Семь вёрст до полуночи

Колдовстворец в апреле пах смертью и надеждой. Прелыми листьями, пробивающимися сквозь наст подснежников и электрического озона, что сочится из старых камней, когда магия просыпается после зимней спячки. Этот запах пропитывал всё, тяжелые дубовые перила лестниц, пергамент в библиотеке, даже мундиры студентов. Дмитрий Аверин стоял у окна в коридоре третьего этажа и смотрел на озеро. Лёд сошёл только на прошлой неделе, и вода казалась чернильно-черной, гладкой, как полированный малахит. В ней отражалось бледное небо с прожилками облаков, похожими на тонкие трещины на старом фарфоре. Он стоял идеально прямо, как будто проглотил кочергу. Плечи развернуты, каштановые волосы уложены с безупречной небрежностью, на которую у других уходило бы полчаса перед зеркалом. На безымянном пальце правой руки тускло блестело кольцо — массивное, серебряное, с вкраплением темного камня, которое его род носил уже шестое поколение. Дмитрий относился к магии, как и математике высшего порядка — строго, логично предсказуемо. Если заклинание не срабатывало, значит, ты ошибся в расчётах. Если эмоции брали верх, значит, ты плохо контролировал дыхание. Мир делится на причины и следствия, на должное и недолжное. Он жил в этой системе координат с детства, и система никогда не давала сбоя. До сегодняшнего утра. — Аверин, ты застыл, как изваяние, — раздался сзади насмешливый голос. Он не обернулся. Знал, кто это. Дарина Воронец имела привычку появляться там, где её не ждали, с лёгкой, почти кошачьей бесцеремонностью, которую на другой девушке сочли бы вульгарной. Но Дарине прощали. Ей прощали всё — и яркие волосы цвета зимней вишни, уложенные в сложную прическу, и прямой взгляд карих глаз, и манеру говорить то, что она думает, не подбирая слов. — Я смотрю на озеро, — ответил Дмитрий, не поворачивая головы. — Весной оно меняет цвет. Магический фон искажает преломление света. Интересно, но бесполезно. — Бесполезно? — Дарина подошла и встала рядом оперевшись плечом о косяк. Она была невысокой — почти на голову ниже его. — А мне кажется, красиво. Иногда вещи не обязаны быть полезными, Дим. Они могут просто… быть. Он бросил на неё быстрый взгляд. Сегодня Дарина была в парадном мундире — темный жакет с серебряным шитьем по вороту, юбка чуть ниже колена, сапожки на шнуровке. На груди — знак школы: серебряный восьмиконечный крест с вписанным в него островом. Она была красивой. Дмитрий знал это. Он замечал это так же, как замечал, что сегодня облачно, а в гостиной мужского общежития топили не слишком хорошо. Просто констатация факта, лишённая эмоциональной окраски. Или так было раньше. Потому что сейчас, когда она стояла рядом, пахнущая грейпфрутом и почему-то мёдом, его кольцо нагрелось. Дмитрий сжал руку в кулак, пряча этот странный симптом, и отвернулся к окну. — Пара Духоведения, — сказал он сухо. — Баюн не прощает опозданий. Дарина усмехнулась, но ничего не ответила. Только пошла рядом. Аудитория Духоведения находилась в самой старой части замка, где стены помнили ещё домонгольскую кладку, а окна были такими узкими, что даже в полдень здесь царит полумрак. Баюн уже был на месте. Он сидел на преподавательском столе, приняв позу батона, — огромный, слегка облезлый кот с шерстью цвета мокрого асфальта. Глаза у него были человеческие. Дмитрий ненавидел этот взгляд — слишком понимающий, слишком древний, словно кот помнил то, что людям помнить не положено. — Садитесь, — мурлыкнул Баюн, не открывая глаз. Его голос звучал в голове, а не в ушах. — Сегодня будем слушать тишину. Тема «Чувства, которых вы боитесь». По аудитории прокатился тихий шепоток. Студенты переглядывались. Дмитрий сел на своё обычное место — у стены, откуда был виден весь класс и где можно было контролировать пространство. Дарина заняла парту наискось от него. Дмитрий видел край её косы, изгиб шеи, родинку над левым ухом, которое она, наверное, даже не замечала. Он старался не смотреть. — Закройте глаза, — продолжал Баюн. — Выровняйте дыхание. Забудьте, кто вы. Забудьте, как вас зовут. Оставьте за порогом этой комнаты ваши фамилии, ваши ссоры, ваши ожидания. Здесь только вы и тишина. Дмитрий подчинился. Он умел слушаться — это было проще, чем бунтовать. Он закрыл глаза, расслабил плечи, выровнял дыхание по счету — вдох на четыре, задержка на два, выдох на шесть. Баюн замурлыкал. Низко, вибрирующее. Звук шел не из горла кота, а откуда-то из глубины, из-под пола, из-под самого фундамента замка. Он заполнял комнату, проникал сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь рёбра — прямо в сердце. В этом мурлыканье Дмитрий вдруг увидел