Neon Bruises

Мишель проснулась оттого, что дождь снова стучал по крыше, словно пытался пробраться внутрь её комнаты и сердца и размыть все границы, которые она так старательно выстраивала годами. Комната была серой от утреннего света, пропитанного влагой, что пытался пробиться через мрачное небо и плотно задернутые шторы. Девушка медленно подняла голову от подушки и, приподнявшись на локтях, взглянула на прикроватную тумбочку. На ней лежал тот самый карандашный набросок Уиллоу, аккуратно сложенный вдвое. Мишель уже неделю прятала его под книгой, что читала каждый вечер перед сном, чтобы не видеть каждый раз, когда открывает глаза, но всё равно знала, что он там. Этот клочок бумаги, с рваными краями от вырывания, согревал её внутренний холод. Странно, что именно он, а не любой другой бумажный предмет. Например, фотографии Нэнс из колледжа или любимый роман Сэлинджера. Она села на кровати, провела рукой по спутанным чёрным кудрям и, всё ещё хранящему сонливость, лицу и тихо вздохнула. «Это просто рисунок, — сказала она себе. — Просто кто-то увидел меня не такой, какой я притворяюсь». Но внутри что-то тихо гудело, как провод под напряжением, рискуя разорваться в самый неподходящий момент и накрыть Мишель всем тем, что она запрещала себе чувствовать. Это был не страх или радость. А что-то среднее. Как будто кто-то впервые посмотрел сквозь её броню, воспользовавшись трещинкой и не убежал, испугавшись льдины. На первом этаже дома уже кипел привычный утренний хаос. Голос Карен был слышен как всегда больше всех. — Холли, я в сотый раз говорю — убери свои вещи с пола! — кричала она усталым и раздраженным голосом. Всего семь утра, а все уже без настроения. Хотя, это было и логично. Кто бывает весёлым в семь утра? — Это не мои! Это Мишель вчера бросила! — огрызнулась младшая сестра, быстро убегая наверх. Топот её ног раздался на лестнице, а после послышался стук резко закрытой двери. Мишель выползла из теплого кокона одеяла, невольно потягиваясь. Очередное мерзкое утро. Мерзкое от дождя или шума родственников? Она не знала. Скорее всего от всего сразу. От того, что любимая толстовка в стирке, пижама была облита во время умывания, а расчёска выдрала клок волос. Мишель ненавидела утро. Её стихией была ночь. Она спустилась по лестнице, на ходу натягивая толстовку. В кухне пахло подгоревшим тостом, свежим кофе и недавним скандалом. Тэд Уилер сидел за столом на своём коронном месте с газетой и делал вид, что ничего не слышит. Иногда, складывалось впечатление, что её отец вообще живёт в каком-то другом мире. Газетном. Он знал обо всех последних новостях в мире спорта, политики и города, но понятия не имел с кем встречается Нэнс, как дела у Мишель в школе и успевает ли Холли в рисовании. Он не помнил даже даты их рождения, наверное. Мишель, могла поклясться, что все подарки выбирала мама, а Тэд лишь выделял финансы и скупо произносил: «С днём рождения, милая». Впрочем, она привыкла. Они все привыкли. — Доброе утро, — сказала Мишель, стараясь как и всегда звучать бодро и уверенно. Никому не было дела до её настроения или проблем. Карен повернулась к ней с усталой улыбкой, в которой уже сквозило раздражение. — Доброе утро, дорогая. — мать подошла к ней и едва уловимо чмокнула в щёку, отчего Мишель невольно улыбнулась. Что ж, эта часть утра ей нравилась чуть больше остального. — Ты не могла бы сказать сестре, чтобы она наконец научилась убирать за собой? Я не могу всё время быть за всеми. Вас много, а я одна. — привычный поток жалоб полился в уши девушки, заставляя её поморщиться. Головная боль уже начинала подступать в скупе с раздражением и усталостью. Холли, появившаяся на кухне в школьной форме лишь фыркнула и закатила глаза, всем своим видом показывая настоящее отношение ко всему происходящему. Хотелось бы и Мишель