Семь вёрст до полуночи

Остров спал. Камии остывали. Магия, взбудораженная весенним равноденствием, сворачивалась в клубок и ждала рассвета. В чёрной глади озера отражались звёзды. Луна только народилось, тонкий серп висел низко над западным берегом. Было тихо. Даже старые ивы не шелестели. Но тишина была обманчивой. Под покровом сна жило то, что никогда не спит полностью. Обсерватория. 00:17 Круглая башня, венчавшая восточное крыло замка, была единственным место в Колдовстворце, где Дмитрий чувствовал себя не гостем, а хозяином. Он вошёл бесшумно — привычка, выработанная годами жизни среди вечно подслушивающих портретов и болтливых духов. На нём была длинная льняная рубаха и брюки, заправленные в мягкие домашние туфли. Никто не должен был видеть наследника рода Авериных в таком виде — небрежного, неподготовленного, с непривычно мягкими линиями плеч. Но здесь никого не было. Только телескоп, древний, бронзовый, с потускневшими линзами. Только звёзды. И запах озона, который сочился из магических потоков, пульсирующих под замком. Дмитрий подошёл к окуляру, не глядя настроил фокус — пальцы помнили движения с десяти лет — и замер. Созвездие Колеса. Оно висело прямо над озером, чуть смещенное к северу, и ни один астроном за пределами острова не смог бы его разглядеть. Колесо было магическим артефактом неба, проекцией чего-то, что лежало глубоко под землёй, куда даже Хранитель спускался с замиранием сердца. Восемь звёзд, соединённых невидимыми нитями, образовывали круг с точкой в центре — как велосипедная спица, застывшая в вечном движении. Оно не менялось. Никогда. В то время как другие созвездия ползли по небосводу, Колесо висело мёртвым грузом, напоминая о том, что в этом мире есть законы, которые не подчиняются физике. Дмитрий смотрел на него уже десять минут, не двигаясь, почти не дыша. — Ну и что ты там высматриваешь? Дмитрий не вздрогнул. Он знал, что этот голос мог принадлежать только старому философу, домашнему коту, устроившемуся на тёплом боку печи. Баюн сидел на оправе телескопа. В темноте обсерватории он казался сгустком тени, принявшем удобную форму. — Будущее? — предположил Баюн. — Или прошлое? Или то, что не случится никогда? Дмитрий молчал. — Ты смотрел на Колесо три вечера подряд, — Баюн зевнул. — Раньше ты считал астрономию бесполезной. Говорил, что звёзды врут чаще, чем люди. Что изменилось, Аверин? Дмитрий отстранился от окуляра. Прямой, холодный, застывший. Только пальцы, стиснувшие край бронзовой трубы, выдавали напряжение. — Ничего, — ответил он. — Мне не спится. Я пришёл сюда, потому что здесь тихо. — В твоей комнате тоже тихо. И теплее. И пахнет твоими книгами, а не железом и пылью. — Баюн спрыгнул с телескопа, мягко приземлившись на каменный пол, и потёрся о ногу Дмитрия. Шерсть была горячей, почти обжигающей. — Ты врешь себе, мальчик. Это вредно. Особенно когда твоё сердце сдаёт экзамены, о которых ты даже не подозревал. Дмитрий опустил взгляд. Кот смотрел на него снизу вверх. — Я не знаю, что делать, — слова вырвались помимо воли. Дмитрий почувствовал, как горло сжалось — от усталости, от бессонницы, от того, что даже здесь он не мог спрятаться от собственных мыслей. — Я думал, что контроль — это всё. Что если я буду контролировать каждое слово, каждый взгляд, я не причиню никому вреда. А теперь… — Теперь ты понял, что контроль и чувства — не враги. Они просто плохо знакомы. — Баюн переступил лапами, устраиваясь на старом анальном мешке, который кто-то забыл в углу. — Ты принес Дарине цветок папоротника. Ты даже не представляешь, какой это серьезный шаг для парня, который боится прикосновений. — Я не боюсь прикосновений, — машинально возразил Дмитрий. — Боишься. — Баюн прикрыл глаза. — Ты