Поцелуй до выхода на сцену.

      Лос-Анджелес дышал особым, густым воздухом — смесью выхлопных газов, нагретого асфальта, цветущей жакаранды и далекого, соленого дыхания океана. Над городом, в предзакатном мареве, уже зажигались первые неоновые огни, но здесь, на гигантской парковке концертной арены царил сумеречный, тревожный и беспокойно-предвкушающий час. Воздух вибрировал от низкого гула десятков тысяч голосов, сливавшихся в единый, нетерпеливый рокот — словно в звук голодного зверя, ожидающего кормления. Кажется, именно так звучал оглушительный и неумолимый успех.       В самой арене, в лабиринте бетонных коридоров, где запах пыли и металла смешивался с ароматом горячих дешёвых лампочек, грима и дешевого пива, пролитого за кулисами. Здесь, в маленькой гримерке с потрескавшейся краской на стенах, пахло не только погрешностями давнишнего ремонта, но и персональным страхом Виктора.       Он стоял, завороженный, глядя на вешалку, где висел его костюм. Это не его одежда, а точно маскарад! Джинсы-клеш, усыпанные черными пайетками, которые ловили каждый лучик света, будто чешуя ночной рыбы, а вышитые на них серебристые звёзды только сильнее отражали падающие лучики. И короткое, дерзкое, нечто отдаленно похожее на рубашку из черной ткани с такими же пайетками, да настолько открытое, что его руки, привыкшие к скромным кофтам с длинным рукавом, казались голыми, уязвимыми и чужими. Это был костюм для сцены, для персонажа, для кого-то другого, но точно не для иммигрантского сына из незатейливой семьи, чей английский все еще ломался на сложных словах, а душа съеживалась при слишком пристальном взгляде незнакомца, несмотря на внешнее спокойствие.       Сделав глубокий вдох, пахнущий пылью и краской, Виктор робко шагнул за ширму, удерживая в руках незнакомые одеяния. Ткань непривычно и почти гулко зашуршала, пока пайетки холодно цеплялись за кожу.       Провозившись некоторое время с застёжкой и пытаясь непривычно низкую посадку натянуть хоть чуть повыше, Теодоридис на негнущихся ногах выполз из-за ширмы и почти сразу замер перед длинным, покрытым трещинами и неизвестного происхождения пятнами, зеркалом. Отражение было сюрреалистичным: собственное лицо — некогда смуглое, с темными, уж слишком серьезными глазами — венчало это буйство блеска и кожи. Брюнет медленно снял очки в тонкой металлической оправе, и мир расплылся, стал мягче, однако отражение не стало своим: оно стало еще более загадочным, размытым краем чего-то дикого и неприрученного.       Он выглядел привычно собранно и вовсе не так расслабленно как должен был, к примеру, после пары стаканов лёгкого алкоголя. Виктор все ещё ощутимо напряжен. Однако раз это внешнее напряжение лица он сумеет стереть только перед непосредственным выходом на сцену, то быть может получится хотя бы спародировать внешнюю видимость?       Тут же тот снял с рук мешающиеся браслеты, звонко бренькнув ими по столу, после вплетаясь в распущенные волосы руками и чуть путая их: Виктор видел такой жест со стороны Макса, а потому почему бы не последовать его примеру? Теодоридис не хотел получить такую же растрёпанную шевелюру, как та была у Кроу, но что-то похожее он в состоянии сделать.       — «Κύριε, Ελέησον,» (Господи, Помилуй,) — прошептал тот про себя, поворачиваясь, ловя себя на движении, которое казалось одновременно нелепым и… соблазнительным?       Да, пожалуй так. Именно это и случилось с появлением в его жизни блондина, кой не упустил бы ни единого момента лишний раз намекнуть Виктору на то, что следует бы оголить лишний участок кожи. Его гардероб незаметно для самого себя стал наполняться все более и более разноперой одеждой, а в желании увидеть как горят глаза возлюбленного при виде Теодоридиса в очередной откровенной одежде — стало обыденностью ставить превыше собственного комфорта. Да и будь Виктор честен сам с собой: нравилось смотреть на обнаженную загорелую кожу сквозь «непонятные прорехи», а получать горячие поцелуи сильнее укусов раскаленного солнца — быстро стало привычной отдушиной, без коей не хотелось начинать свой день.       За рассматриванием себя Теодоридис и не заметил как дверь с грохотом распахнулась, впустив в комнату словно не человека, а буйный вихрь.       Сначала в помещение вошёл стойкий, знакомый ещё с первого курса, запах пота и чего-то амбрового. Неужели он купил новый одеколон?       