Семь вёрст до полуночи

К вечеру озеро успокоилось. Днем оно металось — серая рябь хлестала по каменистому берегу, пена взлетала выше кустов дикой смородины, и даже старые ивы тревожно шумели кронами. Говорили, что озеро чувствует. Чувствует все, что происходит на острове, и отвечает на каждую вспышку магии, на каждую ссору, на каждую слезу, пролитую в его водах. Сейчас оно лежало чёрное и гладкое, как зеркало, в которое боялась смотреть даже луна. Луны, впрочем, не было — только звёзды и редкие облака, что тянулись с севера, обещая очередные заморозки. Апрель в Колдовстворце был обманчив — днём пригревало солнце, плавило прошлогодний снег, а к ночи все затягивало морозной коркой. Родион сидел на большом плоском камне у самой воды и смотрел в темноту. Фляга в его руке была теплой — он держал её в кармане куртки последние полчаса, чтобы содержимое не остыло. На самом деле там был крепкий чай с мятой, заваренный по бабушкину рецепту, но тем, кто смотрел со стороны, фляга казалась опасной. Походная, металлическая, с потертым тиснением. Родиону нравилась эта иллюзия. Нравилось, когда на него смотрели и думали: «Вот гуляка, вот разгильдяй, вот душа компании, который вечно пьян и вечно всех цепляет». Эта маска стала его второй кожей — такой привычной, что иногда он забывал, где заканчивается игра и начинается он сам. Где-то там, за чёрной водой, горели огни Ведьминой деревни. Маленькие, жёлтые, они мерцали как светлячки, напоминая о том, что мир не состоит из одного Колдовстворца. Там жили люди — обычные, со своими радостями и горестями. Они не видели магию настолько часто, не чувствовали её запаха. Иногда Родион им завидовал. Он отхлебнул из фляги, чай обжёг горло, и запрокинул голову глядя на звёзды. Длинные чёрные волосы упали на спину, спутавшись от ветра. Он не носил их в хвосте, как требовали приличия на церемониях. Ему нравилось чувствовать их тяжесть на плечах. — Красавчик, один тут? Не боишься, что русалки утащат? Голос прозвучал резко, насмешливо, но в нём была какая-то натянутость. Родион узнал бы его из тысячи. Виктор вышел из-за ивы, засунув руки в карманы короткого пальто. Светлые волосы, сожжённые на кончиках, падали на лоб. Он был невысоким — коренастым, сбитым, словно его сколотили из досок, не заботясь об изяществе. В темноте его глаза казались не голубыми, а почти белыми — холодные, как льдины. — А я слышал, они только девственников топят, — лениво отозвался Родион, не поворачивая головы. — Так что ты в большей опасности, Щитков. Виктор усмехнулся. Он подошёл ближе, останавливаясь в паре шагов от камня, и теперь его лицо было видно в отражении звёздной воды. — Остроумно, — сказал он. — Для человека, который сидит один у озера с фляжкой и смотрит в никуда. — Может, я жду тебя, — Родион наконец повернул голову и посмотрел на него в упор. — А ты, Виктор, что здесь забыл? Виктор дёрнул плечом. — Не спится. — Мне тоже. Повисла тишина. Озеро молчало. Ивы не шумели. Родион знал, что должен уйти. Знакомая тяжесть поднималась в груди — то самое чувство, когда маска начинала трещать по швам, а под ней проступало что-то тёмное, липкое, то, что он прятал даже от себя. В такие моменты лучше было оставаться одному. Или с Дмитрием, который умел молчать. Или с Дариной, которая кормила его пирожками и не задавала вопросов. Но не с Виктором. С Виктором никогда. — Что, красавчик, — голос Виктора прозвучал слишком громко в этой тишине, — ни одной юбки на сегодня не нашлось? Или фляжка — это вся твоя компания? Родион медленно поднялся с камня. Он был выше Виктора почти на голову. В тусклом свете звёзд его тень легла на землю длинной полосой, почти касаясь ног Виктора. — А тебя так волнует моя личная жизнь, Щитков? — спросил