Кассиопея - Ma petite étoile

Ноябрь 2004 года. Коттедж в Шотландском нагорье. Затяжной ноябрьский дождь начался ещё на рассвете. Он барабанил по покатой крыше, стекал по старым каменным стенам, собирался в лужи на дорожках, ведущих к саду, где когда-то Женевьева высаживала лаванду. Теперь за садом заботливо ухаживали домовики — розы были аккуратно подстрижены, яблоня у забора каждую весну белела цветом, а дорожки посыпаны мелким гравием, который даже в непогоду не превращался в грязь. Внутри, за толстыми стенами, было тепло. Камин в гостиной горел с самого утра, отбрасывая на стены золотистые, танцующие блики. Сириус Блэк стоял у окна, сжимая в руке чашку с остывшим кофе, и смотрел, как дождь размывает очертания холмов. Чёрные пряди, в которых уже проступала седина, падали на лоб. Ему исполнилось сорок пять. «А ведь Вальбурга была уверена, что я к этому времени либо сяду в Азкабан, либо сопьюсь в канаве, — подумал он с мрачной иронией. — А я вот — жив, здоров и даже, кажется, стал лучше, чем она предполагала. Если, конечно, не считать кофеина в крови». Он провёл пальцами по стеклу, стирая капли конденсата, и усмехнулся каким-то своим мыслям. — Пап, ты так и будешь стоять? — голос Кассиопеи донёсся из гостиной. — Или поможешь накрыть? И выпей уже своё зелье, а то опять будешь жаловаться, что голова раскалывается. Я тебе специально колбу на подоконник поставила, а ты пьёшь кофе опять после обеда. Он обернулся. Кассиопея стояла в дверях кухни, в старом вытянутом свитере, который когда-то принадлежал матери. Волосы, теперь коротко стриженные, аккуратно обрамляли бледное лицо. Глаза всё те же, серые, с холодным блеском, который, однако, она научилась смягчать. Она больше не носила медальон. Он лежал в шкатулке из тёмного дерева на её прикроватной тумбочке, рядом со старой фотографией матери. — Иду, — ответил Сириус, отставляя чашку. — Я просто... дышу. — Дышал бы на кухне, помогая. — фыркнула она. — Почему бы тебе не попросить помощи у домовиков, а не терроризировать кухню в одиночку. Их трое, а ты одна. — Они не умеют как надо, — ответила Кассиопея, скрываясь за дверью. — И потом, это мамин рецепт. Домовики его испортят. Сириус усмехнулся, взял с подоконника колбу с густой тёмной жидкостью, залпом выпил, поморщился от горечи и пошёл помогать. Но не успел сделать и трёх шагов, как входная дверь с грохотом распахнулась, впуская в прихожую клубы влажного ноябрьского воздуха и шум дождя. — Мы приехали! — голос Арка, чуть хриплый после долгой дороги, разнёсся по всему дому. Сириус свернул к выходу из гостиной. В прихожей, в луже, которую только что натоптали, стоял Арк в лёгкой куртке, не по погоде и с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. На руках он держал Андромеду. Девочка спала, уткнувшись носом ему в плечо, её тёмные кудряшки растрепались, а крошечные кулачки вцепились в отцовскую мантию. — Только не говори, что ты вёз её так всю дорогу. — усмехнулся Сириус, подходя ближе. — А что делать? — Арк переступил с ноги на ногу, стряхивая воду с ботинок. — Портключ трясло как в лихорадке, она проснулась, потом уснула снова. Роксана, наоборот, всю дорогу орала, что хочет к дедушке. — Я здесь! — раздалось откуда-то снизу. Младшая близняшка, в отличие от сестры, даже не думала спать. Она уже успела скинуть один ботинок и теперь носилась по прихожей с такой скоростью, что домовик, вышедший помочь с вещами, едва увернулся. — Роксана Элоиза Блэк! — голос Лианы, вышедшей следом с двумя сумками, прозвучал строго, но