Вниманию предстал самый яркий и безбашенный сгусток цвета и стильного марева, кой Виктор наблюдал практически каждый день. На нем был красный костюм, с яркой вышивкой, кажется, нарциссов? Любимые цветы блондина, если брюнет верно припоминал. Расстегнутый до пояса верх, обнажающий гладкую, чуть загорелую грудь, усыпанную золотистыми цепями. Однако не изменяя себе: ярче всех блестела давно излюбленная им подвеска с рогами знака зодиака солиста, кою Теодоридис помнил ещё со времён колледжа. Сожжённые волосы, пшенично-желтые и вздыбленные: были своеобразным монументом лака с блёстками и непослушания. Боже, неужели Адам заставил его сделать на своем гнезде что-то приличное? Хотя, пожалуй от приличного тут только вариация не смотреть на Макса.       — Виктор, ну ты долго будешь яйца... — начал казалось тот, и слова застряли. Кроу так и остановился в дверном проёме, оставляя сзади себя пространство, тем самым давая любому проходящему мимо человеку глянуть на картину в виде неловко стоящего посередине комнаты Виктора.       Зелёные, ярко-подведенные глаза заметно расширились: началось взаимное разглядывание друг друга взглядом. Медленно, с ног до головы, он оглядел Виктора, застрявшего в позе самоанализа, и в его взгляде не было ни насмешки, ни оценки, а только чистый, немой, почти животный восторг.       Теодоридис же также не отказывал себе в зрелище, ведь на собственное удивление тот не видел Макса практически все время подготовки к концерту, с мига, когда те разбежались из фургончика Гэри по своим местам.       Виктор почувствовал, как по его обнаженной груди пробежали мурашки, он попытался чуть улыбнуться, но получилась кривая и больше неловкая гримаса.       — Ну как? — голос его звучал хрипло, чуть выше обычного. — Я выгляжу странно, да?       Ох уж этот взгляд малахитовых глаз: недовольство вперемешку с восторгом вспыхнуло где-то на дне. У Теодоридиса каждый раз что-то внутри задыхалось и переворачивалась вверх тормашками от одного лишь неровного прищура в свою сторону.       Виктор и не обратил внимания на то, как дверь позади солиста с характерным щелчком захлопнулась.       — Каждый раз, когда ты так говоришь я хочу тебе что-нибудь сломать. — Он в последний раз оглядел того и зашуршав блестящей тканью да широкими каблуками, шагнул вперед, и пространство гримерки сжалось по ощущениям до размеров чертовых шкафчиков в их университете, где Виктор часто получал угрозы в стиле: «еще одно твое косо пизданутое слово, и отправишься обратно на родину!».       Последнее чего сейчас хотелось, так это вспоминать про университетские будни, когда он стоит в гримёрной самой большой сцены почти во всей стране с любимым человеком на расстоянии вытянутой руки. Движения Кроу были плавными, но и хищными, словно вот-вот и набросится. Однако будет огромной ложью если Виктор попытается возразить и сказать хотя бы мысленно о том, что не чувствует того же! Тот подошел вплотную, да так, что почувствовал жар, исходящий от тела, запах дорогих духов и пота. Судя по всему, его парня знатно так заставили побегать за кулисами. Пальцы Макса легли на чужую обнаженную кожу у ключицы, под черным краем расписной рубашки, и Виктор вздрогнул.       А потом не было больше слов. Макс чуть привстал, и его губы, мягкие и уверенные, нашли губы Виктора, четко попадая в цель. Очередное заявление своих прав, на которые Теодоридис был с рукой на сердце согласен. Поцелуй был глубоким, властным, с привкусом бальзама для губ и дикой сладости запретного. Виктор ответил ему сдавленным стоном, его руки, такие неуверенные минуту назад, сами потянулись к белому бархату и, насколько возможно осторожно впились в него, пытаясь найти опору в этом головокружительном падении.       Макс также не отказывал себе в удовольствии: излюбленная привычка цепляться руками за темные пряди Виктора. Сказать честно, кого как не брюнета воротило от движений уверенных рук на себе?       — Нам… скоро выходить, — промычал Виктор, когда их губы на секунду разъединились, слова были смазаны и лишены всякой убедительности, а значит надежды на то, что его услышат было крайне мало.       Макс опустился на линию челюсти брюнета, после и на шею, а рука, скользнув под кофту, принялась бесстыдно шарить по горячей коже, ища путь под натянутую ткань штанов. Виктор откинул голову назад, глаза его были закрыты, а мир сузился до прикосновений, до запаха, до гула арены где-то за закрытыми дверьми, который теперь бился в такт пульсирующей крови.       — Ммм... — промычал Кроу скорее себе что-то под нос, чем пытаясь сделать вид заинтересованности в чужом беспокойном лепете.       Затем, одним стремительным, сильным движением, солист подхватил того и усадил на краешек стола, заваленного тюбиками грима, рассыпанными блестками и париками. Виктора чуть ли не до дрожи в голосе сводили с ума сильные руки Кроу на любой части своего тела. Баночки звякнули, что-то упало на пол, однако никого из двоих это не побеспокоило.       