сделать также, но заместо этого она лишь глубоко вздохнула, пытаясь подавить злость и желание накричать на всё семейство. — Я уже убрала! Почти… — начала было Холли, оправдываясь скорее перед сестрой, нежели споря с мамой. Мишель неспеша подошла к младшей сестре, взъерошила ей волосы и тихо, но твёрдо сказала: — Холл, давай без драмы с утра, ладно? Убери, пожалуйста. Маме и так тяжело. Холли что-то буркнула под нос, опустив глаза вниз, будто бы её цветные носки были самым важным, что могло быть в этом мире, но послушалась, направляясь к устроенному бардаку. Отец лишь хмыкнул из-за газеты, ни на секунду не отрывая глаз от статьи: — Вот видишь, Карен? Мишель всё решила. А ты опять на нервах и криках с самого утра. — грубоватый голос отца, переплетенный с обесценивающим тоном и саркастическими издевками задел Мишель за живое. Она почувствовала знакомый ком в горле. Тот самый, что появлялся каждый раз, когда Тэд задевал маму. Мишель пропустила мимо ушей его похвалу, адресованную ей, сосредоточившись лишь на том, что он сказал о маме. Иногда, ей хочется, чтобы Тэд Уилер не был её отцом, а мама не ухаживала за пятидесятилетним ребенком также, как за семилетней Холли. Она поцеловала маму в щёку, забрала ключи от машины и быстро вышла под дождь, чтобы не слышать продолжения разговора. Иногда ей казалось, что она уже не дочь в этом доме, а главный миротворец. Школьные коридоры казались длиннее обычного. Мишель шла, кивая знакомым, отвечая на быстрые «привет» и «как дела?». Все ждали от неё энергии, плана, решений. Она была той, кто организует вечеринку в пятницу, кто прикрывает, когда кто-то слишком сильно накурился, кто говорит «спокойно, я разберусь». Но сегодня её мысли постоянно возвращались к девушке со скетчбуком, что смущённо заправляла свои тяжёлые пряди за уши и неловко перебирала пальцы во время разговоров. К той, чей смех звучал на удивление громко в дневной пустоте Мишель, а глаза горели искрами. Были то огоньки от внутреннего костра или просто отражение лампочек — Мишель не различала, но ей очень сильно хотелось, чтобы было первое. Уиллоу уже сидела за их партой. Её волосы слегка закручивались. Дождь сделал ей красивую укладку. Уже ставшая родной джинсовая куртка была брошена на спинку стула, а сама девушка медленно и сосредоточенно рисовала. Когда Мишель подошла к своему месту, Уиллоу подняла глаза, встречаясь с Мишель взглядами. Уиллоу тут же улыбнулась новой подруге маленькой, будто осторожной, улыбкой, от которой у Мишель мгновенно потеплело внутри. — Привет… — тихо сказала Уиллоу, закрывая скетчбук и кладя карандаш на парту рядом с ним. — Привет, — ответила Мишель, снимая рюкзак на парту. Её голос вышел чуть мягче, чем она планировала. — Ты сегодня рано. — Не спалось. Дождь шумит слишком громко. И в голове тоже шумно. — также тихо ответила одноклассница, неотрывно глядя на Мишель, что разбирала рюкзак для подготовки к уроку. Они почти не разговаривали, делая вид, что внимательно слушают учителя. Иногда, их локти слегка касались, обдавая Мишель непонятно откуда взявшимся жаром. Кожа Уиллоу всегда была слегка прохладной. Мишель ловила себя на том, что смотрит, как Уиллоу держит карандаш, как прикусывает нижнюю губу, когда тень выходит не так, как нужно, как её дыхание становится чуть глубже, когда она полностью уходит в работу, не замечая ничего вокруг. Звонок прозвенел как всегда слишком громко и резко, разрушая то тепло, которое было создано за тот промежуток времени, что они провели сцепившись локтями. — Ты вчера нормально доехала? — спросила Мишель, поправляя рюкзак, когда они с Уиллоу вышли в шумный коридор. Уиллоу кивнула, неловко опуская глаза. — Да. Спасибо, что спросила. Мне приятно. Мишель улыбнулась уголком губ, чувствуя, как внутри разливается знакомое заботливое тепло. — Сегодня, я могу