Тени в раю

Кровавый Перекрёсток: Диагноз повис в воздухе кабинета врача тяжёлым, металлическим словом: опухоль. Не просто гематома, не последствие одного удара. Новообразование в мозге. Спровоцированное, как пояснил врач сочувственно-отстранённым тоном, сильными повторяющимися сотрясениями, переохлаждением (кладовая, холодные полы, недостаток тепла), хроническим, запредельным стрессом. Тело, доведённое до края, начало выращивать себе могилу изнутри. Нужна срочная, сложная операция. Риск огромный. Без неё — прогноз крайне неблагоприятный. Врач подбирал слова, но смысл был ясен: жить осталось недолго. Месяцы. Меньше. Со Мун Джо замер. Я видел это боковым зрением, сидя покорно в инвалидной коляске, в которую он меня усадил для визита. Его безупречное лицо не дрогнуло, но в глазах, этих глубоких, всегда контролируемых глазах, промелькнуло нечто такое стремительное и чужеродное, что я даже не смог опознать. Шок? Нет, не совсем. Скорее… ошеломление от неучтённой переменной. Он рассчитывал на анемию, на инфекцию, на нервное истощение — что-то, что можно было бы контролировать, лечить, использовать. Но смерть? Окончательная, биологическая, необратимая утрата его «проекта»? Этого в его уравнениях не было. Я слушал, опустив голову. Внутри не было страха. Была пустота, лишь слегка колышущаяся от чего-то похожего на… облегчение. Да. Возможно, я даже обрадовался. Пусть это звучало безумием. Но это был выход. Чистый, окончательный. Когда тебя уже нашли замену, когда ты стал фоном, обузой, напоминанием о провале — разве смерть не милость? Она освобождала и его. Он больше не будет должен ухаживать за калекой, скрывать меня в подвале, тратить на меня время, которое могло бы уйти на Ким Хе Суна. Он будет свободен. А я… я просто перестану быть. Он отвёз меня домой. И начал… заботиться. По-настоящему. Не как надзиратель или учёный, а с какой-то лихорадочной, странной интенсивностью. Готовил питательные блюда, хотя я мог проглотить лишь пару ложек. Колол витамины, обезболивающие, какие-то ноотропы. Читал медицинские статьи об опухолях мозга, его кабинет завалелся распечатками. Он снова смотрел на меня пристально, но теперь в его взгляде была не одержимость художника и не раздражение хозяина, а что-то иное: паническая, почти отчаянная озабоченность собственника, теряющего уникальный экспонат. Я был его самой дорогой вещью. И эта вещь ломалась навсегда. Но затем, через несколько дней этой странной, болезненной заботы, в его глазах появилась новая мысль. Холодная, блестящая, как лезвие. Если вещь всё равно утратят… почему бы не использовать её до конца? Не выжать из неё последнюю, самую извращённую ценность? Он позвал Хе Суна. Не прятал меня в подвал на этот раз. Нет. Он усадил меня в гостиной, в чистой пижаме, прикрыв пледом культю, и велел сидеть смирно. Хе Сун пришёл, всё такой же красивый, уверенный, цельный. Он улыбался Мун Джо, что-то говорил о том, как рад снова в гостях. Потом его взгляд упал на меня. На мою бледность, на тёмные круги под глазами, на костыли, прислонённые к креслу. Настороженность сменилась недоумением. — Это мой племянник, Чон У, — голос Мун Джо был бархатным, как всегда. — У него… серьёзные проблемы со здоровьем. Он живёт со мной. Хе Сун кивнул, вежливый, но смущённый. Что-то его насторожило. Атмосфера в доме была нездоровой, густой. Он стал задавать вопросы — слишком много вопросов. О диагнозе, о врачах, о том, почему меня нет в больнице. Он заметил, как я вздрагиваю от голоса Мун Джо, как не смотрю ему в глаза. И тогда, когда Мун Джо отвернулся, чтобы налить вина, Хе Сун быстро, шёпотом спросил меня: «Ты в порядке? Он тебя не бьёт?» Я не ответил. Просто посмотрел на него пустым взглядом. Этого было достаточно. Хе Сун понял. Или почувствовал. Он извинился, сказал, что ему нужно срочно уйти, полез за телефоном в карман. «Я позвоню в скорую, тебе нужна помощь…» Он не успел. Рука Мун Джо легла на его запястье с силой стального капкана. Улыбка с лица Мун Джо исчезла, сменившись тем самым, леденящим спокойствием, которое я знал так хорошо. —Ошибаешься, — тихо сказал Мун Джо. — Никому ничего не нужно. Ты останешься. Мы все останемся. И проведём чудесный вечер. Началась борьба. Короткая, отчаянная. Хе Сун был сильным, здоровым мужчиной. Но