Семь вёрст до полуночи

Родион проснулся от того, что в комнате было светло, слишком светло для семи утра. Он приподнялся на локте, щурясь. За окном, поверх ещё не просохшей земли, лежал снег. Крупные хлопья медленно падали, словно извиняясь за то, что явились так поздно. — Твою ж мать, — донёсся с кровати Виктора приглушённый голос. — Я уже убрал зимние сапоги. Родион повернул голову. Виктор лежал на животе, уткнувшись носом в подушку, только макушка с вечно спутанными волосами виднелась из-под одеяла. Он ворочался, явно борясь с желание встать и с желанием проваляться до обеда. — Снег, — сказал Родион. — Вижу, — буркнул Виктор. — В апреле. — Я в курсе. Дмитрия в комнате не было — он ушёл на заре, потому что «утренние часы наиболее продуктивны для работы с древними текстами». Родион подозревал, что на самом деле Дмитрий уходит из-за того, чтобы не сталкиваться с ними в те моменты, когда они с Виктором просыпались одновременно. Это было похоже на тактичность, ну или на трусость. Родион не мог решить на что именно. Он сел на кровати, свесив ноги. Пол был холодным. Родион натянул носки, нащупал ногой тапки и пошлёпал к окну. Снег падал ровно, без ветра. Он покрыл перила балконов, карнизы, черепичные крыши башен. Озеро почернело ещё сильнее — на его гладкой поверхности снег не задерживался, таял мгновенно, превращая воду в мутное зеркало без отражений. — Красиво, — сказал Родион негромко. Виктор что-то промычал в подушку, потом всё-таки сел, растрепанный, со следами от наволочки на щеке. Он прищурился, привыкая к белизне за окном. — Снег в апреле, — произнёс он, растирая лицо ладонями. — Плохая примета. — Какая ещё примета? — Не знаю, — Виктор зевнул, не прикрывая рта. — Но плохая. Всё, что не вовремя, — плохая примета. Родион усмехнулся. Ещё месяц назад он бы огрызнулся, но сейчас он просто смотрел на снег и чувствовал странное, щемящее спокойствие. — Может наоборот, — сказал он. — Хорошая. — С чего вдруг? — Может, всё, что не вовремя, — это шанс. Виктор посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. А потом просто пожал плечами. — Мне надо в душ, — сказал Виктор и встал. Он прошёл мимо Родиона к двери, почти задев его плечом. Родион почувствовал запах — табак, который въелся в его кожу навсегда, и что-то ещё, тёплое и живое. — Виктор, — окликнул Родион. Тот замер, не оборачиваясь. — Ничего, — сказал Родион. — Просто… завтрак через час. Не опаздывай, а то Хозяйки Очага обидятся. Виктор хмыкнул и вышел. Родион остался стоять у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Снег падал, и каждая снежинка была похожа на маленькое, белое, обжигающее-холодное «может быть».

***

После завтрака, когда столовая опустела, они оказались в коридоре третьего этажа. Вдвоём. Опять. — Я в библиотеку, — сказал Виктор. — Надо курсовую начать. Волков сказал, если до пятницы не принесу хотя бы начало, он скормит меня Чернильным духам. — Он пошутил, — ответил Родион. — С ним никогда не знаешь. Они двинулись по коридору — не рядом, а чуть наискосок, так, чтобы видеть друг друга боковым зрением, но не смотреть прямо. Это была их новая привычка: дистанция, которая то сокращалась, то увеличивалась, как гармонь, и никто не знал, кто первым нажмёт на последнюю кнопку. — А ты? — спросил Виктор, не поворачивая головы. — Что я? — Куда идёшь? Родион пожал плечами. — Никуда. У меня окно. Они остановились у лестницы, ведущей в библиотеку. Лестница была старой, каменной, с вытертыми ступенями — по ней ходили ещё студенты в длинных мантиях и кринолинах. Сейчас на ней лежал снег, нанесённый с улицы, и он не таял — в коридоре замка было почти так же холодно, как снаружи. — Ладно, — сказал Виктор. — Я пошёл. Он сделал шаг наверх, но замер. Обернулся. — Родион, — сказал он. Это был первый раз за утро. Виктор почти никогда не называл его по имени — обычно «Немченко», «красавчик» или «эй, ты». Имя звучало странно — слишком лично, слишком интимно, как прикосновение к тому, что должно быть спрятано под одеждой. — Что? — спросил Родион. Его голос сел. — Ничего, — Виктор усмехнулся. — Просто. Погода дурацкая. И он ушёл вверх по лестнице, почти бегом, оставив Родиона одного в коридоре.