он. — Личная жизнь? — переспросил он. — У тебя, Немченко, нет личной жизни. У тебя — публичное достояние. Ты же со всеми флиртуешь, кто на тебя посмотрит. — Ревнуешь? Слово сорвалось с губ раньше, чем Родион успел подумать. Он увидел, как изменилось лицо Виктора. Как напряглись его скулы, дернулся уголок рта. Глаза потемнели. — Не смеши меня, — процедил Виктор. — Я не ревную к шлюхам. Воздух между ними стал плотнее. Родион почувствовал это кожей — магия свернулась в комок. Рядом с Виктором она всегда вела себя странно. — Знаешь, Виктор, — сказал Родион, делая шаг вперед, — ты меня утомляешь. Вечно ты подкалываешь, вечно лезешь. Что тебе от меня надо? — Ничего, — Виктор не отступил. Они стояли теперь в шаге друг от друга. — Мне от тебя ничего не надо. — Врешь. — Не вру. — Врешь, — повторил Родион. Его голос стал тише. — Ты всегда врешь, Виктор. Особенно себе. — Он увидел, как дёрнулась рука Виктора в кармане. Как напряглись его плечи. Как взгляд стал тяжелым, почти ненавидящим. — Тебя, Виктор, бесит, что я трахаю всех, кроме тебя? Виктор замер. Он побелел. Родион никогда не видел, чтобы кожа человека могла стать настолько белой — не бледной, а именно белой, как полотно, как первый снег, как та сталь, из которой ковали кольца в Каменной палате. Его губы сжались в тонкую линию. А потом он сорвался. — Ах ты ж… Виктор бросился не него без магии. Без заклинаний, без щитов, без того, чему учили на боевой магии. Он просто рванул вперед, сбивая Родиона с ног. Они покатились по земле — по прошлогодней листве, по мокрой траве, по острым камням, что устилали берег. Удар пришёлся в плечо. Родион почувствовал, как мышцы взвыли, как боль вспыхнула и тут же утонула в адреналине. Он не стал защищаться. Он просто уворачивался, пытаясь уходить от ударов, скользя по мокрой земле, как уж по воде. — Что, не бьёшь? — рычал Виктор, нанося удар за ударом. Один пришёлся по ребрам, другой — скользнул по скуле. — Защищайся, Немченко! Или ты только языком работать умеешь? Родион молчал. Он катился по земле, чувствуя, как грязь забивалась под воротник, как липнут к лицу мокрые листья. Виктор был сверху. Он умел драться только по-мальчишески, как в детстве, когда отчим учил его «быть мужчиной». Но каждый удар был яростным. Родион мог бы остановить его. Одним заклинанием. Одним словом. Одним движением кольца, которое слегка пульсировало на пальце. Но он не хотел. Потому что это — эта грязь, эта боль, эти кулаки, которые месили его тело — было честнее, чем любые слова. Честнее, чем маски. Честнее, чем фальшивые улыбки на уроках и притворный смех в компании. Виктор ударил его в челюсть. Родион упал на спину, и мир на секунду рассыпался на осколки — звёзды, вода, лицо Виктора, искажённое ненавистью. Боль была яркой, почти сладкой. Он чувствовал, как губа лопнула, и тёплая кровь потекла по подбородку, смешиваясь со слюной и слезами. Слезами? Родион поднёс руку к лицу и посмотрел на пальцы. В темноте кровь казалась чёрной. — Ты… — выдохнул Виктор, сидя на нём верхом тяжело дыша. Его кулаки были разбиты, костяшки содраны. — Ты ненормальный. Почему ты не бьёшь в ответ? Родион посмотрел на него. Кровь из разбитой губы капала на воротник, смешиваясь с грязью и прошлогодними листьями. Где-то в груди, под рёбрами, пульсировала боль — наверное, трещина. Он не знал. И не хотел знать. — Потому что я знаю, — сказал он, — что ты не меня ненавидишь, Вить. Виктор замер. Его кадык вернулся, желваки напряглись. — Ты ненавидишь, что тебе нравится на меня смотреть, — продолжил Родион тихо. — Остановись. Лицо Виктора менялось. Злость уходила, уступая место чему-то другому. Чему-то, что Родион никогда в нём не видел. — Ты… — Виктор запнулся. Его голос дрожал. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Знаю, — сказал Родион. — Я всё знаю, Виктор. Я видел, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не вижу. Я слышал, как ты дышишь, когда мы остаёмся в комнате вдвоём. Я чувствую… Он замолчал, потому что горло перехватило. Не от боли. От чего-то другого — от того, что он запрещал себе чувствовать годами. Виктор слёз с него. Медленно, неуклюже, словно его тело вдруг перестало слушаться. Он сел на землю рядом, обхватив колени руками, и уставился в черную воду. Родион тоже сел. Бок болел. Губы саднило. Где-то внутри, глубоко, пульсировало то, что он прятал ото всех — от Дарины, от Дмитрия, от себя. — Знаешь, — сказал Виктор, его голос был чужим, тихими и почти безжизненным. — Я не сплю ночами. Родион повернул голову. — Я лежу в кровати, смотрю в потолок и прокручиваю… — Виктор сглотнул. — Как ты отбрасываешь эти свои чёртовы волосы. Как ты смеёшься, когда Дарина шутит. Как ты… как ты гладишь свое кольцо, когда задумываешься. Он замолчал. Его пальцы дрожали на коленях. — И мне хочется вырвать себе глаза, — закончил он шёпотом. — Чтобы не видеть этого больше. Никогда. Родион смотрел на него, на этого колкого, неудобного парня, который лез в драки, который ненавидел ложь больше всего на свете, но при этом врал себе каждый день. — Бедный мой, — сказал Родион, и в его голосе не было жалости. Только усталость. Только понимание. — Бедный мой страж порядка. Он медленно поднял руку. Пальцы дрожали — от холода, боли и напряжения. Он коснулся щеки Виктора. — Ты первый, — сказал Родион, проводя пальцами по скуле Виктора, — кто не полез ко мне в штаны. — Что? — хрипло переспросил Виктор. — Все, — Родион убрал руку и посмотрел на озеро. — Все, кому я нравлюсь, хотят одного. Затащить меня в постель. Потому что я тот, с кем весело, с кем можно напиться и забыться. — Он криво усмехнулся, потому что разбитая губа болела. — А ты… ты просто смотрел. И ненавидел себя за это. И меня ненавидел. Но не лез. — Потому что я не педик, — глухо сказал Виктор. — Ты трус, — попросил Родион. — Как и я.

***

Комната, которую они делили на троих — Родион, Виктор и Дмитрий, — находилась в восточной башне, на третьем этаже. В Колдовстворце не делили по факультетам, только по полу: мальчики жили с мальчиками, девочками с девочками, а уж кто на каком факультете — никого не волновало. Говорили, что так заведено ещё со времён первых волхвов, чтобы маги учились терпимости и не замыкались в своих цветах. Их комната была просторной, с тремя кроватями под балдахинами, тремя письменными столами и одним большим окном, выходящим на озеро. У каждого был свой угол — Родион украсил свой гербариями и вышивкой, Виктор — картами и засушенными крыльями ночных бабочек, Дмитрий — идеально ровными стопками книг и фамильным гербом над кроватью. Сейчас Дмитрия не было, сейчас он сбежал из комнаты. Говорил, что весеннее обострение магии мешает спать, но Родион подозревает, что дело в Дарине. Родион сидел на своей кровати и прикладывал к лицу мокрое полотенце. Губы распухла, но кровать уже не шла. Бок болел при каждом вдохе — наверное, всё-таки трещина. Надо будет завтра сходить к Ульяне Данииловне. Или не надо. Он и не с такими болячка и справлялся. Виктор стоял у окна, спиной к нему. Его плечи. Были напряжены, руки сжаты в кулаки. Он просто замер у стекла, глядя в темноту, и молчал. — Ты так и будешь стоять? — спросил Родион, отнимая полотенце от лица. — Или всё-таки сядешь? — Не хочу на тебя смотреть, — глухо ответил Виктор. — Ты и не смотри. Виктор дёрнул плечом, но с места не сдвинулся. Родион вздохнул. Он чувствовал себя старым — старым и разбитым, хотя ему было всего семнадцать. Он чувство каждую царапину, каждую трещину, каждый шрам на теле