Почти

Жара Страны Огня давит, словно живое существо, — удушливая тяжесть, проникающая в легкие с каждым вдохом. Катара лежит на кровати, широко раскинув руки и ноги в тщетной попытке спастись от этой духоты. Одеяла брошены на пол бесформенной грудой. Одна из балконных дверей распахнута в надежде на ветерок, но он настолько слаб, что едва колышет тонкие занавески. Это не помогает. Даже в самой легкой сорочке жара кажется осязаемой — влажная и навязчивая, она обволакивает кожу, точно вторая оболочка, которую невозможно содрать. Над ней в лунном свете тускло поблескивает позолоченный потолок; его причудливые узоры расплываются перед глазами, стоит взгляду задержаться на них чуть дольше. Сон не идет. Она тоскует по бодрящему, колючему холоду родного дома. По вою ветра, приносящему умиротворяющий гул далеких волн и скрип вековых айсбергов. Мысли метались, кружась в беспокойном потоке и неизбежно возвращая ее к событиям прошедшего дня. К похоронам Озая. Когда пришло письмо от Айро с сухим известием о кончине бывшего Хозяина Огня — поговаривали, что он сам наложил на себя руки, — это вновь собрало Команду Аватар вместе. Они съехались со всех уголков мира, чтобы поддержать Зуко, столкнувшегося с этой мрачной главой семейного наследия. И молодой Хозяин Огня держался… поразительно. Непоколебимый на протяжении недель подготовки, неутомимый в организационных хлопотах. Он лавировал по минному полю министерских совещаний, гасил споры о масштабах процессии и о том, каких почестей заслуживает тиран. Он слушал. Он принимал решения. Он терпел. За ужином он улыбался, когда друзья пытались подбодрить его шутками. Он смеялся — тихо и осторожно, и изгиб его губ казался почти искренним. Но радость так и не коснулась его глаз. Сегодня на процессии он был само спокойствие. Пожимал руки, склонял голову, вполголоса благодарил. Он был вежлив — почти до безумия вежлив, — отвечая горожанам на слова сочувствия. И еще более сдержан с теми, кто шептал вслед: «Туда ему и дорога». Ни вспышки гнева, ни тени паники — ни единой трещины в броне. Катара стояла с друзьями, наблюдая со стороны. Она не переставала поражаться его хладнокровию. Азула тоже была там. Цепи на ее запястьях поблескивали под жарким солнцем, пока двое стражников вели ее под конвоем. Она молчала. Ничего не предпринимала. Весь путь ее взгляд был прикован к земле. Никто не подошел к ней, никто не заговорил. У Катары сжималось сердце каждый раз, когда она смотрела на сломленную девушку; по спине пробегал холодок. Теперь, в душной темноте своей спальни, она задавалась вопросом: каково это — хоронить отца, который тебя никогда не любил? Скорбеть по человеку, чьего одобрения ты безуспешно пытался добиться всю свою жизнь? Без матери рядом и с сестрой под замком — она представляла, что Зуко сейчас чувствует себя одиноким как никогда. Мысли продолжали кружиться в голове. Катара с раздраженным вздохом перевернулась на бок, прижавшись щекой к теплой ткани подушки. Тихий стук разрезал тишину. Со стороны балкона. Она резко выпрямилась, хмурясь и впиваясь взглядом в полупрозрачные занавески. По ту сторону замер силуэт — высокий, неясный, темная тень, едва заметно шелохнувшаяся в ночи. Дыхание перехватило. «Без паники». Магия воды отозвалась на инстинкт раньше, чем разум успел осознать происходящее. Из таза для умывания плавной дугой поднялась вода — прохладная и готовая к удару, она замерла в воздухе рядом с ней. Это не мог быть вор. Только не здесь. Дворец слишком сильно охраняется, за каждым углом следят. Никто не проскользнет через такую защиту незамеченным. — Катара? Голос прорвался сквозь вихрь ее тревожных мыслей. Она замерла. Мгновение спустя пришло узнавание, и дыхание выровнялось. — Зуко? — позвала она, и напряжение в ее голосе