***

В библиотеке Виктор не работал. Он сидел за дальним столов, в отделе древних карт и смотрел в одну точку. Курсовая лежала перед ним нераскрытой. Перо, которое он достал, чтобы писать, засохло — он так и не обмакнул его в чернила. Снег за окном все падал. Он думал о той ночи на мосту. О том, как они сидели рядом. О том, как огромный облезлый кот, Баюн, сидел с ними и мурчал. «Ты мне нравишься», — сказал он тогда. Сказал и испугался собственных слов так, что внутри всё перевернулось. А Родион не убежал. Не засмеялся. Не сказал «это пройдет». Просто сидел рядом и молчал. Но с той ночи ничего не изменилось. Они всё так же ходили по коридорам, избегая смотреть друг на друга. Всё так же перекидывались колкостями за завтраком. Всё так же делали вид, что ничего не случилось. Виктор провёл рукой по лицу. — Тяжело, да? Он поднял голову. В дверях отдела древних карт стоял Баюн — не кот, а старик. Худой, сутулый, в длинном полосатом халате, подпоясанном верёвкой. Седая борода клинышком, лысина, прикрытая остатками волос и глаза — те самые, ярко желтые с вертикальными зрачками. Он держал в руке дымящуюся кружку и выглядел так, будто только что проснулся, что, вероятно, было правдой. — Чего тебе? — спросил Виктор. Баюн подошёл, кряхтя, уселся на край стола. Кружку поставил рядом. — Не спишь по ночам, — сказал он. — Жуешь фильтры, пытаешься бросить курить. Смотришь на него на завтраке так, что даже Хозяйки Очага заметили. — Они заметили? — Виктор почувствовал, как кровь отливает от лица. — Они всё замечают, — Баюн отхлебнул из кружки. — Вопрос не в них. Вопрос в тебе. Чего ты ждешь? — Не знаю, — честно ответил Виктор. — Знаешь, — Баюн поставил кружку, достал из кармана халата кисет и начал скручивать самокрутку. Пальцы у него были жёлтыми от табака, ногти — обкусанными. — Ты ждешь, что всё решится само. Что он подойдёт первым. Что какая-то сила с небес спустится и прижмёт вас лбами, как двух баранов. Не решится. Не спустится. — Откуда ты… — начал Виктор. — Я старый, — перебил Баюн, чиркая спичкой. — Я видел, как влюблялись, страдали и умирали маги на протяжении тысячи лет. Знаешь, что я вынес из этого? Виктор молчал. — Что люди — дураки, — сказал Баюн, затягиваясь. Дым был горьким, пахло полынью. — Самые умные из них — дураки. Особенно в том, что касается… этого. Страха. Стыда. Ожидания правильного момента. Но правильного момента не существует. Есть только сейчас. Или никогда. Он подошёл к окну, постоял, глядя на снег. — Снег идет, — сказал он. — Апрельский снег. Он растает к вечеру. Если не воспользоваться моментом, его не будет. Вообще. Виктор смотрел на его сутулую спину, на полосы халата, который был ему велик. — Ты предлагаешь мне… — он не договорил. — Я ничего не предлагаю, — ответил Баюн, не оборачиваясь. — Я просто стою здесь. И курю. А ты уж сам решай. Он выпустил клубок дыма в открытое окно, и снежинки закружились в нём, исчезая. Виктор встал. Курсовая так и осталась лежать на столе. Перо высохло окончательно. Он вышел из библиотеки, не зная, куда идёт.