Дарину. Её образ ворвался в его сознания как удар под дых — яркий, цветной. Вот она смеётся, запрокинув голову. Её волосы рассыпаются по плечам тяжёлыми вишневыми волнами. Вот она злится, и в уголке её губ залегла складка, которую он знал так хорошо, потому что наблюдал за ней сотни раз. Вот она спит — ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты, на щеке след от подушки. Его кольцо раскалилась добела. Дмитрий открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони взмокли. Он посмотрел на Баюна — кот спал. Притворялся. Его хвост медленно двигался из стороны в сторону, и на губах — если это вообще применимо в отношении котов — застыло выражение блаженной, почти непривычной удовлетворенности. — Тварь, — одними губами прошептал Дмитрий. Баюн приоткрыл один глаз. И, Дмитрий был готов поклясться чем угодно, подмигнул. Следующие дни стали для Аверина адом. Он не мог думать ни о чем, кроме Дарина. Её лицо возникало перед ним, когда он читал древние фолианты в библиотеке. Её голос звучал в голове, когда он пытался уснуть. Её запах — грейпфрут, мёд и что-то неуловимо терпкое — преследовал его по коридорам, хотя она была этажом выше. Он, Дмитрий Аверин, потомок волхвов, основавших Колдовстворец, местный гений, холодный аристократ с сердцем, спрятанным за семью замками интеллекта, — он терял контроль. Это было невыносимо. На следующий день он взял у Хозяек Очага пирожок с вишней — её любимые. И положил на парту Дарины до начала урока. С каменным лицом. Дарина посмотрела на пирожок, потом на Дмитрия, потом снова на пирожок. — Ты подложил мне бомбу? — спросила она шёпотом. — Это вишня, — ответил Дмитрий, чувствуя, как уши заливаются краской. Он не краснел никогда. Никогда, начиная с трёх лет. — Ты любишь вишню. — Я люблю вишню, — медленно повторила Дарина. — Спасибо, Дима. На следующий день Дмитрий нашёл у себя в комнате гербарий. Редкий. Сушёный цветок папоротника, который цветет раз в сто лет и растёт только на болотах за Лесом. Дмитрий пробрался туда ночью, под дождём, промок до нитки, заляпал мантию тиной и едва не лишился левого сапога, который засосало в какую-то подозрительную трясину. Он собственноручно засушил цветок, вклеил в альбом и подписал: «Цвети же, дабы помнила». А потом вручил это Дарине в коридоре, между третьим и четвёртым этажами, глядя куда-то поверх ее головы. — Что это? — спросила она, разворачивая альбом. — Гербарий. — Я вижу. — Она провела пальцем по сухому, почти прозрачному лепестку. — Это же… Дим, это же цветок папоротника. — Да. — Он говорил отрывисто, как автомат. — Растет на Козьем болоте, за южной оконечностью Леса. Цветет раз в сто лет. Последний раз цвёл в 1918 году. Я срезал этот вчера. Дарина подняла на него глаза. В них было что-то новое — не привычная забота, которой она окутывала его, как пледом, а что-то острое, почти хищное. — Ты ходил на Козье болото. Ночью. Ради меня. — Не ради тебя, — соврал Дмитрий. — Ради… науки. Гербарий представляет собой историческую ценность. Я передам его в библиотеку. Просто… сначала хотел, чтобы ты посмотрела. — Чтобы я посмотрела. — Да. — Дима. — Она сделала шаг вперед, и он инстинктивно отступил, уперевшись спиной в холодную каменную стену. — Ты меня боишься? — Не боюсь, — ответил он слишком быстро. — Я никого не боюсь. Дарина усмехнулась. Тем же вечером, когда Дмитрий сидел в гостиной, пытаясь сделать вид, что читает «Теории магических потоков». Но на деле он уже три часа тупо смотрел в одну страницу. К нему подошёл Виктор. — Ты чего творишь Аверин? — спросил Виктор, падая в кресло напротив. — Вся школа уже обсуждает твои ухаживания. — Какие ухаживания? — Дмитрий поднял взгляд от книги. — Я не ухаживаю. — Пирожки. Гербарий. Взгляды, которыми ты сверлишь Дарину на завтраке, — Виктор загнул пальцы, перечисляя. — Ты, главный зануда школы, человек, который считает, что спонтанность — это болезнь, даришь цветы. Цветы, Аверин. Это… — он помолчал, подбирая слово, — это пиздец. — Следи за языком, Щитков, — машинально ответил Дмитрий. — А ты следи за своим сердцем. — Виктор наклонился вперёд, его глаза сузились. — Оно у тебя есть, я знаю. Просто ты его прячешь так хорошо, что сам забыл. А тут — весна. Баюн намурлыкал. И ты поплыл. — Я не поплыл. — Поплыл, — отрезал Виктор. — И, если ты сейчас не пойдешь и не поговоришь с ней, как человек, я лично привяжу тебя к стулу и поставлю перед её комнатой. Не испытывай моё терпение, Аверин. Он встал и ушёл, оставив Дмитрия одного в полумраке гостиной. Камин догорал, угли мерцали красным, отбрасывая на стены пляшущие тени. Дмитрий закрыл книгу. Положил на столик. Встал. И пошёл.