сменилось недоверием. Вода тут же опала, с тихим плеском вернувшись в чашу. Катара спустила ноги с кровати и пересекла комнату. Она распахнула и без того приоткрытую дверь, готовая отчитать его за то, что он так ее напугал. Но слова застряли в горле, стоило ей увидеть его. Свободные черные штаны низко сидели на бедрах, на плечи была небрежно наброшена красная шелковая мантия. Она была распахнута ровно настолько, чтобы обнажить четкие линии его груди. Взгляд Катары невольно скользнул по рваному следу от шрама, оставленного молнией, прежде чем она заставила себя посмотреть ему в лицо. Его волосы, обычно собранные в аккуратный пучок, теперь рассыпались по плечам; влажные от пота пряди липли к коже, будто он только что проснулся от кошмара. Но по-настоящему ее встревожило выражение его лица. Золотистые глаза покраснели, потускнели от изнеможения, и в них затаилось нечто более тяжелое, более темное. Брови были напряженно сдвинуты. Губы, сжатые в тонкую линию, слегка дрожали в углах, будто даже этот самоконтроль начал давать трещину. — Зуко, — повторила она, теперь уже тише. В груди затянулся узел тревоги. Она сделала шаг ближе, забыв обо всех вопросах, которые должны были возникнуть первыми. Почему ты здесь? Как ты сюда попал? — Что случилось? Мгновение он молчит. Его челюсти плотно сжаты, а взгляд скользит по ней так, словно он одновременно и здесь, и где-то бесконечно далеко. Словно он видит её — и не видит в то же самое время. Затем, наконец: — Ты просила меня однажды, — произносит он низким, хриплым голосом, выталкивая слова откуда-то из самой глубины надломленной души, — помочь тебе забыть. В ту ночь, после встречи с Ян Ро. Пульс Катары запнулся. Воспоминание нахлынуло, как приливная волна, сокрушая все мысли. Холодная пещера. Неумолчный барабанный бой дождя. Невыносимая, ноющая боль её горя. Его поцелуи, пропитанные чем-то отчаянным, умоляющим. Жар его рук, обжигавших её кожу так, будто он мог выжечь из неё эту боль. Она не ожидала, что он когда-нибудь заговорит об этом снова. Они похоронили ту ночь между собой, придавили её тишиной и повседневной рутиной, будто игнорирование могло стереть её из памяти. Они двигались дальше, шаг за осторожным шагом, пока всё не стало вновь походить на норму. Настолько убедительно, что порой она почти верила: всё это было лишь сном. — Я помню, — шепчет она, хотя собственный голос кажется ей чужим и далеким. Сердце бьется слишком часто, в неровном ритме, который она не в силах унять. — Мне нужно забыть. Его взгляд встречается с её взглядом, и от его интенсивности по спине пробегает дрожь. — Не в том смысле, — быстро поправляет он, заметив румянец на её щеках. Слова путаются, когда он слегка качает головой. — Я не это имел в виду… Он запинается. Сглатывает. Его взгляд встречается с её взглядом, и от его напряженности по спине пробегает дрожь. — Я просто… я не могу быть один. Не после сегодняшнего дня, — на последнем слове его голос срывается. И тогда Катара видит всё. Ясно и отчетливо. Скорбь, гнев, сокрушительное одиночество — всё это обрушивается на него разом. Это непосильная ноша для одного человека, и всё же он нес её весь день, весь месяц, а может, и всю свою жизнь. И теперь она перелилась через край — здесь, на её балконе. Дыхание замерло. Разум лихорадочно метался в поисках хоть какой-то опоры. — Ты не пошел к Мэй? — спрашивает она. Мэй была рядом с ним во время всего этого. На каждом ужине. Стояла прямо за его спиной во время процессии — бесстрастная и молчаливая, если не считать редких колких замечаний. Зуко качает головой — медленно, тяжело. — Она бы не поняла. Она не… — Он медлит, на мгновение закрывая глаза. — Я не хочу, чтобы она видела меня таким. Катара колеблется, раздираемая сомнениями. Правильнее было бы отправить