Тени в раю

Тгк:Кровавый Перекрёсток: Вечер опустился на дом тяжёлым, беззвучным покрывалом. Я сидел за столом в гостиной, передо мной лежал учебник по алгебре. Задание, которое он дал мне, кажется, сто лет назад, в ту эпоху, когда он ещё был «учителем», а я — «талантливым учеником». Я водил карандашом по бумаге, выводя формулы, но цифры и буквы расплывались в глазах, не складываясь в смысл. Это была пустая имитация учёбы, ритуал, потерявший своего бога. Я отложил карандаш и взял блокнот для эскизов. Не его портрет. Я начал рисовать маленький, абсурдный комикс. Про призрака — тонкого, прозрачного мальчика, который живёт в пустом доме и пытается достучаться до живых, но они проходят сквозь него, не замечая. Он рисовал на стенах, но рисунки исчезали с рассветом. Зачем я это рисовал? Не знаю. Просто так. Это был единственный способ выразить что-то, что не было связано с ним. Или было связано, но в таком искажённом виде, что даже я сам не мог расшифровать послание. Взгляд упал на пустое место на тумбочке, где раньше лежал телефон. Те самые два-три часа в день, окно в призрачный мир, который теперь казался таким же недостижимым, как звёзды. Я сожалел. Не о побеге — тот привкус в горле до сих пор напоминал, чем он обернулся. Я сожалел о той иллюзии свободы, которую давал этот кусок пластика. О том, что разрушил хрупкое доверие, которое он мне, в своём извращённом понимании, оказывал. Теперь не было ни телефона, ни взглядов, ни прикосновений. Был только холодный расчёт, еда и перевязки. Может, я и правда болен? — промелькнула мысль, острая и чуждая. Может, он был прав перед полицейскими? Ведь я лежал здесь, тоскуя по тюремщику, по его вниманию, каким бы ужасным оно ни было. Я ел свою собственную плоть по его приказу и теперь скучал по тому, как он целовал меня в шею. Это было ненормально. Это была болезнь. Но была ли это моя болезнь? Или та, которую он во мне вырастил, как в стерильной чашке Петри? Я отбросил карандаш. Боль в культе снова заныла, тупая и настойчивая. И ещё одна боль, посильнее — потребность в контакте. Любом. Я встал на костыли и поплёлся искать его. Он был в кабинете, что-то пилил — мелкий, ровный звук, наверное, работал над очередным «аксессуаром» из своей коллекции. Я постоял в дверях, пока он не поднял на меня взгляд — пустой, вопрошающий. — Я… я хочу помыться, — тихо сказал я. — Сам не могу… хорошо. Он вздохнул, отложил инструмент. Без слов прошёл мимо меня в ванную. Включил воду, отрегулировал температуру. Действия были автоматическими, лишёнными какого-либо намёка на заботу. Он помог мне снять одежду, поддерживая под руки так, будто боялся испачкаться. Посадил в наполняющуюся ванну. Взял мочалку и мыло. Его движения были техничными, быстрыми. Он мыл мою спину, плечи, грудь, но его прикосновения были… отстранёнными. Раньше в таких моментах сквозь его манерность пробивалось что-то — одержимость, голод, любопытство. Сейчас была только необходимость выполнить гигиеническую процедуру. Его пальцы скользили по моей коже с отвращением, будто он касался чего-то неприятного, слегка липкого. Я сидел, покорный, но внутри меня клокотало. Это безразличие было хуже любой жестокости. Я наклонился, пытаясь поймать его взгляд, прижаться щекой к его руке. Он отдернул её. — Сиди смирно, — бросил он, не глядя. И тогда, движимый отчаянием, которое было сильнее страха, я сделал это. Когда он наклонился, чтобы сполоснуть мою спину из душа, его лицо оказалось совсем рядом. Я резко потянулся вперёд и прижался губами к его губам. Это был не поцелуй. Это был жест мольбы, последняя попытка достучаться, напомнить о той связи, что была между нами. О той одержимости, которая, как я теперь понимал, была для меня единственной формой существования. Он замер на долю секунды. Потом, с внезапной, сокрушительной силой, толкнул меня в грудь. Я опрокинулся назад. Задницей ударился о дно ванны, но инерция понесла меня дальше. Затылок с глухим, костяным стуком ударился о край керамической ванны. Мир на