***

Родион стоял на том же месте, где они сидели ночью — на краю каменной полосы, нависшей над пропастью. Снег падал ему на плечи, на волосы, на ресницы, и он не стряхивал его. Ему нравилось чувствовать холод. Холод отрезвлял. Холод помогал не думать о том, о чём думать было страшно. Он услышал шаги за спиной. — Я знал, что ты здесь, — сказал Виктор. — Я знал, что ты придёшь, — ответил Родион, не оборачиваясь. Виктор подошёл, остановился рядом. Засунул руки в карманы пальто. Плечи напряжены. Снег падал между ними. Крупный, мокрый, он таял на куртке Родиона, оставляя тёмные пятна. — Знаешь, — сказал Виктор, глядя на озеро, — я никогда ни с кем… В общем, у меня никого не было. Вообще. Он сказал это так, как говорят «у меня рак» — с тупой, безнадёжной прямотой, когда уже нечего терять. Родион повернул голову. Вид у Виктора был злой и испуганный одновременно. Губы сжаты. Брови сдвинуты. Только глаза бегали, не находя места. — У меня тоже, — сказал Родион. — Врёшь, — Виктор усмехнулся. — Ты же… со всеми… — Я флиртую, — сказал Родион. Он помолчал. Снег таял на губах. — Но это не значит, что я хоть раз… по-настоящему. До тебя. Слова повисли. Виктор замер. Его кадык дёрнулся. Раз, другой. — Слушай, — сказал он и замолчал. Сглотнул. — Я не умею. Вообще. Я не знаю, как это делается. Не знаю, куда девать руки. И если ты сейчас засмеёшься, я… — Не засмеюсь, — перебил Родион. Они стояли лицом друг к другу. Очень близко. Родион видел трещинку в уголке его губ, туда попадал снег и таял, оставляя влажный след. — Можно я просто… — начал Виктор и не закончил. Он поддался вперед. Неловко. Слишком резко. Их носы стукнулись, и Виктор дёрнулся. Выругался сквозь зубы. — Чёрт. — Не так, — сказал Родион. — Голову наклони. — Куда? — В другую сторону. Виктор попробовал снова. Теперь их губы встретились, но только вскользь, потому что Родион не рассчитал, и получилось не в губы, а в уголок рта, почти в щёку. Это было не то, чего они ждали. Это было хуже, чем в кино. И лучше. Они отстранились. Посмотрели друг на друга. — Ещё, — сказал Виктор. Он взял Родиона за воротник куртки. Сжал ткань в кулак. Костяшки побелели. И в третий раз потянулся. Теперь получилось. Родион повернул голову и их губы сошлись — плотно, почти больно. У Виктора губы были сухие, шершавые. Он не знал, что делать, просто прижимался ими, дышал в рот Родиону шумно, прерывисто, и пах табаком и снегом. Родион положил ладонь ему на затылок. Пальцы утонули в спутанных волосах. Он не тянул, не нажимал, просто держал, чувствуя, как под ладонь напряжены мышцы шеи, как Виктор замер, боясь сделать лишнее движение. Потом Виктор приоткрыл рот — случайно или нарочно, Родион не понял. Их языки встретились. Вышло влажно, неумело, почти по-детски. Виктор издал тихий звук — не то стон, не то просто выдохнул воздух — и отдёрнулся. — Тьфу, — сказал он, вытерев губы тыльной стороной ладони. — Это что вообще было? — Поцелуй, — сказал Родион. — Дурацкий. — Ага. Они стояли, тяжело дыша. Снег падал на плечи, на головы. — Давай ещё раз, — предложил Виктор. — Зачем? — Чтобы не по-дурацки. Родион усмехнулся. Потом сам шагнул вперед. Теперь он взял лицо Виктора в ладони — холодными пальцами, осторожно, как будто то мог разбиться. Провёл большими пальцами по скулам, по напряжённым желвакам. — Расслабься, — сказал он. — Не умею. — Сейчас научишься. Родион поцеловал его медленно. Не нажимая, не торопясь. Позволяя Виктора почувствовать, как это — когда тебя целуют. Язык не лез. Руки не распускал. Просто губы, просто тепло, просто тишина, в которой не надо ничего говорить. Виктор выдохнул в его рот, шумно, как после долгой задержки дыхания под водой. Его руки, до того висевшие, поднялись. Одна легла на поясницу Родиона, другая — на плечо. Когда они отстранились, Виктор выглядел ошарашенным. — Так можно? — спросил он. — Можно, — сказал Родион. — А если кто увидит? — Пусть видят. — И что тогда? — Тогда они увидят, как два парня стоят на мосту и целуются под снегом. — Родион пожал плечами. — Не конец света. — Для кого-то конец, — буркнул Виктор. — Для кого-то, — Родион убрал руку с его затылка, но остался так же близко. — Но не для нас. Виктор посмотрел на него долгим взглядом. Потом сплюнул вниз, в пропасть — привычный жест, от которого Родион внутренне поморщился, но ничего не сказал. — Ладно, — сказал Виктор. — Чёрт с ним. Ещё раз. — Ты уже три раза сказал «ещё раз». — И что? — Ничего, — Родион наклонился. — Я не против. В четвёртый раз получилось само собой. Без слов, без команд. Они просто потянулись друг к другу, будто между ними была верёвка, которую кто-то натянул и отпустил. Поцелуй был коротким — секунда, две. И всё ещё неловким. И прекрасным. Снег всё падал.