и душе. — Знаешь, почему я не пью? — спросил он. — Пьешь, — отрезал Виктор. — Я видел твою флягу. — Там чай. Виктор медленно повернулся. Его лицо было бледным, глаза — красными. Он не плакал, Родион был уверен в этом. Просто устал. Просто сломался. — Чай? — переспросил он. — Чай, — подтвердил Родион. — Я не пью. Никогда не пил. И не курил. И не… — он замолчал. — В общем, ничего такого. — Зачем тогда фляжка? — Чтобы на меня смотрели и думали, что я пьяный. Чтобы не лезли в душу. Чтобы… — Родион посмотрел на свои руки, на кольцо. — Чтобы никто не видела кто я на самом деле. Виктор подошёл ближе. Остановился в шаге от кровати. — А кто ты на самом деле? — спросил он. Родион поднял голову. Их взгляды встретились. — Я не знаю, — честно сказал Родион. — Я забыл. Давно. Он замолчал, потому что следующие слова было трудно произносить. Трудно и страшно. Но после сегодняшней драки, после того как Виктор сказала ему про бессонные ночи, врать дальше было нельзя. — Мне было пятнадцать, — начал он, глядя в сторону, в стену. — Я жил у тётки. У неё был муж. Он… Родион сглотнул. Горло сжалось, слова застряли где-то между сердцем и гортанью. — Не надо, — сказал Виктор. В его голосе появилась та же хрипотца, что была у озера. — Я знаю. Родион поднял глаза. — Откуда? — По тебе видно, — Виктор сел на край кровати. — По тому, как ты дышишь, когда кто-то подходит сзади. По тому, как ты всегда держишь спину к стене. — Он замолчал, а потом добавил тише. — И по шрамам. Я видел. Родион ощутил, как кровь отлила от лица. — Какие шрамы? — спросил он, хотя знал ответ. — На бедрах. Круглые. Маленькие. — Виктор смотрел прямо на него, не отводя глаз. — От сигарет. Родион задержал дыхание. Он слышал, как тикают часы на стене Дмитрия. — Зачем ты это делаешь? — спросил Виктор. — Зачем ты себя… — Потому что я грязный, — сказал Родион. — Потому что внутри меня — грязь. И она не отмывается. Никак. И если я пущу кого-то внутрь, я испачкаю его. — Ты не грязь, — ответил Виктор. — Ты — серебро, которое покрылось пеплом. Родион посмотрел на него. — А я умею выдувать пепел, — закончил Виктор. Он протянул руку и коснулся лица Родиона. Провёл пальцами по скуле, по свежей ссадине, по распухшей губе. Прикосновение вышло нежным, настолько нежным, что Родион не поверил. Это не вязалось с образом Виктора — колкого, злого, напряженного. Родион замер, боясь спугнуть это мгновение. Ему казалось, что, если он сейчас пошевелится или отпустит какую-нибудь привычную колкость, все рассыпется, превратиться в очередной кошмар. Но пальцы Виктора были тёплыми и реальными. Они не требовали, просто было рядом, согревая ту ледяную корку, которой Родион оброс за последние годы. — Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу за это, — прошептал Виктор, но его рука не дрогнула, теперь она полностью накрыла щеку Родиона. — За то, что ты заставляешь меня чувствовать себя живым. У меня из-за тебя вот-вот выпрыгнет сердце из груди. Родион медленно выдохнул, чувствуя, как вместе с воздухом уходит напряжение плеча. Он закрыл руку Виктора своей, переплетая пальцы. Родион поддался вперёд, сокращая последние сантиметры между ними, и прижался лбом ко лбу Виктора. — Тогда не останавливайся, — ответил Родион. — Выдувай этот пепел, пока под ним не покажется что-то, на что тебе не будет больно смотреть. Я устал прятаться, Вить. Особенно от тебя. Боль в рёбрах и губах стала общим секретом, первым настоящим связующим звеном. За окном спало чёрное озеро, и впервые за долгое время Родион почувствовал, что ему не нужно смотреть на огни Ведьминой деревни, чтобы ощутить себя частью этого мира. Мир теперь начинался здесь, на краю смятой кровати, в руках человека, который увидел его шрамы и не отвернулся.