беззлобно. — Мы договаривались вести себя прилично. А приличные девочки сначала разуваются, а потом бегают. Роксана на секунду замерла, посмотрела на мать с видом оскорблённого достоинства, а потом, не обратив внимания на замечание, подлетела к Сириусу и повисла на его ноге. — Дедушка! Дедушка, я тебя люблю! А папа говорит, что сегодня будет вкусный яблочный пирог. Это правда? — Правда, — Сириус подхватил её на руки, и она тут же обхватила его за шею, оставляя мокрые следы от ботинок на его домашней рубашке. — Но сначала надо снять обувь, а то домовик обидится. — Домовики не обижаются, — авторитетно заявила Роксана, но послушно позволила стянуть с ног второй ботинок. Арк тем временем перехватил спящую Андромеду поудобнее и, заметив вышедшую из кухни Кассиопею, шагнул к ней. — Держи, — сказал он, перекладывая дочь на руки сестры. — Твоя любимая племянница. Точнее, одна из двух. Кассиопея приняла девочку осторожно, как хрупкий артефакт. Андромеда, даже во сне, была похожа на мать, те же пепельные волосы, те же спокойные, ровные черты лица. Она чуть пошевелилась, вздохнула и снова затихла, прижавшись к тёте. — Лёгкая какая. — заметила Кассиопея, с непривычной для себя нежностью поправляя сползающий комбенизон. — Это ты просто сильная стала, — усмехнулся Арк. — Зелья свои пьёшь. — Я их варю, а не пью. — она перевела взгляд на Лиану, которая наконец справилась с сумками и теперь вытирала руки о полотенце, протянутое домовиком. — Как ты? Как Шотландия? Лиана устало улыбнулась. Под глазами у неё залегли тени, не от недосыпа, скорее от привычной напряжённой работы. — Нормально, вроде как, обживаюсь потихоньку. На прошлой неделе только вышла на смену, так сразу привезли троих с отравлением неизвестным ядом. Пришлось вспоминать твои лекции по токсикологии. — она подошла к Кассиопее, заглянула в лицо Андромеды, поправила одеяло. — Спит, слава Мерлину. Всю дорогу капризничала, думала, уже не успокоим. — Зубки режутся, моежт. — предположила Кассиопея. — Не пугай, — вздохнула Лиана. — Пойдём на кухню, я чаю выпью. И эту заразу надо уложить, пока не проснулась. Кассиопея кивнула и, прижимая к себе племянницу, направилась на кухню. Арк остался в прихожей с Сириусом. Он наконец стянул мокрую куртку, повесил её на крючок и провёл рукой по волосам, отбрасывая их назад. — Ну как ты, старик? — спросил он, хлопнув отца по плечу. — Выглядишь неважно. Касси опять тебя зельями пичкает? — Пичкает, — признал Сириус, направляясь в гостиную. — Говорит, что если я не брошу кофе, она подсыплет мне снотворного в ужин. — Она серьёзно. — Она всегда серьёзно. Они устроились в креслах у камина. Арк вытянул ноги, блаженно прикрыл глаза, тепло от огня разливалось по телу, прогоняя дорожную сырость. — Долгая была дорога, — сказал он, не открывая глаз. — Из Испании эти портключи хуже трансгрессии. А команда «Севильи» просто стадо нытиков. Представляешь, они жаловались, что мы слишком агрессивно играем. В квиддич! Агрессивно! — Ты их разнёс? — Чисто, — Арк с довольной улыбкой откинул голову на спинку кресла. — Снитч на двадцатой минуте. Капитан их после матча сказал, что мы «не по-спортивному» настроены. Я ему ответил, что спорт — это когда выигрывает сильнейший. А нытьё для фанатов шахмат. Сириус усмехнулся. — Вальбурга бы гордилась. Ты, кажется, превзошёл все её ожидания. Капитан «Сорок» в двадцать два. — Ага, — Арк открыл один глаз. — Она бы сказала, что я «позорю фамилию тем, что летаю за деньги». Но её уже нет, так что плевать. Они помолчали, глядя