pink skies

— Мистер Норрис… — Ландо. — Ландо, — устало повторяет Оскар, прижимаясь виском к кирпичной стене. Холод просачивается через черепушку прямо в мозг и приятно успокаивает гудение, которого Оскар не замечал, пока сидел на стуле. — Я не могу приехать. Я… эм, в общем, я с другом в баре. И я выпил. На той стороне телефона — красноречивая напряженная тишина. Оскар прикрывает глаза и дышит ночной прохладой, думая о том, насколько же это всё не вовремя. И звонок Норриса во время алкогольного заседания, и приезд Логана в Англию — они ведь больше года не виделись, имели право отметить, — и конференция Уэббера в Германии. — Похуй, — внезапно выдает Ландо. — Если тебя останавливает только то, что ты выпил, то я могу тебя забрать. Оскар хочет разныться. В голос, как ребёнок. Он очень любит свою работу, но ещё он любит отдыхать. Видеться с друзьями. Посвящать время себе. Иногда — ну, может, раз в год, — летать в гости к родителям. И не ехать в час ночи на срочный вызов в тот промежуток времени, который он обозначил в своем графике как «выходной». Оскар считает до трёх. — Больше никто не может, я правильно понял? — Ну, если ты откажешься, то придётся звонить кому-то ещё, — Ландо пытается звучать твёрдо, но из-за дрожащих гласных и высокого тона получается скорее капризно. — Но, знаешь ли, я предпочитаю, чтобы моих лошадей лечили нормальные врачи, а не свободные. Оскар ещё раз считает до трёх. И ещё раз. Быть учеником Марка Уэббера — большая честь и удача, но в комплекте со специалистом такого уровня идут соответствующего уровня владельцы. Норрисы последние пятнадцать лет не подпускают к своим лошадям никого, кроме Марка, и даже когда Оскару выпадал случай приехать на вызов вместе с наставником, то он только готовил инструменты с расходником и в лучшем случае удостаивался чести провести седацию. Норрисы, конечно, имеют на эти заскоки полное право — большие деньги отлично сочетаются с большими запросами. Но сейчас Марк в Германии, и Ландо, видимо, считает пьяного Оскара компетентнее всех остальных ветеринарных врачей Англии. — Я понял, — смиренно выдыхает Оскар. — Я скину свой адрес. Нужно забрать вещи из машины. — Жду. Следом за встревоженным нетерпением Ландо раздаются короткие гудки сброшенного звонка. Перед Логаном было неловко, но Логан замечательный человек и хороший друг, поэтому подбадривающе хлопает ладонью между лопаток и говорит, что всё в порядке. Для успокоения совести Оскар оплачивает ему такси до отеля и тоже уезжает домой. Вызов ведь даже не звучит сложным. По торопливому пересказу Ландо работу можно оценить на шесть часов медитации под денником: Оскар помнит Элтона, этот нервный гнедой балбес на любой стресс выдаёт «помогите, умираю», которое легко поправить коктейлем из обезбола и спазмолитика и десятка литров жидкости внутривенно. Метр восемьдесят в холке, многократный победитель Гран-При, а душа нежная, как у котёнка. Оскар чувствует себя немного глупо, когда загружает в узкий багажник дорогущего Порше коробку физрастворов и выездной чемоданчик. Так себе первая личная встреча, конечно; к Норрисам Оскар попадал редко, и каждый раз их с Марком встречали Циска или Макс. Ландо он видел только как строчку в стартовом протоколе и на редких фотографиях с соревнований. У конкуристов они всегда одинаковые — лошадь в полёте, сильная и грациозная, а на её спине пригнулся всадник. Под козырьком шлема лицо у многих обычно строгое и сосредоточенное, почти суровое, но Ландо на каждом прыжке выглядит так, будто наконец может дышать. Счастливый такой, свободный. Сейчас он сам на себя не похож — губы искусаны и кожа под глазами покраснела, руки мелко дрожат на мягкой обивке руля. В мыслях формируется ужасная шутка, мол, животные похожи на своих владельцев, и теперь понятно, в кого Элтон такой тревожный и впечатлительный, но Оскар оставляет