снова тебя подвезти. У меня нет никаких дел и планов, так что с удовольствием побуду в роли твоего водителя. — в этот раз предложение было осознанным, даже специально подготовленным. — Правда? Спасибо, это будет здорово. Мне немного неловко, но я очень сильно тебе благодарна. — смущённо залепетала Уиллоу, робко приподняв глаза на Мишель. — Брось ты! Пустяки! — отмахнулась от благодарностей Мишель, при это чувствуя, как тепло разливается внутри от этих слов. Кажется, Уиллоу Байерс стала её личным обогревателем. Они остановились у автомата с водой. Мишель купила две бутылки и протянула одну Уиллоу. Их пальцы на секунду соприкоснулись, отчего ладонь Мишель охватил жар. Но, кожа Уиллоу всегда была прохладной. — Хочешь пообедать сегодня не в столовой? — спросила Мишель. — Я нашла укромное и тихое местечко в библиотеке. Но, если ты сильно голодна, и хочешь полноценный приём пищи, то, конечно, пойдем в столовую. Уиллоу пожала плечами, но в искристых глазах мелькнуло что-то тёплое. — У меня проблемы с аппетитом. — тихо призналась девушка. — Так что, воды и батончика вполне хватит. Пойдём в твоё укромное место. Они сели за маленький столик в читательском зале у окна. Дождь всё ещё лил, размазывая очертания школьного двора. Уиллоу открыла скетчбук, а Мишель свою обычную тетрадь для заметок. — Покажешь, что рисуешь сегодня? — попросила Мишель, вопросительно глядя на новую подругу. Уиллоу немного поколебалась, но потом повернула блокнот. На странице был быстрый набросок лица девушки в профиль. — Это ты, — тихо призналась Уиллоу. — Не совсем, но похоже. Я рисовала тебя сегодня на уроке. Мишель почувствовала, как щёки теплеют, а сердце сжимается от прилива нежности и смущения. — Я выгляжу грустной? — поинтересовалась она, глядя на угрюмые брови и опущенные глаза скетча. — Нет. Ты выглядишь настоящей, — мягко ответила Уиллоу. — Не той, которую все видят в школьном коридоре или громкой тусовке. Ты такая задумчивая и красивая, когда думаешь, что никто не видит. Такая настоящая. Мишель опустила взгляд на свою тетрадь, даже не пытаясь сосредоточить зрение на написанном. Надо же, как много разглядела эта девушка, сквозь маленькую трещинку в её броне. На удивление, она не целилась в это неприкрытое ничем нутро, что пульсировало жизнью и болью. Скорее наоборот, пыталась согреть. — Ты всегда всем помогаешь. А кто помогает тебе? — вдруг спросила Уиллоу, возвращаясь к их разговору в машине. Когда дождь стучал по стеклу также часто, как сердце об ребра, а музыка не заглушала тот шёпот в голове, что говорил о правильном и неправильном. Мишель замерла. Вопрос снова ударил точно, но только вот больно не было. Скорее наоборот. Было приятно, что хоть кто-то попытался заглянуть туда, где болит и мучает. Где мёрзнут руки и губы от тоски и бесконечного одиночества среди людей. — Никто, — честно ответила она после долгой паузы. — Я не прошу. Все привыкли, что я сильная. Мама кричит на Холли, пытается держать под контролем сразу всё, но по сути не контролирует ничего. Отец делает вид, что всё нормально, а я… улыбаюсь и говорю, что разберусь. Потому что если не я, то кто? Уиллоу посмотрела на неё долго и внимательно, словно пыталась просканировать кудрявую голову своими тёплыми глазами, в которых не было жалости или сожаления. Только тихое, глубокое понимание. — Может, когда-нибудь попросишь помощи у меня? — тихо сказала она, аккуратно сжимая бледные худые пальцы Мишель, своей мягкой, слегка влажной ладонью. — Я не очень сильная, но могу хотя бы держать зонтик, пока ты рассказываешь мне о том, что тебя беспокоит. Или просто молчать рядом, если тебе нужно. Мишель впервые за день по-настоящему улыбнулась, обнажая ряд белых зубов. — Это, — она сделала небольшую паузу, словно пыталась подобрать нужные слова. — звучит хорошо. Спасибо, Уиллоу.

