Тени в раю

Кровавый Перекрёсток: Тишина вернулась, но на этот раз она была другого качества. Не ледяная, карательная тишина после моего побега, а какая-то... ленивая, рассеянная. Как шум в ушах, когда перестаёшь обращать на него внимание. Мун Джо-сси начал задерживаться. Сначала на час. Потом на два. Потом приходил затемно, пахнущий не больницей и не кровью, а чужим кофе, уличным холодом и чем-то неуловимо новым — энергией, оживлением. Он отмахивался от моих вопросов коротким «Работа». Бросал на стол сумку, шёл в душ, а потом уединялся в кабинете или просто ложился спать, отвернувшись. Его внимание, та сдержанная, осторожная внимательность, что установилась после «инцидента в ванной», испарилась. Теперь я снова стал фоном. Но не раздражающим, требующим наказания фоном, как тогда, а... привычным, скучным. Как узор на обоях, на который перестают смотреть. Мои боли — головные, фантомные — он теперь игнорировал с лёгким, почти брезгливым нетерпением. «Прими таблетку, они в шкафчике», — бросал он, даже не глядя, уходя куда-то в свои мысли. Мои попытки прикоснуться, обнять его, когда он на секунду замирал в коридоре, натыкались на мгновенное напряжение в его плечах и короткое, но безошибочное отстранение. Я цеплялся за него словами, спрашивал о его дне, пытался рассказать о своих комиксах, о чём-то прочитанном. Он отвечал односложно, а чаще просто делал вид, что не слышит, его взгляд скользил куда-то поверх моей головы, в пространство, где его мысли были явно интереснее. Я раздражал его. Не так, как раньше, своим неповиновением. Теперь я раздражал его своей нуждаемостью. Своими навязчивыми прикосновениями, своим голосом, своим самим фактом существования здесь, в этой квартире, которая, казалось, стала для него чем-то вроде запылённой кладовой, куда он заходил только по необходимости. Я хотел проводить с ним время. Отчаянно. Это желание стало физической болью, острее фантомной. Я готовил его любимые блюда, которые оставались нетронутыми. Я старался выглядеть тише, незаметнее, чтобы не спугнуть редкие минуты, когда он был дома. Но это не работало. Чем тише я был, тем больше пространства занимало его отсутствие. --- А на работе, как я узнал позже, по обрывкам телефонных разговоров, которые он вёл, не особо скрываясь, у него появилось новое развлечение. Нет, не развлечение. Объект интереса. Его звали Ким Хе Сун. Новый врач в клинике. Молодой, но не мальчик. Взрослый. Красивый, судя по тому, как Мун Джо однажды, совсем не для меня, произнёс: «У него интересная линия скул». Умный. Целый. Без сломанной психики, без ампутированной ноги, без истории похищений и каннибализма. С целым, неповреждённым миром за плечами, с которым можно было говорить о нормальных вещах: о новых технологиях в стоматологии, о искусстве, о политике. Мун Джо, судя по всему, чувствовал себя рядом с ним... живым. Не тем живым, каким он был со мной в парке — срежиссированно-оживлённым, играющим роль. А по-настоящему. Заинтересованным. Увлечённым. В его голосе, когда он говорил с кем-то о Хе Суне, звучали те же нотки, что когда-то звучали, когда он говорил обо мне в самом начале: аналитический интерес, желание разгадать, одержимость. Но без той тяжёлой, влажной примеси собственничества. Это был интерес охотника, но охотника, который наслаждается самой погоней, а не только обладанием трофеем. А потом, как я случайно услышал одну ночь, когда он думал, что я сплю, и говорил по телефону тихо, но с той самой, бархатной интонацией, которую он когда-то использовал для меня... у них был секс. Не жёсткий, механический акт утверждения власти, как теперь со мной. А что-то иное. В его голосе, когда он вполголоса описывал какие-то детали (не для моего уха, для кого-то другого, может, для той же тёти Бок Сун), было... оживление. Азарт. Почти восхищение. Я лежал в соседней комнате и слушал, как мой мир, и так уже шаткий, крошится в пыль без всякого шума. Я не был больше его проектом. Его ошибкой. Его навязчивой идеей. Я стал фоном. Старой, надоевшей игрушкой, которую отставили в угол, потому что появилась новая, блестящая, целая. Ким Хе Сун был всем, чем я не мог быть: взрослым, самостоятельным, равным. Он был вызовом. Интеллектуальной загадкой. Возможно, даже потенциальным... партнёром? В каком-то извращённом смысле, в каком Мун Джо вообще мог кого-то считать партнёром. А я... я был напоминанием о его неудаче. О проекте, который пошёл не по плану. О вещи, которую пришлось сломать и переделать так грубо, что она потеряла всякий интерес, кроме как напоминать о затраченных усилиях. Я был его прошлым. Скучным, требующим ухода, раздражающим своим постоянным присутствием прошлым. Он не говорил мне об этом. Не нужно. Его тело, его время, его внимание — всё говорило само за себя. Те редкие, жёсткие сексуальные акты теперь казались не утверждением власти, а... сбросом напряжения. Быстрым, почти гигиеническим действием, чтобы снять накопившееся раздражение от моего существования, прежде чем его мысли снова унесутся к тому, кто был новым, целым и интересным. Я сидел в пустой гостиной, в тишине, которая теперь гудела от его отсутствия, и смотрел на свои руки. На культю под одеялом. На рисунки, которые он больше не смотрел. И понимал самую страшную истину. Раньше я боялся его боли, его наказаний, его одержимости. Потом я боялся его безразличия. Теперь я столкнулся с чем-то похуже. С заменой. И в этом новом аду не было даже ярости или холодной мести. Была лишь усталая, пресыщенная скука по отношению ко мне. И живой, жадный интерес — к другому. Я был тенью в своём же доме. Призраком, которого перестали замечать даже единственные глаза, которые когда-то видели в нём смысл. И эта новая невидимость была куда более абсолютной, чем любая кладовая. Потому что из кладовой хотя бы ждут, что ты будешь кричать. А когда ты стал фоном — от тебя не ждут ничего. Просто ждут, когда ты окончательно растворишься в узоре обоев, освобождая место для чего-то более яркого, целого и нового.