворачивая головы. Он не отвечает. Просто сжимает её локоть чуть крепче — на долю секунды, почти незаметно для всех остальных. Но она чувствует. Чувствует, как его пальцы чуть дрожат сквозь тонкую ткань её рукава. И тут он не выдерживает. Поворачивается. Их взгляды встречаются. Зелёные глаза Гарри блестят так, словно кто-то зажёг в них мокрый огонь. В них нет ни капли печали — только переполняющая, выплёскивающаяся через край нежность, которая не помещается в слова. Он смотрит на неё и видит всё сразу: заучку-первокурсницу, которая поправила его очки в поезде; девушку, которая держала его за руку в палатке, когда он кричал во сне; подругу, которая шла с ним до конца, ни разу не оглянувшись. Он видит девочку, ставшую сестрой. Губы Гарри приоткрываются. Он хочет что-то сказать — шутку, что угодно, лишь бы разрядить этот момент, лишь бы не разреветься перед сотней гостей. Но слова застревают в горле, превращаясь только в выдох. Гермиона видит, как по его щеке скатывается одна-единственная слеза. Быстрая, почти незаметная, тут же смахнутая плечом в притворном движении. И она ломается. Её собственные глаза наполняются влагой, мир перед ней расплывается золотыми и белыми пятнами. Она хочет остановиться, хочет обнять его прямо здесь, в проходе, забыв про церемонию, про гостей, про всё. Хочет сказать ему: «Спасибо. За то, что выжил. За то, что ты у меня есть. За то, что ведёшь меня сейчас к человеку, которого я люблю, и не ревнуешь, а просто радуешься». Но вместо этого она просто улыбается. Дрожащей, мокрой, абсолютно счастливой улыбкой. Гарри смотрит на неё ещё секунду. Потом его лицо вдруг ломается в ответную улыбку — такую же мокрую и глупую. — Ну всё, Грейнджер, — хрипло, еле слышно говорит он, чуть наклоняясь к её уху. — Сейчас доведу тебя до этого рыжего придурка, и можешь делать с ним что хочешь. Но если он заставит тебя плакать — я лично превращу его в садового гнома. Гермиона тихо смеётся сквозь слёзы. — Обещаю, что единственные слёзы, которые он увидит, будут от смеха. Гарри кивает. Смаргивает остатки влаги с ресниц. Расправляет плечи. Они делают последние шаги вместе. И когда Гарри передаёт её руку в ладонь Фреда — тёплую, чуть шершавую, знакомую до мурашек, — он задерживает это прикосновение на мгновение дольше, чем нужно. Смотрит на Фреда. Фред смотрит в ответ. Между ними происходит безмолвный разговор. Короткий. Мужской. Абсолютно понятный обоим. «Береги её». «Я знаю». «Я серьёзно». «Я тоже. Клянусь». Гарри отпускает. Отступает на шаг. Находит глазами Джинни в первом ряду, которая уже откровенно хлюпает носом в платок, и встаёт рядом с ней, позволяя себе наконец выдохнуть. А Гермиона смотрит в глаза Фреду — и всё остальное перестаёт существовать. Остаётся только это. Только он. Только начало. Только улыбка, которую она будет помнить всю жизнь.