Теодоридис едва успел опереться руками о край стола, как пальцы Кроу нашли молнию на штанах спрятанных в черных пайетках. Холодок металла скользнул по горячей коже живота, а блондин резко сполз книзу.       До Виктора слишком быстро дошло то, чего хотели эти хитрые и ненасытные глаза ниже, а потому тот тут же быстро выпустил из лёгких воздух, а чуть раздвинутые ноги попытался свести.       — Нам скоро выходить на сцену, Макс, ну же, — свисающие с рукавов серебристые цепочки чуть зацепились за чужую густую шевелюру, пока другой рукой Теодоридис пытался чуть оттолкнуть груду мышц ниже.       — Не, — безмятежно, почти не реагируя и вовсе, пробормотал Макс в ответ, завороженно смотря на чужой вставший член под брюками. Тот не отказал себе в возможности лишний раз поиграться и провел рукой: очередное убеждение в собственной неотразимости, вызванное слишком уж бурной реакцией сверху, — Кому надо – подождут. А я ждать не собираюсь.       Виктор на это хотел было ещё раз возмутиться, да задохнулся в очередной попытке вызволить слова из груди.       Цветное безумие перед ним ловко осело на колени, предвигая к себе ничего не понимающего брюнета ещё ближе к себе за бедра. Холодное осознание обожгло того быстрее, чем чужие руки нащупали край трусов.       — Нет! Мы не можем! — Виктор резво опустил собственные руки на чужие, пытаясь снять с себя фантомное ощущение тепла на половом органе.       Различие в собственных ценностях и предпочтениях в целом было на уровне неба и земли. Множество мнимых установок и принципов, навязанных ещё со времён жизни в Греции, Виктор не смог таки до конца отпустить. Что до Макса? Будучи воспитанником свободолюбивой Америки и развязным хулиганом, для него не составляло никакой проблемы быстро перепихнуться за углом и пойти дальше как ни в чем не бывало. Однако с Виктором никогда так не выходило.       — Ты чё хочешь на сцену выйти со стояком? — Макс подобно ласковому питомцу уложил кудрявую голову на укрытое в колючие брюки бедро, — Оказывается принцесса ещё много своих фетишей умалчивала, м?       Раздавшийся на эти слова толчок в чужое плечо только позабавил Кроу, а вырвавшийся из него смешок это только подтвердил: «как ребенок руками толкается». Теодоридис же не смог воспротивиться чужой хитрой улыбочке и без лишних слов уместил грубую ладонь в чужие волосы, взъерошивая и нарушая итак идеальный беспорядок прически. Было что-то в этом жесте, что-то почти молящее.       И Кроу это считал практически сразу. Разумеется, хотелось бы ещё немного подразнить своего парня горячими колкостями и своей дерзостью, однако даже солист понимал, что ревущая за дверьми толпа уже жаждала их появления.       Под аккомпанемент лёгкой мелодии для ожидания выхода артистов, слышащейся буквально через одну стену, щёлкнула недавно застегнутая бляшка ремня, а после окончательно звенькнула молния ширинки.       Виктор вздрогнул всем телом, спина выгнулась, а голова откинулась назад. За стеной взорвался новый рёв — шоу начиналось по-настоящему. Там был свет, тысячи людей, музыка, ждущая их и фанаты, кои не имели и малейшей мысли касательно того что же происходит в гримёрной.       Ощущая в своих волосах чужую руку, да слыша сдавленные, на собственное разочарование, стоны Кроу воспринял чужую скованность как очередной потуг к большим действиям. Тот прижимается настолько близко, насколько это возможно, словно делясь своим пламенем в крови с брюнетом, пока широко проводит языком по чужому члену. Смакует каждую каплю чужих вздохов, да тихих мычаний, изредка поднимая глаза и одним лишь взглядом говоря что-то в роде: «Да, Виктор, смотри только на меня».       Хотелось бы заставить того стонать куда громче, как то бывает дома, но словно это могло бы вызвать слишком много вопросов, а застань кто-то секс-символа Макса Кроу на коленях перед нелюдимым ударником Виктором Теодоридисом — СМИ тут же взорвутся.       Хотя, а кто имеет какие-то полномочия запрещать Максу делать то, что ему хочется? Именно поэтому сейчас где-то на самом видном месте у брюнета сияют наливные яркие засосы, которые определенно выделят потом в какой-нибудь статье.       С этими мыслями Кроу самостоятельно насаживается глубже, после ощущая как рука в собственных волосах стала сжимать сильнее, а стоны становятся только громче.       Кажется, что с каждым рваным толчком Теодоридис расслабляется только сильнее, чего не скажешь по дрожащим бёдрам брюнета. Удивительное дело: даже после 12-ти часовых смен на работе тот не дрожал от переутомления. Что же с людьми делает удовольствие?       