это на пересказ для Марка. До конюшни добираются быстро: Ландо мрачно смотрит на дорогу и систематически нарушает скоростной режим. Оскар мягко напоминает ему не гнать, но скомканного «прости» хватает всего на пару минут, а потом мотор снова ворчит громче. На четвертый раз Оскар решает, что и хуй бы с ним, не под триста же несутся — и просто прижимается затылком к подголовнику, наблюдая за пролетающими мимо деревьями, потому что с закрытыми глазами его почему-то начинало подташнивать. Ночью в конюшне ожидаемо тихо и пусто. Некоторые лошади продолжают хрустеть сеном и без особого интереса провожают Оскара и Ландо взглядами, но большинство валяются на боку и изредка фырчат во сне. Элтон же выглядит умеренно страдающим. Большая голова с белым пятном на лбу тяжело стремится вниз, опилки вздрагивают от каждого выдоха, но уже с первого взгляда всё не так плохо, как могло бы быть. Более подробный осмотр это только подтверждает. Оскар выходит в проход конюшни, складывает фонендоскоп обратно в футляр и умиротворённо сообщает: — Всё нормально, к утру отпустит. Ландо с облегчением скатывается спиной по деревянной стенке денника. Задница в очевидно дорогих белых джинсах приземляется прямо на пыльный пол, а большие ладони на секунду закрывают лицо и тут же соскальзывают выше, вплетаясь пальцами в спутанные кудри. — Боже, — бормочет он. Оскар уже опускается на корточки около своей сумки и шустро вытаскивает из отделений нужные ампулы. — Хорошо. Я… Ох. Ты останешься? — На пару часов точно. Потом, — он набирает препарат в шприц. — Посмотрим. Сейчас главное его стабилизировать. Оскар суёт в карман катетер и машинкой выстригает немного шерсти на широкой мускулистой шее. Элтон так погружен в горе по болящему животу, что на обычно пугающий звук реагирует только подёргиванием ушей. Периферическое зрение выхватывает движение слева. Это Ландо — он поднялся с пола и напряженно смотрит через металлические прутья стенки, впившись острым взглядом в руки Оскара. Хватает его, впрочем, не надолго. Когда Оскар бросает в проход использованную спиртовую салфетку и достаёт шуршащую упаковку катетера, Ландо снова юркает вниз. — Подержи ему голову, — просит Оскар. По ту сторону денника раздается обречённое «о, боже», но Ландо послушно встаёт рядом и помогает, показательно отвернувшись от иглы. Оскар даже не акцентирует на этом внимание — просто вводит нужные препараты в установленный катетер и быстро закручивает крышку. Когда Ландо возвращается в коридор, неловко запнувшись о свою же ногу, Оскар лишь медленно выдыхает. Сам по себе страх игл его не удивляет — за годы практики он видел десятки людей, которые не переносили вида крови и чего-то колюще-режущего. Другое дело — в целом впечатлительные владельцы, которых во время приёма мотает на эмоциональных качелях от «я схожу с ума» до самонадеянного «я справлюсь», и которые потом, оставшись наедине с больным животным и назначениями, действительно немного сходят с ума. Они накручивают себя и в панике атакуют все доступные им каналы связи с врачом, потому что «кажется, что-то не так», хотя всё идёт ровно по плану. И к ним приходится либо возвращаться, сцепив зубы, либо надеяться на присутствие рядом кого-то более спокойного и рассудительного. Вот только Ландо тут один, и Оскар догадывается, почему ни разу не сталкивался с ним даже на плановых выездах. А ещё догадывается, что никого спокойного и рассудительного в ближайшее время у Ландо тут не намечается. Где, собственно, Циска? Или хотя бы Макс? Обычно Оскар уезжает домой, когда убеждается, что пациент стабилен и активно идёт на поправку — достаточно расписать назначения и оставаться на связи, но это обычно. В данной же ситуации вместо «оставить назначения и уехать» больше подходило «жестоко и вероломно бросить на произвол судьбы». Оскар коротко вздыхает. — Ему скоро станет