***

В полночь Башня Семерых выглядела совсем не так, как днём. Тени здесь были гуще, воздух — тяжелее, а старые камни, казалось, дышали медленно. Дмитрий поднимался по винтовой лестнице. Он не знал, зачем идёт. Не знал, что скажет. Не знал даже, будет ли она там. Дарина была. Она сидела на подоконнике в самой верхней комнате башни — круглой, с четырьмя узкими окнами, выходящими на все четыре стороны света. Луна стояла высоко. Её холодный свет заливал комнату, превращая волосы Дарина в тёмное вино с серебряным отливом. На ней бала длинная рубаха из грубого льна, босые ноги. Рядом на подоконнике стояла кружка с чем-то горячим — пар поднимался над ней и таял в лунном свете. — Я знала, что ты придёшь, — сказала Дарина не оборачиваясь. Дмитрий подошёл к окну, встав рядом, положил ладони на холодный камень. Он молча. Слова застревали в горле — все эти умные, выверенные, идеальные фразы, которые он готовил всю дорогу, рассыпались в прах, едва он увидел её профиль на фоне луны. — Ты боишься, — сказала Дарина тихо. — Я не боюсь — привычно начал он. — Врешь. — Дарина повернула голову, и теперь он видел её лицо — спокойное, внимательное, с мягкой усмешкой в уголке губ, которая всегда сводила его с ума. — Ты боишься, Дима. Боишься, что я скажу «нет». Боишься, что скажу «да». Боишься самого факта, что я для тебя что-то значу. Он промолчал. Дарина была права. — Ты привык всё контролировать, — продолжала Дарина. — Свои эмоции, свои слова, свои поступки. Ты живёшь так, словно каждое твое движение записано в древнем фолианте, и любое отступление — это предательство рода. — Она помолчала. — Но, Дима, я не твоя книга. — Я знаю, — выдохнул он. — Знаешь? — Дарина поднялась с подоконника. Босиком и в этой длинной рубахе она казалась ниже, уязвимее, не такой ярко как днём. — Тогда скажи мне. Не как Аверин. Как ты. Дмитрий смотрел на неё. На её волосы, которые в лунном свете казались чёрными с редкими красными прожилками. На её глаза — теплые, карие. На её губы — чуть приоткрытые, с застывшим вопросом. И его контроль лопнул. — Я думаю о тебе, — сказал Дмитрий. Голос был хриплым, чужим. — Всё время. Когда читаю — думаю. Когда пишу — думаю. Когда пытаюсь уснуть — думаю. Я не могу… я не должен… — Он замолчал, провёл рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. — Это неправильно. — Почему? — спросила Дарина тихо. — Потому что я не умею любить. — Слова вырвались сами. — Я вырос в семье, где чувства — это слабость. Где долг — всё. Где даже объятия — это нарушение этикета. Я не знаю, как… как быть с этим. С тобой. С тем, что я чувствую. Дарина молчала. Долго. Так долго, что Дмитрий уже решил, что он всё испортил, она сейчас уйдет, и он останется один с этим лунным светом и этой невозможной правдой. Но она не ушла. Дарина шагнула ближе. Взяла руки Дмитрия в свои — маленькие, теплые, с длинными пальцами. Он чувствовал, как его кольцо, соприкоснулось с его. Металл звякнул, и этот звук показался Дмитрию самым правильным звуком в его жизни. — Ты не умеешь любить? — переспросила Дарина. — Дим, ты всю эту неделю занимался любовью. Ты ходил на болото за цветком, который цветет раз в сто лет. Ты запомнил, что я люблю вишню. Ты смотрела на меня так, что я чувствовала твой взгляд кожей, даже когда стояла к себе спиной. — Она сжала его пальцы. — Это и есть любовь. Просто… быть рядом. Хотеть сделать другому хорошо. — Я не знаю, что делать дальше, — признался он. Дарина улыбнулась. Тепло, с толикой грусти, с нежностью, которую он так боялся и так хотел получить. — А никто не знает, — сказала она. — Мы все учимся. Я, ты… Она опустила его руки и вернулась к подоконнику, взяла кружку с ещё горячим напитком, протянула ему. — Травяной чай. С мёдом. И сушеной вишней. — Она усмехнулась. — Хозяйки Очага знают, кого чем угостить. Дмитрий взял кружку. Сделала глоток. Горьковатый, сладкий, с кислинкой — вкус весны, вкус надежды, вкус чего-то такого, что он не мог описать словами, потому что в его лексиконе не было подходящих определений. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что не ушла. Дарина села на подоконник, похлопала по камню рядом. — Садись, Аверин. Будем учиться. Сидеть рядом и молчать, чтобы это не было неловкою Дмитрий сел рядом. Плечом к плечу Дарины. Кольцо на его пальце больше не грелось — оно просто было теплым, как и всё вокруг. За окном медленно вставала луна. Баюн, сидевший на крыше башни и наблюдавший за ними сквозь узкое окно, довольно мурлыкнул. Потом зевнул и, перебирая лапами, спустился вниз — к теплым трубам и дремлющим духам.