боишься, что, если ты коснешься её, она почувствует ту простоту, которую ты носишь внутри. Ту, которую оставила твоя семья. Ту, которую ты сам в себе вырастил. Дмитрий промолчал. Он снова повернулся к телескопу, но не приник к окуляру, а просто положил ладонь на холодный металл. Кольцо на пальце тускло блеснули в свете звёзд. — Она сказала, что я не умею любить, — произнёс он глухо. — Это правда. — Любить — это не ремесло, Аверин. — Голос Баюна вдруг стал серьёзным, лишенным привычной лени. — Нельзя выучить любовь по учебнику. Нельзя вызубрить. Ты учишься ей каждый раз, когда выбираешь не долг, а сердце. Каждый раз, когда идёшь на болото за цветком. Каждый раз, когда не спишь ночами, глядя на звёзды, которые никогда не меняются. Баюн замолчал. Его мурлыканье стало глубже, оно наполнило обсерваторию, как тёплая воды наполняет кувшин. Дмитрий почувствовал, как напряжение в плечах медленно опускает, как мышцы расслабляются, а мысли перестают метаться, как звери в клетке. — Она не ушла, — сказал он тихо. — В башне. Я сказал ей всё… всю правду. А она не ушла. — Потому что Дарина видит то, что ты прячешь. — Баюн снова зевнул, сворачивая клубком. — Она видит не пустоту. Она видит тишину. А тишина — это не отсутствие звук. Это место, где начинается настоящая музыка. Дмитрий ещё долго стоял у окна, глядя на Колесо и на чёрную воду внизу. Он думал о Дарине — о её волосах цвета зимней вишни, о родинку над левым ухом, о том, как она улыбалась ему в башне. Впервые за много лет он не пытался подавить эту мысль или спрашивать её за слоями холода.

***

Башня Семерых. Мост. 01:43 Родион проснулся от собственного крика. Такого, который вырывается из горла, когда во сне горло перекрыто невидимой рукой, а лёгкие не слушаются. Он резко сел на кровати, хватая ртом прохладный ночной воздух, и мгновение не понимал, где находится. Темный балдахин. Пятна лунного света на полу. Тиканье часов Дмитрия на стене. И кровать Виктора — пустая, с откинутым одеялом, как будто хозяин встал давно и не собирался возвращаться. Родион провёл дрожащей рукой по лицу. Лоб был мокрым, волосы сбились на висках. Сон ускользал, оставляя тошнотворный след. Который всегда оставляя после кошмаров о том лете. О теткином муже. О руках, который пахло табаком и дешёвым одеколоном. О том, как он потом стоял под душем, сдирая с себя кожу, но грязь не отмывалась. Фляга на тумбочке была холодной — чай давно остыл. Родион взял её, сделал глоток, поморщился и поставил обратно. Потом встал, натянул брюки поверх пижамы, в которой спал и вышла в коридор. Ноги сами понесли его к Башне Семерых. Коридоры Колдовстворца ночью было другими. Днём они казались величественными, с высокими сводами и старыми гобеленами, на которых были вытканы сцены охоты и битв. Ночью же тени сгущались гобелены шевелились и за каждым поворотом чудилось присутствие. Родион не боялся. Он привык к школе, как привыкают к собственному телу — со всеми шрамами и родимыми пятнами. Здесь он знал каждый камень, каждую скрипучую половицу, каждый портрет, который любил пошептаться по случайными прохожими. Мост к Башне Семерых был узким, без перил — просто каменная полоса, перекинутая над пропастью, где век назад, говорят, казнили предателей. Сейчас там росла крапива и пахло плесенью. Виктор сидел на самом краю моста, свесив ноги в темноту, где даже звездный свет не проникал до конца. Он был в одном пальто, накинутом поверх пижамы. В зубах — сигарета. Не зажжённая, он просто жевал фильтр, погруженный в свои мысли. Родион остановился в паре шагов. С секунду они молчали. Тишина была густой. Слышалось дыхание озера внизу, скрип ивы где-то за стенами, далёкий плач водяного, который всегда тосковала по весне. — Не спится? — спросил