его прочь, убедить искать утешения в объятиях своей девушки. Разделить этот груз с ней. Но глядя на него сейчас, она понимает, что не сделает этого. Не сможет. Прежде чем она успевает осознать свои действия, она берет его за запястье и тянет внутрь комнаты. Она оставляет дверь слегка приоткрытой и на секунду замирает, положив руку на ручку, пока по венам пульсирует адреналин. «Что я только что сделала?» Она медленно вдыхает, успокаиваясь, и поворачивается к нему. Зуко проходит вглубь комнаты, его босые ноги ступают бесшумно по мягкому ковру. Он запускает руку в волосы; пряди послушно ложатся на место, но лишь для того, чтобы их снова взъерошили беспокойные пальцы. Мантия колышется при каждом движении, и красный шелк вспыхивает, как языки пламени. В его присутствии комната кажется меньше. Иногда она забывает, какой он высокий. Как много пространства он занимает, сам того не желая. — Почему ты просто не вошел через дверь? — не удерживается она от вопроса. Он издает тихий звук, не совсем смешок. — Не хотел поднимать на ноги стражу или слуг, — бормочет он. А затем, будто спохватившись, его щеки слегка краснеют. — Или плодить слухи. — А-а. — От этих слов тепло приливает и к её лицу. — Всё эта жара, и похороны, и… — Он замолкает, опуская взгляд в пол. — Это слишком. — Голос становится тише. — У меня голова раскалывается уже несколько дней, — признается он, прижимая ладони к глазам. — Дворцовые лекари не помогли, и… я знаю, уже поздно, прости, что разбудил тебя… — Зуко, — мягко прерывает его Катара. Она преодолевает разделяющее их расстояние и берет его за запястья, осторожно отводя руки от лица. Его кожа горячая, под ней чувствуется туго натянутая струна напряжения. — Позволь мне помочь. На мгновение его взгляд кажется диким, расфокусированным. Но затем он находит её глаза. Что-то внутри него затихает. Сопротивление покидает его, и он выдыхает одно-единственное надломленное слово: — Прошу… Лунный свет просачивается сквозь занавески; его бледное сияние смягчает резкие очертания шрама. Усталость тяжелым грузом давит на плечи Зуко, застывает в глазах, распирает изнутри — этот вес слишком велик, чтобы нести его в одиночку. Катара чувствует это. Чувствует непреодолимое желание облегчить его ношу. Она поднимает руку, извлекая исцеляющую воду из флакона на прикроватной тумбочке. Вода повинуется зову, закручиваясь в её ладони и поблескивая, словно расплавленное серебро. Катара подносит ладони к его лицу, касаясь пальцами его изувеченной щеки. Зуко тут же закрывает глаза — так, будто её прикосновение было тем, к чему он готовился или чего жаждал всем сердцем. Он инстинктивно, без тени сомнения, прижимается к её руке. Эта безграничная доверчивость лишает её равновесия. В горле встает ком, когда она прижимает кончики пальцев к его виску. Вода отзывается — она холодеет, испуская слабое свечение, пока Катара направляет сквозь неё исцеляющую энергию. Она ведет поток осторожно, пропуская его сквозь тугие, ноющие узлы напряжения, запрятанные глубоко в его голове. Она пытается сосредоточиться, удержать мысли в узде, но невозможно не замечать, как его волосы касаются её кожи, или как жар исходит от его тела. Её пробирает дрожь, по коже бегут мурашки, хотя ветерок, залетающий в окно, теплый и сухой. Это уже третий раз, когда он позволяет ей коснуться своего шрама. Первый был в кристальных катакомбах под Ба-Синг-Се. Холодные, сверкающие стены. Её гнев — острый и праведный, всё еще кипящий в венах. А затем — его голос. Тише, чем она ожидала. Неуверенный в той манере, которая никак не вязалась с образом врага, которого, как ей казалось, она знала. Он говорил о своей матери. И что-то внутри неё дрогнуло. Тогда её рука тоже баюкала его лицо, а большой палец лежал на его нижней губе… В