Тени в раю

Кровавый Перекрёсток: Утро началось с огня. Не солнца — фантомного, раскалённого гвоздя, вбитого в то место, где когда-то заканчивалась моя нога. Боль была настолько живой, настолько настоящей, что я вскрикнул, не успев проснуться окончательно. Инстинктивно, как к единственному источнику спасения, я потянулся к нему, к тёплой спине, отвернувшейся от меня ночью. Обнял его, вжался в его пижаму, пытаясь заглушить свою боль его присутствием. Он вздрогнул и резко отстранился. Обернулся. Его лицо в утреннем полумраке было искажено не сонной нежностью, а чистым, незамутнённым раздражением. — Опять? — его голос был хриплым и резким, как скрип ржавой двери. — Прости, прости, Мун Джо-сси, — залепетал я, слёзы текли сами собой, смешиваясь с потом от боли. — Больно… не могу… — Я попытался снова прикоснуться к нему, но он отшатнулся, как от чего-то заразного. — Ты нарушаешь мой сон. Ты нарушаешь покой. Ты — нарушение, — произнёс он, вставая с кровати. В его тоне не было даже гнева. Было отвращение к помехе. Отчаяние, острее боли, прокололо меня. Я сполз с кровати, рухнул на пол, но тут же пополз за ним, цепляясь одной рукой за ковёр, другой вытягиваясь вперёд, чтобы ухватиться за его отступающую ногу. — Пожалуйста! — всхлипывал я, хватая воздух. — Прости меня! Накажи как хочешь! Бей! Режь! Трахни, если хочешь! Сделай что угодно, только не молчи! Не оставляй меня одного с этой болью! Моя рука наконец ухватилась за его лодыжку. Он остановился. Медленно, словно с огромным усилием, повернул голову и посмотрел на меня сверху вниз. В его взгляде не было ничего человеческого. Лишь холодное изучение существа, распластавшегося у его ног. — Ты просишь меня трахать тебя? — переспросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, леденящая усмешка. — После всего? Чтобы заглушить боль? Или чтобы почувствовать, что ты всё ещё что-то для меня значишь? Я не отвечал, лишь прижимался щекой к его ноге, дрожа всем телом. Это была правда. Любое внимание, даже самое жестокое, было лучше этой ледяной пустоты. Он вздохнул, словно устав от детской истерики, и резко дёрнул ногой, высвобождаясь. — Ты опоздал, Чон У. Мне это больше не интересно. Он ушёл в ванную. Я лежал на полу, слушая звук воды, и плакал беззвучно, пока фантомная боль не стихла до терпимого, ноющего фона. Потом, на костылях, я доплелся до кухни. Он уже завтракал. Сидел за столом, прямой и невозмутимый, с газетой в одной руке. Перед ним стояла тарелка. На ней лежало мясо. Приготовленное особым образом — тушёное, с тёмным, почти чёрным соусом. Оно выглядело… необычно. Более плотным, с особым рисунком волокон. И запах был чуть иным — сладковатым, глубоким, как дичь. Я подошёл и беспомощно уставился на него. Он отложил газету, отрезал аккуратный кусочек вилкой и ножом, поднёс ко рту, прожевал медленно, смакуя. Его взгляд встретился с моим. — Это телятина? — прошептал я, уже зная ответ. Он почти улыбнулся. Не той старой, мягкой улыбкой. А чем-то тонким, демонстративным. — Нет, малыш. Это не телятина. — Он отрезал ещё кусочек, повертел его на вилке. — Это часть, которая оказалась лишней. Которая пыталась унести тебя прочь. Рациональное использование ресурсов. Ты же понимаешь? Ничего не должно пропадать даром. Мир покачнулся. Желудок сжался в тугой, болезненный узел. Я посмотрел на его тарелку, потом на свою культю, туго перебинтованную под пижамой. Часть меня. Он… он ел часть меня. Не метафорически. Буквально. Плоть от плоти, в самом извращённом смысле. Я отшатнулся, костыль соскользнул, и я едва не упал. Но вместо того чтобы убежать, я, преодолевая тошноту и ужас, снова пополз к нему. Цепляясь за край стола, я поднялся и обхватил его руку. — Я твой, — задыхаясь, проговорил я. — Видишь? Я здесь. Я никуда не ушёл. Я был глупым, маленьким мальчиком. Я ошибался. Я не понимал. Теперь понимаю. Пожалуйста… Он смотрел на мою руку, сжимающую его рукав, с тем же выражением лёгкого отвращения. Потом медленно, не отрывая от меня взгляда, он отрезал ещё один кусок мяса. Не стал есть сам. Он поднёс вилку к моим губам. — Докажи, — сказал он тихо. — Докажи, что ты мой. Что ты принимаешь всё. Даже это. Я замер. Запах было так близко. Сладковатый, мясной, человеческий. Мой собственный. Инстинкт кричал отпрянуть, вырвать, убежать. Но куда? И от чего? От него не было спасения. От себя — тем более. Слёзы текли по моему лицу, но я открыл рот. Он вложил вилку. Мясо было мягким, нежным, соус — пряным и густым. Я жевал. Механически. Глотал. Чувствуя, как каждый кусочек становится частью меня снова, но уже через адский круг поедания самого себя. Это было окончательное унижение. Окончательное слияние. Он не просто отрезал мне ногу, чтобы приковать к месту. Он заставил меня её съесть, чтобы стереть последнюю грань между нами, между жертвой и палачом, между тем, что было мной, и тем, что было им. Я проглотил. Мой желудок взбунтовался, но я подавил рвотный спазм. Он наблюдал за мной, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то… не удовлетворение, а скорее, мрачное любопытство. Как будто он ставил жестокий эксперимент и получил ожидаемый, но всё же поразительный результат. — Хороший мальчик, — прошептал он, но в этих словах не было тепла. Было лишь констатация факта. Факта моего абсолютного, капитулянтского повиновения. Он доел свой завтрак, а я стоял рядом, прислонившись к столу, чувствуя, как чужая — моя собственная — плоть переваривается у меня внутри, становясь топливом для моего дальнейшего существования в этом доме. Он встал, помыл свою тарелку, безупречно вытер руки. Проходя мимо, он на секунду остановился и положил руку мне на голову. Жёстко, без ласки. — Теперь ты никуда не денешься, — сказал он просто. — Даже от себя самого. И ушёл, оставив меня на кухне с привкусом собственной плоти во рту и с осознанием, что побег был не просто ошибкой. Он был преступлением против его вселенной. А наказанием стало не только увечье. Наказанием стало превращение в соучастника. В каннибала самого себя. Я стоял, опираясь на костыли, и смотрел в пустоту. Боль в культе притихла, задавленная шоком. Осталась только странная, леденящая ясность. Я был его. До конца. До последней клетки. И даже мой бунт, моя попытка свободы, теперь буквально усвоилась мной, стала частью моей плоти и крови, закольцевав ад навеки. И в этой ясности не было места даже для отчаяния. Был только холод. Холод, равный его холодности.