Тени в раю

Кровавый Перекрёсток: Оказывается, мир снаружи всё же шевелился. Оказывается, дыра, в которую я провалился, не осталась совсем незамеченной. Моя мать, та самая, уставшая и вечно отсутствующая, после моих первых пропавших дней звонила. Потом ходила в школу. Потом, в конце концов, через недели, месяцы, может, даже год — время для меня потеряло смысл — она, вместе с отчимом, который, видимо, под давлением её тихого отчаяния или собственной, запоздалой тени совести, начал что-то подозревать, собралась идти в полицию. Они были близко. Очень близко. А отчим даже успел сожелеть о своих поступков. И когда они собирались вызвать полицию... Со Мун Джо узнал об этом. Как? У него были свои каналы. Возможно, через тётю Бок Сун и её связи в приютах, через своих «соучастников», которые следили за такими вещами. Узнал и устранил угрозу. Чисто. Профессионально. Не как эмоциональную помеху, а как техническую проблему. Мои родители… исчезли. А потом появились письма, сообщения в соцсетях (поддельные, конечно), что они «внезапно уехали на заработки в другую страну, всё хорошо, не ищите». Он убрал последних людей, которые теоретически могли меня искать. Сделал меня абсолютным призраком. Навсегда. Я об этом не знал. Никогда. В моей реальности они просто перестали звонить. Смирились. Забыли. Его версия была убедительнее, потому что подтверждала самое тёмное убеждение моей детской души — что я неважен. Что меня не будут искать. Он не просто украл меня. Он украл саму возможность того, что где-то есть для меня место. --- Однажды вечером он пришёл не один. Вернее, пришёл один, но был каким-то… собранным, даже возбуждённым. Не тем тёмным возбуждением, которое предвещало побои, а другим, светлым, почти лихорадочным. — В подвал, — сказал он коротко, без объяснений, но тоном, не терпящим возражений. Он отвёл меня туда, в холодное, пыльное помещение с голыми стенами, где хранились старые ящики и пахло сыростью. Посадил на единственный стул. «Сиди тихо. Что бы ты ни услышал — не шуми. Понял?» Я понял. Я кивнул, обхватив себя руками от холода и страха. Он ушёл, закрыл дверь на ключ. Я сидел в полной темноте и тишине. Потом сверху донёсся звук двери. Голоса. Его голос — тёплый, гостеприимный, таким я его не слышал, кажется, никогда. И другой голос — мужской, уверенный, приятного тембра. Ким Хе Сун. Я сидел, затаив дыхание, и слушал. Стук бокалов. Смех. Его смех — непринуждённый, настоящий. Разговор о чём-то сложном и интересном, обрывки фраз про «имплантацию», «новые материалы», про какую-то выставку. Ужин. Запах дорогой еды, не той, что готовил я, просачивался даже в мой подвал. Потом… потом наступила тишина. А потом — другие звуки. Приглушённые стоны, шепот, скрип дивана. Нежные звуки. Не грубые, не яростные. Нежные. Те звуки, которые, как мне казалось, он изобрёл только для меня, для моего «обучения». Оказалось, нет. Он умел иначе. С тем, кто был целым, умным, равным. С тем, кто вызывал в нём не одержимость и не раздражение, а… что-то похожее на счастье. Я сидел на холодном стуле в темноте, прижав ладони к ушам, но не мог заглушить эти звуки. Они прожигали меня насквозь. Это было не ревность. Ревность — для того, кто имеет право. Это было окончательное уничтожение. Я был не просто заменён. Я был спрятан в подвал, как постыдный секрет, как старая, уродливая игрушка, которую стыдно показать гостю, пока он играет с новой, блестящей. И пока он, мой бог, мой палач, мой единственный смысл, наслаждался нежностью наверху, я, его творение, сидел в грязи и темноте, и каждая секунда, каждый звук оттуда был ножом, вырезающим из меня последние остатки иллюзий. ______ После этого я окончательно сдал. Не эмоционально — там уже нечего было сдавать. Физически. Тело, и без того избитое, недокормленное, измученное постоянным стрессом, сказало «стоп». Слабость стала такой, что с кровати вставать было пыткой. Голова болела теперь не тупо, а остро, как будто череп раскалывали изнутри. Часто шла носом кровь — ярко-алая, тёплая, пугающая. Десны стали чувствительными, зубы шатались, будто тело решило разобрать себя на части, раз я не могу этого сделать сам. Он заметил. Не сразу. Но однажды, проходя мимо, он остановился и посмотрел на меня пристально. Не с раздражением. С тем же аналитическим взглядом, с каким осматривал испорченный инструмент. Он увидел восковую бледность кожи, тёмные круги под глазами, кровь на подушке от носового кровотечения. На его лице промелькнуло что-то странное. Не жалость. Не любовь. Что-то вроде… досады. Как если бы дорогой, но вышедший из строя прибор внезапно напомнил о себе в неподходящий момент. Он принес костыли получше, отрегулировал их. Обработал и заклеил пластырями самые свежие синяки — те, что были у меня на руках и лице от последнего «визита». Действовал молча, профессионально. Потом сказал: —Завтра поедем к врачам. Мы поехали. В настоящую, большую больницу. Не к его знакомым из подполья. Он представился моим опекуном. Говорил спокойно, убедительно: «Племянник, хронические проблемы со здоровьем, участились кровотечения, сильная слабость». Его внешность, его уверенность, его документы (поддельные, но безупречные) не вызывали вопросов. Меня осмотрели со всех сторон. Сделали анализы крови, мочи, рентген, УЗИ. Взяли множество проб. Врачи перешёптывались, их лица были серьёзными. Мун Джо-сси внимательно слушал их, кивал, задавал точные, умные вопросы. Он играл роль заботливого родственника безупречно. Но я видел в его глазах не заботу, а любопытство. Его интерес снова был разбужен, но теперь это был интерес учёного к интересному клиническому случаю. «Что же я сломал в этом экземпляре?» — казалось, спрашивал его взгляд. Нас отпустили домой, сказав, что результаты полного обследования будут готовы через три дня. Он вёл меня к машине, поддерживая под локоть, и я, опираясь на новые костыли, чувствовал, как его прикосновение, которое раньше вызывало и страх, и странное тепло, теперь было просто функциональным. Как прикосновение санитара. Дома он уложил меня в постель, принёс лёгкий бульон. —Ешь. Тебе нужны силы для результатов, — сказал он, и в его голосе звучало что-то новое. Нет, не жалость. Предвкушение. Как будто он ждал разгадки сложной головоломки, которую сам же и создал. Я ел, глотая безвкусную жидкость, и смотрел в окно. Где-то там жил Ким Хе Сун, целый и невредимый, не подозревающий о подвале и о том, кто на самом деле его новый интересный коллега. А здесь лежал я, разобранный по винтикам, ждущий вердикта врачей, который объяснит, почему моё тело отказывается служить тюрьмой для моей же души. И в этой странной паузе, между болью и ожиданием, я поймал себя на мысли, которая была страшнее любой боли: мне было почти всё равно, что скажут анализы. Потому что диагноз моей душе был уже давно поставлен. И лекаря для неё не существовало. Разве что тот, что сидел сейчас в кабинете, разглядывая, наверное, рентгеновские снимки моего черепа и сломанных рёбер, с холодным, научным интересом пытаясь понять, сколько ещё продержится его самый неудачный, но всё ещё не до конца изученный эксперимент.