тот раз он всё еще был её противником. Мальчишкой, закаленным огнем и болью, носившим на себе клеймо отцовской жестокости. Мальчишкой, который предал её. Второй раз был в другой пещере. После того как он помог ей найти убийцу матери, последовав за ней в бездну её горя и не вздрогнув. Он предложил ей нечто более надежное, чем просто утешение или пустые слова. Что-то, что не пыталось сгладить острые углы того, что она чувствовала. Она тогда была на грани срыва, зажатая между яростью и пустотой, отчаянно ищущая облегчения и не находящая его. Ничто не могло вернуть её мать. И она повернулась к нему. Буря внутри давила так сильно, что было трудно дышать. Она попросила его заставить это прекратиться. Утихомирить боль хотя бы на миг. И он подчинился. Его поцелуй был глубоким и жадным. Достаточно сильным, чтобы выжечь любую мысль. Она ласкала рваные линии его шрама, поражаясь тому, как эта изувеченная, неровная кожа делает его лишь более поразительным, а не наоборот. И вот теперь — здесь. Никакой войны. Никакой бури. Только тишина её комнаты, пока она заставляет себя не думать о том, как появился этот шрам. Не думать об образе отца, поднявшего руку на собственного сына. Как кто-то мог ударить этого мальчика? Как кто-то мог его не любить?.. Катара закрывает глаза, берет себя в руки. Сосредотачивается на деле. С отточенной точностью она направляет исцеляющую энергию глубже, снимая давление, распутывая боль. На мгновение ничего не меняется. А затем его плечи опускаются, и он издает мягкий, почти беззвучный вздох. — Спасибо, — выдыхает он охрипшим голосом. Прежде чем она успевает ответить, он прижимается своим лбом к её лбу. Это касание — легкое. Непреднамеренное. Интимное настолько, что у неё перехватывает дыхание. Катара замирает, всё еще сжимая его лицо в ладонях. Его кожа горячая, его неровное, прерывистое дыхание касается её щек, и от этого становится трудно соображать. Ей следует отстраниться. Установить дистанцию между ними. Но вместо этого руки предают её. Пальцы скользят в его распущенные волосы, зарываясь в темные пряди. Они мягче, чем она ожидала, — чистый шелк, скользящий между пальцами. От этого прикосновения он снова выдыхает, на этот раз глубже, словно еще одна часть тяжкого груза наконец-то спала с его плеч. Сердце Катары пропускает удар. Рациональная часть её существа кричит о том, что нужно отпустить. Она не отпускает. Она не может. Не тогда, когда он так безвольно затихает под её руками. Не тогда, когда он стоит перед ней настолько открытым, настолько беззащитным. На мгновение ей кажется, что всё это должно ощущаться странным. Он — посреди ночи в её спальне; его дыхание касается переносицы, её пальцы запутались в его волосах, а губы — в считанных дюймах друг от друга. Это же Зуко. Тот самый Зуко, которого она не видела несколько месяцев. Их связь свелась к редким письмам и обрывочным новостям, пока жизнь разводила их в разные стороны. Она с головой ушла в восстановление Племен Воды, мечась между Севером и Югом, ведя переговоры и призывая к единству там, где раньше был лишь раскол. А Зуко тащил на себе целую нацию. Взвалив на плечи бремя короны, репараций и примирения; бремя народа, который всё еще учился просто существовать, не пытаясь никого завоевать. Хозяин Огня в мире, который еще не верил, что он может быть иным, нежели его отец. Они отдалились. Разделенные расстоянием и долгом. И всё же… Здесь и сейчас это расстояние кажется иллюзией. Годы осыпаются, тихо и бесшовно, пока перед ней снова не оказывается просто мальчик, а не Хозяин Огня. Мальчик, который повернулся спиной ко всему, чему его учили, и выбрал самый трудный путь — потому что он был верным. Мальчик, который разыскал их в поисках искупления и своего места в мире. Мальчик, который всю ночь