Тени в раю

Тгк: Кровавый Перекрёсток Он взял меня на прогулку. Это случилось так внезапно, что я первые пять минут просто не верил происходящему. Мы сели в машину — его тёмный, неприметный седан — и выехали за ворота. Не в соседний заброшенный город, а по настоящей дороге, с другими машинами, с указателями. Я прижался лбом к холодному стеклу, жадно впитывая мелькающие пейзажи: заправки, придорожные кафе, редкие дома. Всё выглядело нереальным, как декорация из давно забытого сна. Мы приехали в парк на окраине какого-то большого города. Был ясный, солнечный день. И там… там были люди. Настоящие, живые люди. Дети бегали, визжа от восторга, пуская мыльные пузыри. Молодые пары держались за руки, улыбаясь друг другу. Пожилые люди кормили уток у озера, спокойно переговариваясь. Кто-то устроил пикник на траве, смеясь над какой-то шуткой. Повсюду звучала музыка из наушников, лай собак, обычный, ничем не примечательный гул нормальной жизни. Я стоял, вцепившись пальцами в подкладку своего нового, купленного им пальто, и чувствовал, как внутри меня что-то ломается. Не со скрежетом, а с тихим, чистым звуком, как трескается лёд на луже. Это он скрывал от меня. Не только свободу. Не только улицы. Это. Смех без двойного дна. Улыбки, не несущие угрозы. Простые, глупые радости. Мир, который не был отфильтрован через призму его извращённой логики, не был окрашен в оттенки страха и одержимости. Мир, который просто… жил. Без него. Обида поднялась во мне такой острой, такой горькой волной, что я едва не задохнулся. Он стоял рядом, положив руку мне на плечо в протекционистском жесте. В его глазах отражалась эта идиллическая картинка, но я видел в них не умиление, а… удовлетворение коллекционера, который вынес на свет свою самую редкую вазу, чтобы полюбоваться ею и убедиться, что другие тоже её видят и восхищаются его собственностью. — Красиво, правда? — сказал он, сжав моё плечо. — Иногда полезно видеть, как живут другие. Чтобы понимать ценность того, что у нас есть. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Моё «да» застряло в горле комом. Ценность? Наша «ценность» была построена на крови, страхе и абсолютной изоляции. И он привёз меня сюда, чтобы я это увидел. Не со зла. Просто чтобы показать контраст. Чтобы я понял, насколько его «рай» отличается от этого хаотичного, шумного, настоящего мира. Мы прогулялись по аллеям. Он покупал мне мороженое. Мы сидели на скамейке, и прохожие, бросая на нас взгляды, вероятно, видели высокого, красивого, опрятного мужчину и тихого, немного бледного подростка. Отец и сын. Дядя и племянник. Никто не мог и предположить истину. Это была его лучшая маскировка — нормальность, наброшенная на чудовищность, как красивое пальто. В тот вечер, вернувшись в наш молчаливый, безупречный дом, я притворился, что всё как обычно. Что прогулка была просто мимолётным развлечением. Я улыбался ему, целовал его в щеку, когда он этого ждал. Но внутри что-то переключилось. Трещина во льду разошлась, и в неё хлынула ледяная вода осознания. Я начал думать о побеге. По-настоящему. Не как о порыве отчаяния, а как о спланированной операции. Это было опасно, безумно, но та картина из парка — картина обычной жизни — стала навязчивой идеей. Я хотел слышать смех, который не пугает. Хотел есть еду, не гадая о её происхождении. Хотел прикосновений, которые не оставляют синяков на душе. Иногда, после его особенно нежных моментов, когда он держал меня, целовал в волосы и шептал, как я ему нужен, во мне вспыхивало странное противоречие. Часть меня, та самая, что стала зависимой от его внимания, не хотела этого тепла терять. Но другая часть, та, что только что увидела солнечный свет, кричала, что это тепло — от огня, в котором сжигают людей. Он, почувствовав моё «принятие», стал доверчивее. Телефонные сеансы растянулись до двух, а иногда и трёх часов. Я был идеальным, послушным мальчиком. Я даже делал вид, что с нетерпением жду его с работы, встречая у двери. Его лицо в эти моменты озарялось такой искренней, почти простодушной радостью, что это было страшнее любой его холодной улыбки. Он любил меня. Своей извращённой, всепоглощающей, удушающей