на огонь. На кухне тем временем Кассиопея уложила Андромеду на старый диванчик у окна, подоткнув одеяло. Лиана разливала чай по кружкам, и пар поднимался к потолку, смешиваясь с запахом пирога и трав, которые сушила когда-то Женевьева. — Слушай, — Лиана придвинулась ближе, понизив голос. — Как у вас с Гарри? Кассиопея закатила глаза. — Не начинай. — Я не начинаю, я интересуюсь. Ты моя подруга. И его тоже. — Всё как обычно, — Кассиопея взяла кружку, согрела ладони. — Как обычно. Вместе работаем, он приходит, когда хочет, вообще меня не слушает. Иногда зовёт куда-нибудь, я иногда соглашаюсь. — И? — И ничего. Мы не торопимся. Лиана покачала головой, но спорить не стала. Она знала подругу — давить бесполезно. Вместо этого она взяла с подноса пирожное и спросила: — А он придёт сегодня? — Обещал. — Тогда успеем накрыть. И не забудь, что у нас ещё торт в дороге. Кассиопея кивнула, и обе замолчали, прислушиваясь к тому, как в гостиной Арк что-то увлечённо рассказывает отцу о новом снитче, а где-то наверху, в спальне, Роксана, судя по голосу, уже успевшая забраться на второй этаж, кричала: «Дедушка, а можно я посмотрю на твою палочку?». — С ума сойти, — сказала Лиана, пряча улыбку. — Два года, а уже командир. — Вся в отца. — ответила Кассиопея, и в её голосе не было осуждения. Только теплота. Дождь за окном всё ещё шумел. Но в доме, среди смеха, шагов и звона посуды, было по-настоящему тепло. В гостиной Сириус уже успел окончательно развалиться в кресле у камина, вытянув ноги к огню. Арк, сидевший напротив, заканчивал рассказ о финальном матче с «Севильей», когда входная дверь снова хлопнула, на этот раз дважды подряд. — А вот и мы! — голос Джеймса Поттера, бодрый, чуть хрипловатый с холода, разнёсся по прихожей. — Простите за опоздание, всю вину сбрасываю на трудоголизм сына. Сириус даже не поднялся. Только повернул голову в сторону двери, когда Джеймс вошёл в гостиную в длинном пальто, с каплями дождя на плечах, но с неизменной улыбкой. — А ты, я смотрю, уже окопался, — усмехнулся Джеймс, останавливаясь перед креслом. — Устроился у камина, как старик на покое. Бродяга, тебе сорок пять или девяносто. — У меня заслуженный отдых именинника, — парировал Сириус, не меняя позы. — Это моя пенсия. Заслуженная. — Твоя пенсия настанет, когда ты перестанешь влезать в каждое расследование, которое попахивает тёмной магией, — Джеймс хлопнул друга по плечу и рухнул в соседнее кресло. — А пока ты такой же старик, как я. Просто более ленивый. Арк хмыкнул, наблюдая за этой перепалкой, и махнул рукой Лили, которая как раз проходила мимо гостиной в сторону кухни. — Миссис Поттер, вы как всегда прекрасны! — крикнул он. — А ты как всегда подхалим. — ответила Лили, не сбавляя шага, но улыбнулась. На кухне Лили сразу взялась за дело, сняла пальто, повесила на спинку стула, оглядела стол. — Ну что, чем помочь? — спросила она, закатывая рукава. — Джеймс еле вытащил Гарри из Аврората, сказал, что у них там какая-то новая возня с конфискатами. Я ему говорю: «Ты бы и сам в молодости не ушёл, пока не закончил», а он: «Вот именно, поэтому я и вытащил сына, чтобы он не повторял моих ошибок». Лиана, которая как раз вытирала руки, рассмеялась: — А Гарри, наверное, метит на место начальника, подсиживает отца? — Ой, не говори, — Лили вздохнула с притворной усталостью. — У нас теперь дома только и разговоров, что кто кого пересидел. Слава Мерлину, хоть за столом не обсуждают. Кассиопея, стоявшая у плиты, фыркнула, но промолчала. Лили и Лиана