прождал у её палатки, прося о прощении, которого и не надеялся получить. Мальчик, который стоял рядом с ней, когда она встретилась лицом к лицу с человеком, отнявшим у неё мать. Зуко никогда не пытался вылепить из неё ту, кем она не была. Никогда не просил её быть тише, мягче, «удобнее». Никогда не мерил её какими-то невозможными, идеализированными мерками — так, как это делал Аанг. Именно в этом крылась причина их разрыва, одна из тех негласных истин, что привели к финалу, которого ни она, ни Аанг не смогли избежать. С Зуко у неё всегда было пространство. Место, где можно чувствовать. Где можно сломаться. Где можно быть разгневанной, скорбящей и цельной одновременно. Он никогда не осуждал. Никогда не отворачивался. Он просто оставался рядом. Может быть, поэтому происходящее не кажется таким уж странным. Может быть, поэтому, стоя здесь с ним, она чувствует себя собой больше, чем за все последние месяцы. Он касается её носа своим — легко, несмело. У Катары перехватывает дыхание. Сердце колотится так сильно, что в этой тишине он наверняка его слышит. От него едва уловимо пахнет дымом и чем-то более теплым, пряным. Опьяняюще. — Помоги мне забыть, — шепчет он. Слова срываются в пространство между ними; его голос — сорванный, умоляющий. От этой близости каждый её нерв вспыхивает огнем. Катара едва может соображать из-за бешеного пульса. Дикая, невозможная мысль мелькает в сознании: если бы она могла заморозить это мгновение так же, как воду, она бы держала его вечно — застывшим и неприкосновенным. — Как? — спрашивает она, задыхаясь от смятения. Её пальцы соскальзывают с его волос и ложатся ему на грудь; кожа под её ладонями гладкая и горячая. Его дыхание щекочет губы, заставляя её вздрогнуть. На мгновение оба замолкают. Что это? Что мы делаем? Он отстраняется — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы увидеть её лицо целиком. Его взгляд изучает её, осторожный и неуверенный — таким она видела его редко. У неё кружится голова, а где-то глубоко в груди зарождается тоскливая боль. Он снова наклоняется к ней. В ту же секунду она приподнимается на цыпочки. Расстояние между ними сокращается само собой — бездумно, без разрешения. Инстинкт берет верх, сметая остатки разума и осторожности. И тогда… Он замирает. Перемена едва уловима, но бесповоротна. Его челюсть сжимается, во взгляде что-то гаснет, словно его настигло воспоминание. Мэй… Реальность обрушивается на них. Они не могут этого сделать. Она не может помочь ему так, как он хочет — так, как просила его в той пещере. Не тогда, когда у него есть девушка… — Расскажи мне историю, — говорит он вместо этого. Его голос смягчился, осторожно сменив тон. Он поднял руку и заправил выбившуюся прядь ей за ухо с такой нежностью, которая ощущалась едва ли не более интимной, чем всё, что происходило между ними до этого. — И-историю… — эхом отозвалась Катара, моргая, словно она только что вынырнула с большой глубины на поверхность. — Это я могу. Она убрала руки. Нуждаясь в пространстве и глотке свежего воздуха, Катара отвернулась и направилась к балкону. Ночь встретила её теплом и простором, а легкий ветерок коснулся кожи. Он почти не принес прохлады, но дал ей возможность вздохнуть. И подумать. Зуко последовал за ней без единого слова. Они встали бок о бок у балюстрады — достаточно близко, чтобы она остро ощущала его присутствие, но достаточно осторожно, чтобы не касаться друг друга. Под ними в безмолвии замер дворцовый сад. За его стенами раскинулся город, сияющий приглушенным золотом улиц, вдоль которых мерцали фонари. Небо над ними было ясным; яркая луна несла свой бдительный караул среди россыпи тихих созвездий. Катара устремила взгляд на горизонт. Она начала говорить, и её голос постепенно обретал нужный ритм, когда