любовью. И эта любовь была его самой прочной цепью. Секс… секс всё ещё часто был болезненным. Моё тело научилось реагировать, кончать от переполняющих эмоций — страха, унижения, надрывного напряжения, странного физиологического отклика на его абсолютный контроль. Но удовольствия… настоящего удовольствия я не чувствовал. Это был ещё один акт подчинения. Ещё один урок. И мне это не нравилось. Но я делал вид. Однажды он привёл меня в свою «мастерскую» — звуконепроницаемую комнату в подвале соседнего дома, где иногда бывали его «соучастники». Там на столе лежало то, что раньше было человеком. Мун Джо, с профессиональным интересом хирурга, взял скальпель и сделал аккуратный разрез, чтобы показать мне «интересное расположение органов под углом». Я не выдержал. Я отвернулся и блеванул в углу, на бетонный пол. Он вздохнул с лёгким разочарованием, но не стал ругать. «Привыкнешь, малыш. Всё в этом мире — просто материя. Ты должен научиться видеть красоту в устройстве, а не в оболочке». Я ел с его тарелки, потому что он этого хотел. Сидя у него на коленях, он кормил меня кусочками мяса, нежно целуя в висок. Я глотал, подавляя рвотные спазмы, и мысленно повторял себе: «Это говядина. Это свинина. Это курица». Любая ложь была лучше правды. Правда могла свести с ума. И были намёки. Сначала осторожные, потом всё откровеннее. «Ты сильный, Чон У. Ты можешь больше, чем думаешь. Представь, как мы будем делать это вместе. Я научу тебя, где резать, чтобы было тихо и красиво». Он смотрел на меня ожидающе, как отец, надеющийся, что сын пойдёт по его стопам. Я делал вид, что не понимаю, отвлекался на рисунок, притворялся сонным. Игнорировал. Это было моим молчаливым бунтом. Были и другие «обязанности». Однажды, когда он «работал» над своей жертвой (мужчиной средних лет), он позвал меня. «Подойди сюда, лапуля. Помоги мне удержать… нет, лучше сделай вот что». И он направил мою голову к своему возбуждённому члену, пока его руки, в окровавленных перчатках, вырывали у ещё тёплого тела зубы для его жуткой коллекции. Я делал это. С закрытыми глазами, отключив мысли, сосредоточившись только на механическом действии, на вкусе соли и латекса. Я делал это не потому, что хотел. А потому, что он хотел. И отказ влек за собой последствия хуже, чем сама процедура. Мы не праздновали дни рождения. Даты смешались в одно бесконечное «сегодня». Возможно, он и не помнил моего настоящего. Или помнил, но считал, что та жизнь — жизнь Юн Чон У — не заслуживала праздника. Здесь же, у него, я родился заново. И день моего «нового рождения» был, вероятно, тем днём, когда он принёс мне бульон в «Эдеме». Ничего праздновать. И с каждым днём, с каждым актом подчинения, который я совершал с внешним спокойствием, желание сбежать росло во мне, как раковая опухоль. Оно стало тихим, холодным, расчётливым. Я изучал распорядок его дня, когда он уезжал «на работу» (я так и не был уверен, была ли у него настоящая стоматологическая практика или это было прикрытием). Я запоминал звуки замков, искал слабые места в заборе, копил в тайнике сухари и бутылочку воды, украденные с кухни. Я стал актёром, играющим роль идеальной, любящей жертвы. И моя игра была настолько убедительной, что он, кажется, начал верить в неё сам. Но в тишине ночи, когда его ровное дыхание звучало рядом, я лежал с открытыми глазами и строил планы. Планы хрупкие, почти безумные, но это было всё, что у меня было. Солнечный день в парке, смех детей, простые лица прохожих — они стали моим талисманом, моей иконой, ради которой я был готов рискнуть всем. Даже если «всё» означало быть пойманным и узнать, что же такое «навсегда» в его ледяной кладовой. Я усиливал свою маску. Становился ещё нежнее, ещё покорнее, ещё больше «его». Потому что только так я мог получить чуть больше свободы, чуть больше доверия, чуть больше шансов. И этот шанс, я чувствовал, должен был скоро представиться. Потому что жить с этим психопатом, дышать его воздухом, быть частью его кровавого спектакля ещё один день… я больше не мог. Трещина стала пропастью. И на её дне мерцал призрачный, но такой желанный свет того самого обычного мира.