переглянулись, и обе рассмеялись, тепло, так, что даже домовик, протиравший тарелки в углу, улыбнулся. И в этот самый момент дверь на кухню аккуратно отъехала в сторону. Гарри стоял на пороге — мокрый, взъерошенный, с каплями дождя на очках и в куртке, которая явно не успела высохнуть после прошлого дождя. В одной руке он держал большой пакет, перевязанный лентой, в другой свою палочку, которой, кажется, только что пытался высушить волосы, но безуспешно. — Простите, — сказал он, снимая очки и протирая их о край свитера. — Отец меня чуть силой не вытаскивал. Там отчёт нужно было подписать, и... — Гарри, — перебила Лили с материнской укоризной, — Ты бы хоть зонт взял. — А у нас есть зонт? — искренне удивился он. Лиана, заметив пакет в его руке, быстро подошла и аккуратно забрала его. — Это, надеюсь, для близняшек? — спросила она, заглядывая внутрь. — Шоколадные монеты и парочка леденцов «Берти-Боттс», без уха тролля, я проверил. — Молодец, — Лиана ловко спрятала пакет в верхний шкаф, туда, куда маленькие руки не дотянутся. — Но пока не показывай. Роксана уже и так на взводе после дороги. А то до ужина не успокоим. Гарри кивнул, оглядел кухню и заметил Кассиопею. Она как раз отошла к дальней стене, чтобы достать из буфета стопку чистых тарелок для стола. Он подошёл к ней быстро, почти неслышно и, пока она не успела ничего сказать, обнял сзади, уткнувшись носом ей в макушку. — Привет, — сказал он тихо, и в его голосе было столько тепла, что даже Лили, стоявшая у плиты, отвела взгляд, пряча улыбку. Кассиопея замерла на секунду, потом резко вывернулась из его рук, сверкнув глазами. — Поттер, ты весь мокрый! А я, между прочим, в чистой одежде. И вообще, — она сунула ему в руки стопку тарелок, — Не стой без дела, помоги лучше накрыть на стол. — А поцеловать? — Не разбей тарелки, как в прошлый раз. Давай, работай. Гарри, принимая стопку с преувеличенной осторожностью, вздохнул с видом мученика, но в глазах его плясали смешинки. Он послушно вышел в столовую, громко топая, чтобы показать, как его несправедливо обижают. Лили, дождавшись, пока он скроется, тихо рассмеялась. — Воспитываешь? — сказала она, глядя на Кассиопею. — Приходится, — ответила та, поправляя свитер, который сбился от объятий. — Он как ребёнок. — Зато любит, — добавила Лиана, усмехаясь, и тут же подняла руки в защитном жесте, когда Кассиопея бросила на неё уничтожающий взгляд. — Молчу, молчу. Я просто констатирую факт. — Констатируй дальше, — буркнула Кассиопея, но уголки её губ дрогнули. — И помоги лучше с салатом. Лили и Лиана переглянулись, но ничего больше не сказали. На кухне снова зазвенели тарелки, зашуршали ножи, а из столовой донеслось недовольное: «А скатерть где?». Кассиопея закатила глаза, взяла скатерть и пошла «спасать» Гарри от его собственной беспомощности. Ужин тянулся долго, вперемешку с тостами, шутками и детским смехом. Роксана умудрилась стащить с тарелки деда кусок мяса, пока он отвлёкся на разговор с Джеймсом, а Андромеда, проснувшись, потребовала, чтобы её кормил только Арк «папа, а не кто-то ещё». Лили и Джеймс Поттеры привезли Сириусу старый граммофон, отреставрированный, с блестящим деревянным корпусом, и целую коробку пластинок: джаз, блюз, что-то совсем старинное, что крутили в «Трёх мётлах» в их школьные годы. — Это чтобы ты не засыпал у камина как старик, — сказал Джеймс, ставя подарок на комод. — Танцуй, пока ноги носят. Арк, увидев граммофон, чуть не подпрыгнул на стуле: — Это тот самый, с «Saint Louis Blues»? Я помню, мы в