она стала вспоминать старые легенды — те самые, что Пра-пра рассказывала ей в детстве. Сказания о духах, о воде и стойкости; о людях, которые терпели невзгоды, менялись и выживали. Она сосредоточилась на словах. На изгибах сюжета. На чем угодно, кроме мужчины, стоявшего рядом. Потому что она чувствовала его. Его взгляд задерживался на ней, словно прикосновение — теплый и пристальный. Его янтарные глаза ни на мгновение не отрывались от неё, пока она рисовала для него картины своими словами. Она не знала, сколько прошло времени — одна история плавно перетекала в другую, а её голос вплетался в тишину ночи ровной нитью. В какой-то момент они незаметно вернулись в комнату. Катара устроилась на кушетке у очага, а Зуко сел у её ног. Она делилась сказками, которые её мама рассказывала им с Соккой перед сном — историями, полными добрых уроков и тихого утешения. Её голос начал садиться и хрипнуть. И всё же она не останавливалась. Зуко медленно, почти нерешительно наклонился вперед, пока его голова не легла ей на колено. Катара замерла на долю секунды. А затем её рука шевельнулась сама собой. Пальцы скользнули в его волосы, медленно и успокаивающе перебирая темные пряди. Она продолжала говорить, лаская его почти машинально, пока его дыхание не выровнялось, а последняя история не растворилась в тишине, когда сон забрал их обоих.

***

Когда Катара просыпается, свет уже другой. Солнечные лучи вливаются в комнату длинными золотистыми потоками, разгоняя ночные тени. Место у её ног пустует. Она моргает, дезориентированная, и садится. Взгляд блуждает по комнате, цепляясь за знакомые и одновременно чужие детали. Его мантия наброшена на стул неподалеку. А за ним, за распахнутыми дверями балкона… Он. Зуко стоит к ней спиной, опершись о балюстраду; его силуэт четко прорисован на фоне утреннего света. Катара протирает глаза, пытаясь привести мысли в порядок. Прошлая ночь возвращается фрагментами. Бессвязными. Спутанными со снами. Её руки на его лице. Жар его кожи под пальцами. Его дыхание — близкое, прерывистое. То, как он склонился к ней, и расстояние между ними растаяло, превратившись в нечто заряженное и неопределенное. Его губы коснулись её шеи. Его руки на её талии, притягивающие её ближе… Стой. Нет. Дыхание перехватило, когда пришла ясность. Они едва не поцеловались. Всё остальное… это ей приснилось. Жар ползет вверх по шее. Духи… Она поднимается с кушетки и бесшумно идет к балкону. Замирает в дверном проеме, наблюдая за ним. Его волосы всё еще распущены, их слегка перебирает утренний бриз. Шелковые штаны колышутся при движении, свет играет на контурах его тела. Прежде чем она успевает остановить себя, взгляд задерживается на нем. Провожает широкую спину. Рельефные мышцы, едва заметно перекатывающиеся при каждом вдохе. Сила в его руках, его спокойная основательность. Когда он успел стать таким… большим? Зуко оборачивается, и их взгляды встречаются. Уголок его рта приподнимается в слабой улыбке. — Доброе утро, — произносит он негромким, хриплым голосом. Внутри у неё всё тает. Каково это — просыпаться так каждый день? Слышать его голос — этот низкий, мягкий рокот, предназначенный только для неё? Иметь возможность потянуться и коснуться его всякий раз, когда… Возьми себя в руки. Это Зуко. Её друг. Её союзник. — Доброе утро, — отвечает она, выдавливая улыбку и выходя на балкон к нему. Она переводит взгляд вдаль, сосредоточенно глядя на внутренний двор. Куда угодно, лишь бы не на полураздетого Хозяина Огня, стоящего слишком близко. — Тебе лучше вернуться в свою комнату, пока слуги не решили, что тебя похитили, — говорит она, стараясь придать голосу легкость и обыденность. Что-то, что не выдаст её бешено колотящееся сердце. — Я выгадал себе немного времени, — отвечает Зуко. — Запер