***

Кингсли Бруствер выходит вперёд. Его глубокая, спокойная речь разносится над притихшими гостями, как тёплый летний гром. — Возлюбленные, гости. Мы собрались здесь сегодня, чтобы стать свидетелями священного союза Фредерика Гидеона Уизли и Гермионы Джин Грейнджер. Союза, основанного не на принуждении и не на долге, а на свободном выборе двух сердец, нашедших друг друга в этом огромном мире. Он делает паузу. В шатре так тихо, что слышно, как за стенками палатки пчёлы гудят над клевером. — Обменяйтесь кольцами. Фред поворачивается к Джорджу, который стоит у него за плечом с самым серьёзным выражением лица, какое только способен изобразить. Джордж протягивает ему маленькую бархатную коробочку тёмно-синего цвета. Пальцы Фреда чуть дрожат, когда он её открывает. Внутри — простое золотое кольцо. Без камней, без гравировок, без магии. Гермиона настояла именно на таком: она хотела, чтобы оно было настоящим, тёплым, живым. Фред тогда только усмехнулся и сказал: «Золото гоблинской работы? Скучно. Но если ты хочешь — пусть будет самое скучное золото в мире, лишь бы на твоём пальце». Сейчас он смотрит на это кольцо и понимает: оно не скучное. Оно идеальное. Он берёт её левую руку. Её пальцы холодные, чуть влажные от волнения. Он подносит кольцо к кончику её безымянного пальца и замирает, глядя ей прямо в глаза. — Я, Фредерик Гидеон Уизли, — его голос звучит глухо, но твёрдо, и от звука собственного полного имени он на секунду запинается, будто сам не верит, что это происходит с ним по-настоящему, — беру тебя, Гермиона Джин Грейнджер, в законные жёны. Я обещаю любить тебя, уважать и беречь. В богатстве и в бедности. В здравии и в болезни. Пока смерть не разлучит нас. Он медленно надевает кольцо на её палец. Оно садится идеально, будто всегда там было. Гермиона чувствует, как по щекам текут слёзы, и даже не пытается их остановить. Она смотрит на золотой ободок на своей руке, потом переводит взгляд на Фреда — и видит, что его глаза тоже блестят. Ярко, мокро, по-настоящему. Джинни, стоящая рядом с ней, протягивает ей ответную коробочку. Гермиона берёт её дрожащими пальцами, открывает. Внутри — такое же простое золотое кольцо, чуть шире, чуть тяжелее. Она достаёт его и берёт левую руку Фреда. Его пальцы тёплые. Всегда тёплые, даже зимой. Сейчас они чуть подрагивают, и она сжимает их крепче, чтобы успокоить. Чтобы сказать без слов: я здесь, я с тобой, всё хорошо. — Я, Гермиона Джин Грейнджер, — её голос срывается на первом же слове, но она делает вдох и продолжает, глядя ему прямо в глаза, — беру тебя, Фредерик Гидеон Уизли, в законные мужья. Я обещаю любить тебя, уважать и беречь. В богатстве и в бедности. В здравии и в болезни. Пока смерть не разлучит нас. Она надевает кольцо на его палец. Оно сидит идеально — она тайком измерила его палец ниткой две недели назад, пока он спал на диване в гостиной Норы. На секунду они оба замирают, глядя на кольца на своих руках. Золотые. Простые. Настоящие. А потом Фред поднимает глаза, и его лицо озаряет такая широкая, такая счастливая улыбка, что у Гермионы перехватывает дыхание. Он смотрит на неё так, будто она — единственный человек во всей вселенной. Кингсли улыбается и разводит руками. — Властью, данной мне Министерством Магии и древними законами волшебного мира, я объявляю вас мужем и женой. Фредерик, можешь поцеловать свою невесту. Фред не ждёт ни секунды. Он притягивает её к себе, одной рукой обхватывая талию, другой бережно касаясь её мокрой от слёз щеки. И целует. Крепко. Настояще. Так, будто ставит подпись под самым важным документом в своей жизни. Шатёр взрывается аплодисментами. Где-то сзади Джордж орёт громче всех, свистя в два пальца. Молли рыдает в плечо Артура, не скрывая слёз. Рон хлопает с такой силой, что у него, наверное, потом будут болеть ладони. Гарри стоит рядом с Джинни, улыбается и быстро смахивает что-то со щеки, делая вид, что поправляет очки. А Фред и Гермиона стоят в центре всего этого шума, счастья и света, прижавшись друг к другу лбами, и не видят никого, кроме друг друга. — Миссис Уизли, — шепчет Фред, и в его голосе звучит благоговение. — Мистер Уизли, — отвечает она так же тихо, и её губы растягиваются в самой счастливой улыбке в её жизни. На их пальцах — простые золотые кольца.