детстве под него кружились... Лиана, помнишь? — Помню, как ты наступил мне на ногу, — ответила та, но улыбнулась. — А я, кажется, скучал по этой музыке больше, чем по квиддичу, — признался Арк, и все рассмеялись. Римус и Элоиза Люпин появились чуть позже, когда основные блюда уже были съедены, но место для них оставалось. Римус, в тёплом шерстяном свитере, с аккуратно зачёсанными, но всё равно седеющими висками, держал под руку жену. Элоиза, сияющая, с пепельными волосами, уложенными в высокий пучок, втащила в дом бутылку старого вина «из французских погребов, которые мы нашли совершенно случайно, представьте!». — Мы же хотели сначала в Исландию, — рассказывала она, пока Римус снимал с неё пальто, — но потом я нашла в архиве упоминания о древних травнических традициях в Норвегии. И понеслось: Тронхейм, Берген, какие-то деревни, где маги смешивают зелья так, как не снилось Снейпу. Я теперь пишу книгу, представляешь, Касси? «Северные корни магической ботаники». Римус таскается за мной с блокнотом и фотоаппаратом, говорит, что это его лучшая пенсия. — Я говорю, что это лучше, чем сидеть в кабинете и перечитывать старые отчёты, — поправил Римус, целуя жену в висок. — И вообще, мне нравится. Там такие рассветы... жалко, что ты с нами не поехала, Лили. — В следующий раз, — отозвалась Лили из-за стола. — Если вы ещё вернётесь из своих северных странствий. — Обязательно вернёмся, — засмеялась Элоиза, усаживаясь на свободный стул. — Куда мы денемся от этих внучек? Она кивнула на кресла, где уже спали в обнимку Андромеда и Роксана, укрытые пледом, который Сириус успел накинуть, пока никто не видел. Сириус поднялся, держа в руке бокал. Он обвёл взглядом гостиную: Джеймса и Лили, которые смотрели на него с многолетним теплом; Римуса и Элоизу, усталых, но счастливых; Арка с Лианой, которые держались за руки под столом; Кассиопею и Гарри, стоявших чуть поодаль, но так близко, что плечо касалось плеча; и двух маленьких девочек, свернувшихся калачиком в креслах. — Я хочу сказать несколько слов, — начал он, и голос его, обычно резкий, сейчас звучал непривычно мягко. — Мы собрались здесь, в этом доме, который когда-то был моим убежищем, а стал... домом. Благодаря вам. Благодаря тем, кто остался, и тем, кто ушёл, но не забыт. Он сделал паузу, глядя на портрет над камином. Кассиопея заказала его пару лет назад у известного волшебного художника, чьи работы висели в лучших галереях Европы. На портрете были они все и живые, и ушедшие: Женевьева смеющаяся, Регулус с той самой тёплой улыбкой, которую Сириус так редко видел при жизни, и даже Вальбурга не суровая, не осуждающая, а просто женщина с усталыми глазами, которая, кажется, наконец нашла покой. — Спасибо вам, — продолжил Сириус, переведя взгляд на живых. — Арку и Лиане за то, что подарили мне этих двух сорванцов, которые уже командуют мной как заправские генералы. Сохатому, Лунатику, Лили и даже Элоизе за то, что не бросили меня, когда я был невыносим. Кассиопее за то, что она... терпит мои ворчания. Он запнулся, посмотрел на дочь. Та отвернулась к окну, но он видел, как дрогнули её ресницы. — И за тех, кто смотрит на нас сверху, — Сириус поднял бокал выше, туда, где над камином мерцали огни, отражаясь в стекле портрета. — Они бы гордились. Я знаю. — За семью, — тихо сказала Кассиопея. — За семью, — повторили все хором. Бокалы звонко столкнулись. Кто-то отпил вина, кто-то тыквенного сока. Роксана во сне вздохнула, и Андромеда придвинулась ближе, ища тепло сестры.  