Тени в раю

Тгк: Кровавый Перекрёсток: Он снова повёл меня в парк. На этот раз всё было обставлено с такой тщательной театральностью, что это невозможно было не заметить. Пикник с плетёной корзиной, дорогим сыром, фруктами и шоколадом. Он даже купил мне воздушный шарик, привязав его к моему запястью, как маленькому ребёнку. «Чтобы не потерялся, малыш», — сказал он, и в его глазах светилась та самая мягкая, тревожная нежность. Мы катались на колесе обозрения. Маленькая кабинка медленно поднималась над городом, и он, обняв меня за плечи, показывал пальцем на разные здания, придумывая для них истории. Потом были тиры, где он с убийственной точностью выбивал все мишени и выиграл для меня огромного, уродливого плюшевого медведя. Он смеялся, и его смех был таким… обычным. Звучным, без какой-либо скрытой горечи. В эти моменты, держась за его руку, чувствуя вес выигранной игрушки под мышкой, я забывался. Я чувствовал себя счастливым. Это было самое страшное. Это была та самая, сладкая, отравленная приманка. Рядом с ним, в этом его идеально срежиссированном спектакле нормальности, я мог на время убедить себя, что это и есть жизнь. Что его любовь, пусть и чудовищная, — это всё, что мне нужно. Что парк за забором — всего лишь шумный, хаотичный мир, а наш тихий дом — истинное убежище. В самый красивый момент, когда мы сидели на скамейке у озера, и закат окрашивал воду в розовые и золотые тона, он повернулся ко мне. В его глазах было что-то необыкновенно мягкое, почти ранимое. — Ты счастлив, Чон У? — спросил он тихо, и в его голосе прозвучала неуверенность, которую я слышал впервые за три года. Моё сердце, предательское и запутанное, ёкнуло. Я кивнул, не в силах солгать в этот миг. — Да, Мун Джо-сси. Он улыбнулся, и это была не та маска, а что-то настоящее, теплое, что на секунду сделало его просто красивым мужчиной. Он наклонился и поцеловал меня. Долго, нежно, на глазах у всего этого мира, который мы на время посещали. Это был поцелуй не собственника, а… влюблённого. И часть моей души, та самая, что стала к нему привязана, ответила на него. Я целовал его в ответ, и в этот миг план побега, нож, спрятанный в моём сознании, казался кощунством. Предательством. Но когда его губы оторвались от моих, и я увидел в его глазах уже знакомый огонь одержимости, смешанный с этой новой, опасной нежностью, трезвость вернулась. Это был спектакль. Красивый, завораживающий, но спектакль. А за кулисами ждали скальпели, холодные кладовые и мясо неясного происхождения. И я вспомнил свой шанс. ________ Он оставил меня одного на целый день. «Много пациентов, лапуля. Будь умницей. Всё, что нужно, в холодильнике. Телефон на столе. Ты можешь им пользоваться, пока я не вернусь». Дверь закрылась. Звук машины, удаляющейся по гравийной дорожке. Затем — абсолютная тишина. Та самая, что раньше давила. Теперь она звенела в ушах обещанием. Я не бросился сразу. Я ждал час. Потом ещё один. Проверял, не вернулся ли он раньше времени по какой-то причине. Я был спокоен. Холодно спокоен. Я оделся в самую простую, немаркую одежду — тёмные джинсы, чёрную толстовку. В старый рюкзак положил бутылку воды, сухари, пачку денег (немного, которые я по копейке забирал из его мелочи, оставленной на столе, за три года), и свой блокнот с самыми дорогими сердцу рисунками. Не его портреты. Те, что я рисовал по памяти: свой старый дом, лицо матери (каким я его ещё мог вспомнить), кошку со двора. На столе стоял стакан с моим любимым соком, который он приготовил с утра. Рядом лежала записка: «Пей, малыш. С любовью. Твой Мун Джо-сси». Я выпил залпом. Сладкий, гранатовый вкус. Любовь. Я почти рассмеялся. Горьким, беззвучным смехом. Окно на первом этаже в гостевой комнате, которое я долго и незаметно расшатывал, поддалось. Я выскользнул наружу, в холодный дневной воздух. Дом стоял сзади, огромный и молчаливый, как надгробие. Я побежал к задней части участка, к самому высокому и старому месту забора, где металл был чуть ржавее, а кованые украшения давали хоть какую-то точку опоры. Я лез, цепляясь пальцами, рваными от тренировок в тайне. Толстовка зацепилась, я вырвал её с силой. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Наконец, я на вершине. На мгновение замер, свесив ноги по другую сторону. Передо мной открылся вид. Не на пустынный город-призрак, а на настоящий, живой город. Дым из труб, дальние многоэтажки, лента шоссе с крошечными машинками. Свобода. Она была прямо здесь, в паре метров по вертикали и нескольких километрах по горизонтали. Я отпустил руки. Падение было недолгим, я приземлился на мягкую землю за пределами участка, подвернув, но не сломав, лодыжку. Боль была ничто. Я вскочил и побежал. Не оглядываясь. Прочь от дома, по безлюдной просёлочной дороге, потом по окраинной улице, где уже были люди. Я бежал, задыхаясь, со слезами на глазах, но уже не от страха, а от дикого, неконтролируемого ликования. Я сделал это. Я сбежал. Я не знал города, но видел указатель. Полицейский участок был в двух километрах. Я добежал. Распахнул стеклянные двери и рухнул внутрь, хватая ртом воздух. — Помогите, — выдохнул я, и мой голос прозвучал хрипло и невнятно. — Меня… меня держали. Похитили. Три года. Дежурный офицер, полный, сонный мужчина, поднял на меня взгляд с явным недоверием. Другой, помоложе, подошёл ближе. — Успокойся, парень. Кто тебя держал? Я начал рассказывать. Сбивчиво, путаясь, задыхаясь. Про лес, про похищение, про Со Мун Джо, про пытки, про мясо, про всё. Слова вылетали бессвязным потоком. Я был грязный, в порванной одежде, трясся, глаза бегали. Я видел, как их взгляды меняются от настороженности к откровенному скепсису, а затем к снисходительной жалости. Я выглядел как заблудившийся, возможно, психически нездоровый подросток, выдумавший дикую историю. — Как зовут этого человека? — спросил старший офицер, уже явно желая поскорее от меня избавиться. — Со Мун Джо! Он стоматолог! Он… он сейчас меня ищет! Как по волшебству, через несколько минут зазвонил телефон на столе. Офицер взял трубку, выслушал, его взгляд упал на меня. «Да, у нас тут молодой человек… Да, описание подходит… Волнуется? Понимаю». Он повесил трубку. — Твой… опекун уже в пути. Говорит, ты сбежал из дома, что у тебя проблемы, и ты можешь быть опасен для себя. — Нет! — закричал я, и мой крик прозвучал истерично даже в моих ушах. — Он лжёт! Он психопат! Он убийца! Но меня уже не слушали. Через двадцать минут, которые показались вечностью, на пороге участка появился он. Со Мун Джо выглядел безупречно. Лёгкое беспокойство на идеально выбритом лице, дорогое, но скромное пальто, поза озабоченного родственника. Его глаза встретились с моими, и в них на долю секунды мелькнуло что-то ледяное, сокрушительное. Затем — только мягкая, печальная забота. — Чон У, малыш, — сказал он тихо, с дрожью в голосе, которую я, знавший все его интонации, распознал как гениальную подделку. — Зачем ты так напугал дядю? Он говорил с офицерами вежливо, уважительно, с лёгкой, извиняющейся улыбкой. Извинялся за беспокойство. Объяснял, что я его племянник, с детства имеющий психические проблемы, склонность к побегам и бредовым фантазиям. Что я пережил травму в детстве, и с тех пор воображаю себе всякие ужасы. Что он, как единственный родственник, заботится обо мне, возит по лучшим врачам. Он показал какие-то документы (поддельные? Настоящие? У него на всё были бумаги). Его речь была безупречной, логичной, исполненной искреннего огорчения. Рядом с ним я, грязный, истеричный, путающийся в показаниях, выглядел именно тем, кем он меня выставлял — сумасшедшим. Полицейские кивали, сочувственно вздыхали. Они уже решили, кто здесь жертва, а кто — обуза. — Мы можем оставить его тут для оформления? — осторожно спросил один. — О, нет, нет, — мягко, но твёрдо сказал Мун Джо. — Я не хочу создавать вам больше хлопот. Я заберу его домой. У него там лекарства, привычная обстановка. Он успокоится. Спасибо вам огромное за вашу заботу. И они отпустили. Отпустили меня с ним. Добровольно