Родион тихо. Виктор не обернулся. — Мне никогда не спится, — ответил он. — Я думал, что, если перестану дымить, станет легче. Не стало. — А как стало? — Родион сделал шаг вперёд и сел рядом. Виктор выплюнул разжеванный фильтр в темноту и долго смотрел, как он падает, исчезая в чёрной пустоте. — Я думаю, — сказал он медленно, — о том, что ты сказал тогда. У озера. — Я много чего сказал. — Ты сказал, что я трус. Как и ты. — Виктор наконец повернул голову. — Я не спал потом три ночи. Думал. Злился. А потом понял, что ты всегда был прав. Родион молчал. — Я трус, — повторил Виктор. — Потому что я видел твои шрамы. Я видел, как ты просыпаешься с криком, когда тебе снятся кошмары. Я видел, как ты смотришь на мужчин-преподавателей, когда они подходят сзади. И я ничего не делал. Я только злился. Травил. Лепил из себя того, кем не являюсь. — Он замолчал. Сглотнул, из-за чего кадык нервно дёрнулся. — А ещё я трус, потому что не могу сказать то, что должен. — Не говори, — тихо произнёс Родион. — Я должен. — Виктор отвернулся, вцепившись пальцами в колени. Костяшки побелели. — Ты… ты мне нравишься, Немченко. Не так, как нравятся друзья. Не так, как нравится Дарина. И не только в постельном смысле, хотя и в нём тоже, — Он усмехнулся, горько, с каким-то надрывом. — Ты мне нравишься так, что я хочу выть от этого. Потому что я не должен. Потому что это грех. Потому что я сам себе говорил, что это пройдет. А оно не проходит. Родион слушал. В груди всё сжалось. Он смотрел на Виктора — на его напряжённые плечи, руки, сжимающие колени с такой силой, что, казалось, вот-вот треснут кости. — Знаешь, что самое страшное? — спросил Родион. Виктор покачал головой. — Самое страшное — не то, что ты чувствуешь. — Родион провёл рукой по лицу, убирая со лба длинные черные пряди. — Самое страшное — что ты готов убить в себе это чувство, лишь бы не чувствовать боли. Он посмотрел на звёзды. Колесо висело прямо над ними, холодное, древнее, равнодушное. — Я тоже не знаю, что делать, — сказал он. — Я притворяюсь весёлым, пью чай из фляжки и делаю вид, что мне всё равно. Но мне не всё равно, Виктор. Мне никогда не было всё равно. Виктор медленно выдохнул. — Что мы делаем? — спросил он шёпотом. — Не знаю. — Родион повернулся к нему. — Может, просто будем рядом. Не надо ничего решать сегодня. И завтра не надо. Просто… будем. — Просто будем, — повторил Виктор. Они сидели на краю моста, плечо к плечу, глядя в чёрную воду, на которой дрожали звёзды. Никто из них не знал, что будет дальше. Никто из не был готов сделать следующий шаг. Но впервые за долгое время они не боялись тишины. Сзади тихо звякнул камень — кто-то мягко спрыгнул с парапета. Родион обернулся. Баюн сидел на мосту, в трёх шагах от них, и смотрел, чуть склонив голову на бок. — Не замёрзли? — спросил кот. — Привыкли, — ответил Родион. Баюн подошёл ближе. Сначала потерся о Родиона, потом о Виктора. Шерсть была горячей, несмотря на ночной холод. — Сны нынче тяжёлые, — сказал Баюн, усаживаясь между ними и начиная вылизывать лапу. — Озеро ворочается. Весна — время пробуждения. Не только для цветов. — Ты поэтому здесь? — спросил Виктор. — Присматриваешь? — Присматриваю, — подтвердил Баюн. — Это моя работа. Кто же ещё следит, чтобы вы, дурни, не перевешались с этого моста в одних штанах? Виктор хмыкнул, почти благодарно. Родион протянул руку и почесал кота за ухом. Баюн замурлыкал. Низко, глубоко, так, что вибрация пошла по камням, по воде, по воздуху. И вдруг кошмары отступили. Боль в груди притупилась. В голосе стало чисто и пусть, как в только что выбеленной комнате. — Хорошо, когда все спят, — сказал Баюн негромко. Он поднял голову и посмотрел на Колесо, на луну серп, на Чёрное озеро. — Тихо.