Макс активно двигает языком, да ускоряет темп, параллельно следя за реакцией Виктора, который становится чуть увереннее в своих действиях и начинает уже сам задавать необходимый темп. Кроу подстраивается весьма быстро. Он бы соврал, скажи что не рад инициативе, не приносящей ему вреда.       — Макс.. я больше не могу, — Теодоридис уже полностью опирается спиной о зеркало, прерываясь на рваные вздохи да стоны между словами.       Солисту повторять два раза не нужно: в предвкушении особенно громких стонов, тот загорается ещё сильнее. Движения становятся не только быстрее, но и тщательнее: уделяет внимание каждому сантиметру, каждой венке, да втягивает впалые щеки для пущего удовольствия.       Никогда ранее Кроу не понимал ощущения стоять перед любимым человеком на коленях, однако сейчас это определенно было своего рода отдушиной не только для солиста, но и для раскрасневшегося гитариста.       Виктор громко для самого себя вскрикивает и рефлекторно пытается отодвинуть чужую голову от органа, но как бы не так:       Блондин недовольно мычит, почти порыкивает, посылая доводящие до пика вибрации напрямую по члену зажатому меж мягкой щекой и языком.       Виктору хватило менее пары секунд для того чтобы не сдержать громкого стона и слишком уж сильно сжать чужую шевелюру в кулаке. Господи, что только что произошло?       Теодоридис с характерным шумом откинулся назад, с неприятным скрежетом сполз чуть вниз. Полуприкрытые карие глаза лениво скользили по чужой фигуре, коя копошилась где-то внизу.       — Господи... — Теодоридис проводит ладонью где-то под собственной челкой, собирая капли пота вперемешку с остатками белого тона и пудры.       Удивительная способность Кроу после полового акта очень быстро вновь приходить в себя от недавно накатившего удовольствия. Обычно после этого он частенько старался как можно скорее выбраться из кровати и либо шел к открытому окну или же просто садился на край. Странная особенность, которую Виктор быстро подметил и потому старался не выпускать Макса из теплой постели ещё какое-то время после недавних утех.       Однако в этот раз блондинистую голову посетила иная и ещё более горячая идея того, как можно было бы поизмываться над итак вымотанным Виктором.       — Я хочу чтобы ты пошел на сцену так, — в ту же секунду разнеженного Теодоридиса настиг Кроу, кой в то же мгновение отодвинул ткань черной рубашки в сторону, и освободив место, оставил пару ярких засосов около груди и шеи.       Виктор, уже постепенно превращающийся в одну большую лужицу не мог более сопротивляться, оставляя себя под руководство сильных рук своего парня.       Отлипнув спустя парочку сладостных мгновений, Кроу довольно облизнулся, глядя на растрепанного сильнее самого себя Виктора.       Было приятно смотреть друг на друга и наблюдать такие перемены в поведении и внешнем виде. Казалось, что сейчас ни один грим не скроет покрасневшие щеки Теодоридиса, о чем тот очень переживал в отличие от Кроу. Макс довольно облизнулся, оглядев свою работу в виде запыхавшегося гитариста. Интересно, справится ли он с гитарой после такого?       — Тебе идёт быть затраханным, — довольно хмыкает Кроу, проводя рукой по взъерошенным волосам. Принимает решение: не сильно рушить населенный Теодоридисом беспорядок на голове, дабы показать зрителям после чего же именно Кроу явился на сцену, — Продолжим после?       Макс элегантно качнулся, от чего цепочки на шее звонко забренчали.       — Иди ты, ξεγελάσουν (придурок), — Виктор с неохотой отрывает себя от поверхности стола и еле-еле упаковав себя обратно в штаны, предпринимает попытку встать на ноги. Стоит ли говорить что та с крахом бы провалилась, если бы не вовремя оказавшийся под боком Макс?       Слов более не требовалось: немой навык понимать друг друга с одного лишь взгляда стал значимой частью двоих. Голову брюнета поразила важная мысль: концерт. Точно. Они уже итак неприлично задержались, а Виктор в голове уже рисовал как Адам пользовался освободившейся сценой и красовался перед всеми, а Гэри скучающе сидит и нудно отбивает несложный ритм.       Где-то так далеко, но и так близко за дверью, ревела толпа, выкрикивая название группы — «Razzle Dazzle!». Кто-то свистел, что-то хлопал в ладоши, дабы заставить артистов выбраться на сцену и исполнить ставшие почти классикой хиты. А здесь, в этой пыльной, пропахшей страхом и похотью комнате, два бывших чужака создавали свою вселенную. Мир, где не было ни фанатов, ни иммиграционных служб, ни зеркал. Только жар, бархат, шепот и немое обещание, проступавшее сквозь гул ожидающей их славы.