***

Они сели в машину Мишель, тут же чувствуя как их обвалакивает тепло. Они почти не разговаривали, сделав вид, что обе сосредоточены на голосе Ланы Дель Рей, что тихо пела из магнитолы: Swinging in the backyard, pull up in your fast car Whistling my name… It’s you, it’s you, it’s all for you Строчки песни вплетались в их атмосферу не напряжённого молчания, добавляя в и без того омраченную дождём машину нотки меланхолии и нового, немного таинственного, но очень сильно согревающего, чувства. — Расскажи про свою пьесу, — вдруг попросила Уиллоу, прерывая очередную порцию тоски положенной на ноты. — Ту, которую ты пишешь на уроках, но никому не показываешь. О чем она? Мишель сжала руль чуть сильнее, чувствуя как сердце испуганно пропустило удар, а тревога заботливо сжала желудок в своих тисках. — Она ещё сырая, я только прописываю сюжет. — попыталась уйти от ответа Уилер. Хотелось бы, чтобы это удавалось ей также ловко, как вход в поворот на быстрой скорости. Но, к сожалению, водить у неё получалось пока что лучше, чем разговаривать о том, что она прячет. — Хорошо, извини, если я опять лезу туда, куда не стоит. — Уиллоу кивнула, сделав вид, что ответ её устроил, и тихо хмыкнув, продолжила. — У меня какой-то талант ставить тебя в уязвимое положение. Извини, я не хотела. — Да нет, всё в порядке. Я пишу про то, что сидит у меня внутри и периодически мешает нормально вздохнуть. Этакий айсберг из недопониманий и невысказанного. — голос Мишель прозвучал слегка хрипло. Она не отрывала взгляд от дороги ни на секунду, будто пыталась хоть немного убежать от обнажающих её вопросов. Уиллоу промолчала, лишь коротко кивнула и отвернулась к окну, глядя на размытые от дождя здания и деревья. Мишель была благодарна ей за то, что та не стала давить. — Я рисую про то же самое. Только вместо слов у меня тени. Миры, где всё перевернуто. Где все такие же ненормальные как я или вообще не обращают друг на друга внимания. — ответила Уиллоу, когда они подъехали к её дому. Она открыла дверь, и вышла в холодный и влажный мир, обернувшись на последок. — Спасибо, Мишель. Мне с тобой очень хорошо. До завтра! Мишель смущённо, будто бы слегка вымученно улыбнулась и помахала подруге рукой на прощание. Она ничего не ответила, не нашла нужных слов. Но в этой маленькой гримасе, что сериала её губы, было гораздо больше, чем в бездушных буквах.

***

Зависимость — это не перелом, не опухоль и не зубная боль. От неё может страдать человек, который физически абсолютно здоров. Но это не значит, что ему легче, раз он болен ментально. Это не значит, что он так же, как и человек, мучающийся от мигрени, не мечтает избавиться от своей боли. Разница лишь в том, что первый точно знает, что рано или поздно приступ закончится и голова перестанет так адски болеть. А второй не верит, что этот ад, в котором его заперли изнутри и в котором уже очень давно не видно просветов, когда-нибудь перестанет его душить. Уиллоу сидела на холодном полу своей комнаты, прижавшись спиной к краю деревянной кровати, что больно упирался в позвонки, но она совершенно не обращала на это внимания. Её колени были подтянуты к груди, а руки обхватывали их так сильно, что костяшки побелели. Шёл четвёртый день без таблеток. Четвёртый день, когда тело объявило ей войну. Всё началось с лёгкой дрожи ещё вчера вечером. Она сидела за письменным столом, в привычной манере марая плотные листы скетчбука грифелем, когда пришла та, кого не явно не ждали. Теперь же дрожь превратилась в полноценный озноб. Мягкая кожа одновременно горела и леденела, будто кто-то водил по ней то раскалённым железом, то кусками льда. Пот выступал на лбу, спине и шее, хотя в комнате было прохладно. Она то и дело вытирала лицо рукавом толстовки, но липкий, холодный и противный пот появлялся снова. Желудок скручивало в тугой узел, а волны тошноты накатывали одна за другой, заставляя её сглатывать горькую слюну и дышать через рот. Иногда казалось, что её сейчас