После ужина, когда посуда была частично убрана, а стол расчищен, Лиана поднялась, осторожно взяла на руки спящую Андромеду, потом, переложив её на плечо, подхватила и Роксану. Девочки даже не проснулись только повозились, устраиваясь поудобнее, и снова затихли. — Я их уложу, — сказала она, кивнув Кассиопее. — В той комнате, где вы с Арком спали? — Да, — ответила та. — Там уже всё готово. Пеленки, пижамы... Домовики постарались. Лиана ушла наверх, и её шаги затихли где-то на лестнице. Арк остался в гостиной. Он развалился в кресле, вытянув ноги к камину, и тут же втянулся в спор с Джеймсом и Римусом о предстоящем финале Кубка Европы по квиддичу. Джеймс, который никогда не мог спокойно смотреть матчи, размахивал руками: — «Сороки» в этом сезоне слабы в защите, я тебе говорю! Ты, Арк, как капитан, должен это понимать. — Наша защита — лучшая в лиге, — парировал Арк, не открывая глаз. — Просто ты не смотрел последние три матча. — Смотрел! Ты пропустил два гола от «Портри»! — Те голы не считаются, там судья был слепой. Римус, сидевший с бокалом вина, только покачивал головой, наслаждаясь их перепалкой. На кухне Лили помогала Сириусу мыть посуду. Она стояла у раковины, он вытирал тарелки и складывал их в стопку. Оттуда доносился её тихий смех и его басовитое ворчание: — Я сам могу, Лили. Я не инвалид. — Ты сам забываешь поесть, когда работаешь, — отвечала она, не оборачиваясь. — Так что молчи и вытирай. — Ты как моя мать. — Спасибо за комплимент. — Это было оскорбление. — А я так не считаю. Они оба рассмеялись — негромко, по-домашнему, и этот смех смешивался с шипением пены и звоном посуды. Когда вечерняя суета понемногу стала утихать, Кассиопея выскользнула на веранду незаметно, или ей так показалось. Дождь наконец-то кончился, и воздух был холодным, прозрачным, пах мокрой листвой и чем-то далёким, почти забытым, может быть, морем, хотя до моря отсюда было далеко. Она прислонилась к перилам, прикрыла глаза и выдохнула, так глубоко, что закружилась голова. Готовка, суета, бесконечные «ты не поможешь?», детский смех, перекрывающий голоса взрослых, — всё это вымотало её сильнее, чем любое зелье, которое она варила в лаборатории. Но усталость была приятной. Той, что остаётся после того, как сделал что-то важное. Она не слышала шагов, но почувствовала, как на плечи опустился тяжёлый шерстяной плед. — Замёрзнешь, — сказал Гарри, вставая рядом. — Ты всегда забываешь, что не в Хогвартсе, где подземелья сами тебя греют. — Я не замёрзла, — ответила Кассиопея, но плед не сбросила. — Просто... шумно там. — Там семья. — поправил он. Она промолчала. Гарри не настаивал. Они стояли рядом, глядя в темноту, где за холмами угадывались редкие огни деревни. Небо очистилось, и в разрывах между облаками уже проступали первые звёзды робкие, ещё не яркие, но уже настоящие. — Ты сегодня много хлопотала, — сказал Гарри. — Арк заметил, что ты даже не села за стол нормально. Всё бегала то с салатом, то с пирогом, то с близняшками. — Арк много замечает, когда дело касается его собственной тарелки, — усмехнулась Кассиопея. — Но я правда не устала. Просто... привыкла всё контролировать. Если я не прослежу, домовики положат слишком много корицы, а отец забудет выключить духовку. — А если бы ты не проследила, ничего бы не случилось, — тихо сказал Гарри. — Мир бы не рухнул. Все бы остались живы и сыты. Кассиопея повернула к нему голову. В свете из окна его лицо было спокойным, почти серьёзным, но в глазах горело то самое, что она научилась узнавать: терпение. Он ждал. Всегда