мгновение погас, потом вспыхнул звёздами. Я погрузился в воду. Тёплая вода хлынула в нос, в рот. Я инстинктивно захлебнулся, попытался выпрямиться, но тело не слушалось. Голова гудела от удара, в висках стучало. Я видел сквозь воду размытый свет лампы и его силуэт, стоящий над ванной. Он смотрел. Просто смотрел несколько секунд. Потом раздался звук отступающих шагов. Дверь ванной приоткрылась и закрылась. Он ушёл. Я лежал на дне ванны, погружённый в воду по самые уши. Первая паника сменилась странным, тягучим спокойствием. Звон в голове стихал, боль от удара растворялась в тепле воды. Я не двигался. Не пытался подняться. Просто смотрел вверх, на искажённую водной рябью фигуру светильника. Воздух в лёгких кончался, в груди начинало жечь. Но подниматься… зачем? Чтобы снова увидеть его спину? Чтобы снова пытаться пробить эту ледяную стену равнодушия? Мысли текли медленно, как сироп. Он думает, что я быстро встану. Он даже не проверил. Пять секунд. Десять. Двадцать. Жжение в груди стало невыносимым.Тело само по себе попыталось сделать вдох, но втянуло только воду. Горло сжалось спазмом. Сознание начало меркнуть, края зрения почернели. А где-то снаружи, за дверью, в тишине кабинета, должно быть, до него наконец дошло. Что прошло не десять секунд. Что прошла уже… минута. Две. Тишина из ванной была не просто тишиной. Она была слишком полной. Без привычных звуков — шлепка воды, покашливания, всхлипов. Абсолютной. Пять минут. И вдруг — резкий, оглушительный звук распахнутой двери. Быстрые, тяжёлые шаги по кафелю. Сильные руки впились в моё тело, выдернули из воды, перекинули через край ванны на пол. Я рухнул на кафель, безвольный, выплёвывая воду, давясь кашлем, но всё ещё в полубессознательном состоянии. Надо мной склонилось его лицо. Но это было не лицо раздражённого надзирателя. Это было лицо… испуганное. Впервые за все годы я видел в его глазах настоящий, неприкрытый, животный страх. Не за себя. За меня. Его руки дрожали, когда он переворачивал меня на бок, бил по спине, пытаясь вытолкнуть воду. — Чон У! — его голос, всегда такой контролируемый, сорвался на крик. — Чон У, дыши! Слышишь?! Дыши! Он делал искусственное дыхание, его губы, только что оттолкнувшие меня, теперь судорожно выдыхали воздух мне в лёгкие. Его руки давили на грудину с отчаянной силой. В его движениях не было прежней клинической точности. Была паника. Грубая, неотёсанная, человеческая паника. Я закашлялся снова, извергая воду, и наконец сделал хриплый, жадный вдох. Воздух обжёг гортань, но это был самый сладкий вкус за всю мою жизнь. Он замер, прислушиваясь к моему хриплому дыханию. Его руки всё ещё сжимали мои плечи. Его лицо было бледным, по щеке скатилась капля воды — с моего тела или его собственный пот? Его взгляд метнулся с моего лица на краснеющий на затылке синяк от удара о ванну, потом обратно. В его глазах бушевала буря. Разочарование, ярость, страх и что-то ещё — ошеломление. Ошеломление от того, что его проект, его вещь, его «мальчик»… чуть не исчез. Не убежал. А просто… перестал быть. По собственной воле. Или из-за его толчка. Это уже не имело значения. Он не сказал «прости». Не сказал «больше не буду». Он просто сидел на мокром кафеле, держа меня на полу, и смотрел. И в этом молчаливом, ужасе его взгляда я наконец-то увидел то, что искал все эти дни. Внимание. Настоящее, неконтролируемое, жуткое внимание. Я был мокрый, разбитый, едва живой. Но впервые за долгое время я почувствовал, что он меня видит. Не как ошибку. Не как обузу. А как нечто, что может внезапно исчезнуть, оставив после себя лишь тишину в ванной и пустоту в его безупречно выстроенном аду. И эта мысль, странная и тёмная, начала пускать корни в моём ещё затуманенном сознании. Если нельзя убежать… может быть, можно исчезнуть? Или хотя бы сделать вид, что готов исчезнуть? Чтобы снова стать для него всем. Чтобы снова заставить его чувствовать. Даже если это чувство было страхом. Даже если это чувство могло в следующий раз убить меня по-настоящему.