Мун Джо был сильнее — не только физически, но той чудовищной, сфокусированной яростью хищника, чью территорию нарушили. Через пару минут Хе Сун лежал на полу, оглушённый ударом, его телефон был разбит. Мун Джо притащил верёвку и скотч. И вот тогда он высказал своё предложение. Глядя на меня, а потом на связанного, испуганного Хе Суна. Голос его был тихим, почти ласковым, но каждое слово падало, как капля ледяной смолы. — Мы будем втроём. Ты хотел новизны, Хе Сун? Вот она. А ты, малыш… — его взгляд скользнул по мне, — ты наконец-то пригодишься. Будете друг для друга… примером. Хе Сун кричал сквозь скотч, тряс головой, глаза были полы ужаса и отвращения. Мун Джо ударил его. Не сильно. Достаточно, чтобы заставить замолчать. Потом повернулся ко мне. —Сними одежду. Я послушался. Механически. В голове гудело. Это был новый уровень кошмара, такой, что даже опухоль казалась милосердной альтернативой. Сначала Хе Сун отказывался. Плакал. Уговаривал. Мун Джо был неумолим. Он приставил нож к его горлу. Шептал что-то на ухо. И постепенно, под давлением страха, боли, шока, сопротивление в глазах Хе Суна сменилось тем же пустым, животным ужасом, что был когда-то в моих. Он сломался. Быстрее, чем я. Потому что у него не было трёх лет подготовки. И началось. На ковре в гостиной. Мун Джо командовал, как режиссёр самой отвратительной пьесы. Они использовали меня. Один — сзади, грубо, без подготовки, как всегда делал Мун Джо, другой — спереди, засовывая себя мне в рот, пока я давился и задыхался. Потом они поменялись. Потом попробовали вдвоём, с двух сторон, и я, казалось, разорвусь пополам от невыносимой, разрывающей боли. Мой анус, моё горло — всё было просто отверстиями, объектами для их насилия. Меня тошнило. Кровь из носа текла ручьём, пачкая ковер, смешиваясь со спермой и слезами. Они смеялись. Мун Джо — с тем же холодным торжеством. Хе Сун — с истеричной, испуганной нотой, пытаясь, видимо, таким образом убедить себя, что он часть этого, а не жертва. Они называли меня шлюхой, уродом, дырой. Хе Сун, подхватывая тон Мун Джо, пытался угодить, чтобы снизить свою собственную боль. Я лежал среди них, сломанный, окровавленный, и смотрел в потолок, где трещина всё так же была похожа на молнию. Я уже не чувствовал боли отдельно. Всё слилось в один сплошной, оглушительный гул страдания, унижения и приближающейся смерти. --- После этого Ким Хе Сун не ушёл. Мун Джо не позволил. Он забрал у него ключи, документы, разбил телефон вдребезги. Теперь у него было две вещи. Две сломанные игрушки. Одна — старая, изношенная, с фатальной поломкой внутри. Другая — новая, блестящая, только что испорченная. Мун Джо поселил Хе Суна в одной из пустых комнат. На цепи. И начал его «обучать». Заставлял есть ту же пищу, что и я. Заставлял смотреть, как он «наказывает» меня. А потом начал насиловать и его. Чтобы стереть последние остатки его личности, его воли, его «целостности». Чтобы сделать его таким же зависимым, запуганным, сломленным. Однажды он привёл Хе Суна ко мне, когда я лежал после очередного приступа слабости и носового кровотечения. —Соси его, — приказал он Хе Суну, указывая на мой вялый член. — Научись служить. Он здесь дольше тебя. Он знает, как надо. Хе Сун, с пустыми, покорными глазами, опустился на колени и послушался. Его движения были неумелыми, отвратительными. Я смотрел на его затылок, на тонкую цепочку на его шее, и чувствовал не ненависть, не злорадство. Только бесконечную, вселенскую усталость. Ад расширился. Теперь нас было трое. Мун Джо — бог этого маленького, гниющего мира. Я — его умирающая, первая икона. И Ким Хе Сун — новообращённый, только что сломанный адепт. Мы были его коллекцией. Его живыми, дышащими трофеями. И моя опухоль, тихо растущая у меня в голове, была теперь не только моим приговором, но и его самым большим разочарованием и… вызовом. Как бы он ни старался, как бы ни изощрялся в новых формах унижения, смерть была сильнее. Она забирала его первую, самую ценную вещь. И, возможно, именно это делало его последние недели со мной такими особенно жестокими — он пытался выжать из меня всю жизнь, всю боль, всю покорность, пока ещё было время. Пока я ещё мог чувствовать. Пока я ещё был его. Чорт ,люди простите за это глава ,я сам боюсь это отпубликовать.