дверь спальни изнутри, когда уходил ночью. У меня есть час или два, прежде чем они что-то заподозрят. Катара выгибает бровь. — И как именно ты планируешь попасть обратно? Он бросает взгляд налево, на раскинувшиеся крылья дворца. — Тем же путем, что и сюда. Перемахну через перила, пройду по крыше, спрыгну на свой балкон. Она смотрит на него с недоверием. — Ты часто так делаешь? Зуко кивает, глядя вдаль. — Раньше часто делал. — Его голос смягчается, стертый грузом воспоминаний. — Когда всё становилось… плохо. Особенно с отцом. Я выбирался наружу, сидел на крыше, смотрел на город. Иногда пробирался сюда. — Он делает неопределенный жест рукой. — Проверял маму после их ссор. Катара замирает. — Это была её комната? — тихо спрашивает она. Она спит здесь уже несколько недель. Зуко коротко, почти отрешенно кивает. — Может, поэтому я и пришел к твоему балкону вчера ночью. — Он складывает руки в замок, переплетая и расцепляя пальцы, и опирается на балюстраду. — Старые привычки и всё такое. Ветерок подхватывает пряди его темных волос. На мгновение Катара завороженно следит за их движением; её взгляд очерчивает линии его профиля, запечатлевая его в памяти с внезапной, щемящей настойчивостью. С осознанием того, что этот момент не повторится. Что прошлая ночь никогда не вернется. Эта мысль ложится на сердце тяжелым грузом. — Насчет вчерашнего… — начинает Зуко. Он не смотрит на неё. Его челюсть сжимается, кадык дергается, словно слова застряли в горле. Пульс Катары учащается. Она не готова слышать то, что он собирается сказать. — Как твоя голова? — мягко перебивает она. Её руки непроизвольно дергаются; ей мучительно хочется коснуться его виска, его шрама, почувствовать самой, действительно ли боль ушла. Вместо этого она сжимает пальцы в кулаки. — Лучше, — тихо говорит он. — Спасибо. Наступает тишина. Она тянется — тонкая, хрупкая, натягиваясь всё сильнее с каждой секундой, пока не кажется, что она вот-вот лопнет. — Я прошу прощения за то, что вторгся к тебе ночью, — наконец произносит он. У Катары всё обрывается внутри. Перемена в его тоне мгновенная, безошибочная. Осторожный, дипломатичный. Тон, который он использует на советах или во время речей. Будто он всё утро репетировал эти слова. — Это было… неуместно с моей стороны, и я беру на себя полную ответственность. Вчерашний день был тяжелым, и я позволил себе минутную слабость. Это больше не повторится. Он выпрямляется, поворачиваясь к ней лицом. Катаре приходится подавить смешок. Серьезно? Ты собираешься толкать мне эту речь, стоя здесь полуголым? Она делает шаг ближе, склонив голову набок. — Ты можешь беспокоить меня когда угодно, Зуко. Для этого ведь и нужны друзья, верно? — Слова даются легко, вторя его собственному ответу ей когда-то в той пещере. Как странно звучит это слово. Друзья. Как преступно и душераздирающе. Оно и близко не способно вместить в себя всё то, чем он является для неё. Зуко смотрит на неё чуть дольше, чем следовало бы; в золотисто-карих глубинах его глаз плавают неразгаданные тайны. — Верно, — говорит он наконец, кивая. Он пытается улыбнуться. Улыбка не достигает глаз. Катара сглатывает комок в горле и указывает на дальний конец дворца. — Тебе лучше уйти, пока стража не разнесла тут всё в поисках тебя. — В её голосе проскальзывает едва заметная резкость, когда она добавляет: — И напомни мне поговорить с твоей службой безопасности. Включая того, кто должен присматривать за крышей. Это вызывает у него тень настоящей улыбки. — Спасибо, Катара, — говорит он. Она гадает, за что именно он её благодарит. За какую часть прошлой ночи. Спросить она не успевает. Она лишь смотрит, как он с привычной легкостью перемахивает через перила и исчезает на крышах, ускользая обратно в мир, которому он принадлежит.