ждал, даже когда она отталкивала, даже когда молчала, даже когда говорила «не сейчас». — Ты прав, — сказала она неожиданно для самой себя. — Наверное. Но я не умею по-другому. — Я знаю. — Он чуть подвинулся ближе, и теперь их плечи почти касались. — Я и не прошу тебя меняться. Просто... иногда отдыхай. Даже от контроля. Она хотела съязвить, сказать что-то про «Поттера, который учит её жить», но слова застряли в горле. Потому что он был прав. И потому что она устала спорить. — Гарри, — позвала она тихо. — М? — Спасибо. За плед. И за то, что ты... — она запнулась, подбирая слово, — Рядом. Он не ответил. Просто накрыл её руку своей, на перилах, где их пальцы почти встретились. И она не отдёрнула. Внутри, за стеклом, мелькнула тень. Кажется, Лили, но она тут же отвернулась, делая вид, что проверяет занавески. — Твоя семья, — сказал Гарри с усмешкой, — Они постоянно за нами подглядывают. — Наша семья, — поправила Кассиопея, и это вышло так естественно, что она сама удивилась. — Они переживают. — О чём? — О том, что я всё испорчу. Как обычно. — Ты ничего не испортила, — сказал он твёрдо. — И не испортишь. Она посмотрела на небо. Звёзды становились ярче, и среди них, уже высоко, виднелось её созвездие Кассиопеи, царицы на троне, вечно холодной — Знаешь, — сказала она, — я думала, что после всего... после медальона, после развала Отдела Тайн... я буду чувствовать себя легче. А стало только тяжелее. Гарри молчал. Не перебивал, не утешал дежурными фразами. Просто слушал. — Я злилась на неё, — продолжала Кассиопея. — Долго. Иногда злюсь до сих пор. Но сегодня... когда я смотрела на этих двоих, — она кивнула в сторону окна, за которым спали близняшки, — на то, как Арк с ними возится, как Лиана их укладывает... я поняла, что она, может быть, и не хотела нас бросать. Просто не умела жить иначе. Не умела быть просто мамой. Ей нужна была правда. И она за ней пошла. — Ты простила её? — спросил Гарри. — Не знаю, — честно ответила Кассиопея. — Но я перестала ждать, что она вернётся. И это... это, наверное, и есть прощение. Они замолчали. Ветер чуть шевелил край пледа, и Гарри поправил его, закутывая Кассиопею плотнее. — А ты? — спросила она, глядя на звёзды. — Ты бы простил? Гарри долго не отвечал. Кассиопея уже думала, что он не скажет ничего, но он вздохнул и произнёс: — Думаю, да. Не за них. За себя. Потому что носить злость годами — это как пить яд и ждать, что умрёт кто-то другой. — Это ты у Лили списал? — спросила Кассиопея с лёгкой усмешкой. — Нет, — он улыбнулся, — Это я у тебя списал. Ты всегда говорила что-то такое. Я просто запоминал. Она фыркнула, но в этом фырканье не было раздражения. — Пойдём в дом, — сказал Гарри. — А то твой отец подумает, что я тебя заморозил, и будет учить меня жизни. — Он и так тебя учит, — заметила Кассиопея. — Каждый раз, когда ты приходишь. — Потому что я ему нравлюсь. — Потому что он надеется, что ты меня заберёшь. И ему не придётся больше пить мои зелья. Гарри рассмеялся — тихо, чтобы не разбудить спящих. И Кассиопея, сама не замечая, улыбнулась. Она сделала шаг к двери, потом замерла, повернулась к нему и быстро, почти неуловимо, коснулась губами его щеки. — Это за плед. — сказала она, не глядя ему в глаза. И ушла в дом, оставив Гарри на веранде — растерянного, счастливого и немного глупого, каким он, наверное, и был всегда, когда дело касалось её. А звёзды всё так же светили, и созвездие Кассиопеи уже поднялось к зениту — царица на троне, которая наконец-то перестала быть одинокой.