отдали обратно в пасть волка. В машине он не сказал ни слова. Не кричал. Не угрожал. Он просто положил руку мне на голову и погладил, как погладил бы собаку, вернувшуюся после долгой отлучки. Это молчание было страшнее любой ярости. Я сидел, сжавшись, глядя в окно на уплывающий город, на свою короткую свободу, длиной в два часа. Дома пахло ужином. Он разогрел его, поставил передо мной. — Ешь, лапуля. Ты, наверное, устал. Я не мог есть. Я смотрел на него, и во мне клокотала тихая истерика. Он вздохнул, взял ложку, зачерпнул кусок тушёного мяса с овощами и поднёс ко моим губам. — Ешь. Ради меня. Я открыл рот. Он вложил ложку. Я прожевал. Еда была безвкусной. После нескольких ложек сознание начало плыть. Веки налились свинцом. Я успел увидеть, как его лицо, до сих пор сохранявшее маску спокойствия, исказилось чем-то таким пустым и холодным, что стало страшнее любой ненависти. Это было… разочарование. Глубочайшее, безнадёжное разочарование. — Спи, малыш, — прозвучал его голос где-то из-за густой пелены. — Завтра… завтра будет новый день. _____ Я проснулся от странного чувства лёгкости. Непривычной. Я лежал на нашей кровати. Одеяло было тяжёлым. Я попытался пошевелить ногами, чтобы сбросить его. Правая нога послушалась. Левая… не отозвалась. Совсем. Я сел, откинул одеяло. И застыл. Ниже колена левой ноги не было. Там, где должна была быть голень, стопа, пальцы, была аккуратная, туго забинтованная культя. Бинты были чистыми, белыми. Профессионально наложенными. Ни капли крови на простынях. Я не закричал. Воздух просто перестал поступать в лёгкие. Я смотрел на это место, где когда-то была часть меня, и мой мозг отказывался обрабатывать информацию. Это был сон. Кошмар. Дверь открылась. Вошёл он. В белом медицинском халате, но без перчаток. В руках он нёс поднос с завтраком. Его лицо было абсолютно спокойным, пустым. Ни любви, ни гнева, ни даже привычной одержимости. Пустота. Он поставил поднос на тумбочку, сел на край кровати и посмотрел на свою работу, потом на моё лицо. — Почему? — выдохнул я, и мой голос был хриплым шёпотом. — Зачем? Он не ответил. Он просто смотрел. Его взгляд скользнул с моего лица на культю, потом обратно. В его глазах было то самое леденящее разочарование, которое я видел перед сном. Но теперь оно застыло, окаменело. — Ты был для меня всем, — произнёс он наконец. Голос был ровным, без интонаций. Как диктор, зачитывающий погоду. — Моим проектом. Моей любовью. Моим смыслом. Я дал тебе всё. А ты выбрал побег. Ты выбрал их. — Он кивнул в сторону окна, в сторону того мира. — Значит, то, что связывало тебя с этим миром — твои ноги, — оказалось важнее того, что связывало тебя со мной. Я просто… исправил дисбаланс. Он встал, поправил халат. — Завтрак рядом. Позови, если будет больно. Обезболивающее в шприце на подносе. И он ушёл. Без поцелуя. Без поглаживания по голове. Без слова «малыш». Он просто вышел и закрыл дверь. Я остался один. С подносом, с видом на запертую дверь и с отсутствием ноги. Физическая боль ещё не пришла, её сдерживали препараты. Но душевная… Она была абсолютной. Он не просто наказал меня. Он переделал меня. Сделал калекой. Символически и физически отрезал мне путь к бегству. Навсегда. И самое ужасное было в его молчании. В этом игноре. Раньше его внимание, даже самое страшное, было знаком того, что я существую для него. Теперь… теперь я был просто объектом, который вышел из строя и требовал минимального ухода. Нелюбимой игрушкой, которой оторвали ногу, чтобы она больше никуда не убежала. Я посмотрел на культю. Аккуратный шов, профессиональная работа. Дантист. Хирург. Скульптор. Он исправил свой проект в последний раз. И теперь, похоже, потерял к нему всякий интерес. Слёз не было. Была только пустота, зеркальная его пустоте. И тихий, бесконечный ужас от осознания, что ад — это не боль и не страх. Ад — это когда тот, кто был твоим всем, смотрит на тебя и не видит ничего. И ты понимаешь, что с этой пустотой тебе предстоит остаться навсегда.