вырвет, хотя она адекватно не ела уже двое суток. Мышцы ныли — особенно спина, та самая, с которой всё когда-то началось. Боль была тупой, глубокой, словно кто-то медленно выкручивал каждый позвонок. Ноги сводило судорогами, пальцы на руках мелко дрожали, не слушаясь. Но хуже всего была не физическая боль. В голове стоял непрерывный, громкий, требовательный и злой крик. «Одну таблетку. Всего одну. Ты же знаешь, как станет легче. Ты же помнишь это тепло…» Уиллоу зажмурилась и уткнулась лицом в колени. Слёзы потекли сами собой. Не от грусти, а от чистой, животной муки. Уиллоу даже не пыталась остановить их. Малейшее напряжение мышц делало её страдающему телу ещё больнее. — Заткнись… заткнись… — шептала она сквозь зубы, раскачиваясь вперёд-назад, каждый раз ударяясь об острый край бортика кровати. — Я не могу… я не должна… Она вспомнила, как всё началось. Ей было пятнадцать. Она каталась на велосипеде и её сбил какой-то парень, что не увидел её на дороге. Благо, скорость машины была небольшая, так что после падения её не протащили по жёсткому асфальту и не переехали горячей резиной. Она просто упала, на мгновение зажмурившись от острой, пронзившей всё тело, боли и невозможности нормально дышать. Лежала, как рыба выброшенная на берег, пытаясь хватать машинный воздух ртом, пока на глазах выступали слёзы, а в спину вкручивали ножи. В больнице сказали, что у неё трещина двух позвонков, но ничего серьезного. Уиллоу помнит, как не поверила им, ибо каждый глубокий вдох или зевок отдавался острой болью в грудине и дорожками слёз на щеках. Врач выписал оксикодон — очень сильное обезбаливающее, которое должно было помочь ей в особо тяжёлые моменты. «Принимай по необходимости», — сказал он, вручая девушке бумагу с рецептом. Первый раз она проглотила таблетку вечером, когда боль и желание уснуть стали особо невыносимы. Через полчаса мир стал мягким, а боль отступила. Голос отца, который отчитывал её за невнимательность и езду на дорогах затих. Впервые за долгое время ей стало спокойно. Тепло разлилось по венам и обняло изнутри. Она лежала на кровати и улыбалась потолку. «Вот как должно быть, — подумала она тогда. — Без боли. Без криков. Без чувства, что я неправильная». Кто бы мог подумать, что самая сильная боль окажется не в спине, а в голове и сердце. С того дня таблетки стали её тайным убежищем. А теперь… Уиллоу открыла ящик стола, глядя на маленький зиплок с белыми овальными таблетками. Это были последние. Она знала, что нельзя. Знала, что обещала себе держаться. Но тело кричало. Оно орало, умоляя её дать ему дозу. Позволить таблеткам обнять ноющие мышцы и расслабить их, вместе с мозгом и сердцем. «Всего одну… — шептал внутренний голос. — Чтобы снять ломку. Чтобы завтра прийти в школу и не трястись. Чтобы Мишель не увидела меня такой…» При мысли о Мишель всё внутри сжалось. «Как я ей расскажу? — думала Уиллоу, вертя таблетку в пальцах. — Как скажу, что иногда мне нужно это, чтобы просто существовать? Она такая сильная… Она будет смотреть на меня с жалостью. Или ещё хуже — со страхом. А я не хочу, чтобы она меня боялась…» Слёзы хлынули сильнее, застилая обзор. — Прости, — прошептала Уиллоу, обращаясь одновременно и к Мишель, и к самой себе. — Прости меня. Она сжала таблетку в кулаке так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя на ней небольшие вмятинки. Потом с тихим, отчаянным стоном бросила весь пакетик обратно в ящик и резко захлопнула его. Уиллоу свернулась клубком на полу, обхватив себя руками, и тихо, надрывно, почти беззвучно заплакала в полную силу. Её маленькое, измученное ломкой тело продолжало трястись, а боль не отступала. Но она держалась. — Я не хочу, чтобы она меня жалела, — шептала она в пустоту сдавленным от слёз голосом. — Я не хочу быть для неё ещё одной проблемой. Но, боже, как же мне больно. Она не знала, сколько ещё сможет так продержаться. Но ради того тёплого и настоящего взгляда Мишель она была готова попробовать ещё один день.