легче, — обещает он. — Потом вы справитесь и без меня. Но если тебе нужно, то я останусь. — Нужно, — слабо соглашается Ландо. — Спасибо. Оскар тихо усмехается и методично подготавливает остальные препараты. Он так часто попадает на подобные случаи, что руки уже сами знают, сколько и чего нужно набрать; настолько же привычно он просит Ландо принести ведро горячей воды, чтобы подогреть растворы. Потом — притащить коробку с этими самыми растворами из багажника. Оскар мог бы, конечно, сделать это всё сам, но ему хотелось чем-то занять грызущего себя Ландо, потому что смотреть на него такого было невыносимо. Трудотерапия помогает слабо, но зато конь хорошо реагирует на препараты. Он уже не проявляет признаков острой боли и просто подёргивает со скуки головой, ритмично бренча металлическим кольцом на недоуздке и заодно угрожая целостности катетера. Оскар со скрещенными на груди руками наблюдает за этим через открытую дверь, иногда скашивая взгляд на Ландо. Тот снова сидит на полу, привалившись к стенке боком и обхватив колени с тоскливым взглядом дворняги, как будто правда собирается провести всю ночь в проходе конюшни. — Может, оденешься потеплее? — предлагает Оскар. Ландо стягивает висящий на кронштейне чёрно-зелёный плед и неуклюже кутается в него, превращаясь в огромную ядовитую лягушку. Его хочется пожалеть. Довольно странное чувство по отношению к взрослому спортсмену и вечно отсутствующему при приезде ветеринарных врачей владельцу, но Оскар неплохо различает свои желания, и Ландо действительно хочется пожалеть. Вот только рационализация — крайне нелюбимая многими мера поддержки, как выяснилось ещё лет в семнадцать. А по-другому у Оскара получалось плохо. Поэтому он просто надеется, что позитивная динамика состояния любимого коня как-то снизит концентрацию траура в помещении. — Прости, что я тебя так вырвал, — вдруг бесцветно бормочет Ландо. Оскар перестает отслеживать скорость капельницы и поворачивается к нему с удивлённо приподнятыми бровями. — У тебя выходной был, да?.. Это была ночь между выходным и выходным. — Ничего страшного, — Оскар пожимает плечами. — Работа есть работа. Кто-то должен приезжать и ночью тоже. — Нет, ну серьёзно. Мне правда жаль. Просто… Ландо запинается и рассеянно мнёт в пальцах плед. Он будто хочет об этом поговорить, но при этом не хочет ничего рассказывать — на уставшем лице написано сомнение и тягостный мыслительный процесс. — Ты, наверное, думаешь, что я безответственный владелец и всё такое, — вдруг выдаёт Ландо. Он звучит странно смирившимся, будто искренне верит в это. И это странно, потому что Оскар так не думает. И не думал. — С чего бы? — ровно интересуется он, и Ландо почему-то морщится. — Оскар, серьёзно? Ты моих лошадей знаешь дольше чем меня. — Так. — И вместо меня всегда приходит кто-то другой. Оскар кивает и бросает быстрый взгляд на капельницу. Менять скоро уже, немного осталось. — Я не совсем понимаю, ты пытаешься убедить меня в том что ты безответственный или доказать что это не так? Ландо недовольно сопит и игнорирует зрительный контакт. — Мне без разницы, кто показывает лошадь, если этот человек может ответить на вопросы и помочь, когда нужно, — спокойно продолжает Оскар. Ландо не выглядит особо убеждённым. — Я серьёзно. У меня нет никаких проблем с тем что приходит миссис Норрис, у Марка — тоже. И коноводы часто присутствуют от имени владельца, так что и с Максом тоже всё в порядке. — Макс не коновод, — встревает Ландо. — Точнее, и это тоже, но, типа, не официально. Вообще-то он мой друг. Просто много помогает. У него давно нет своих лошадей, так что я разрешаю ему возиться с моими, и он их любит, поэтому приезжает, когда может. Оскар не совсем понимает, зачем ему это рассказывают, но тянет «угу» и вытаскивает из ведра с тёплой водой физраствор. Он встаёт на стремянку и снимает с крюка опустевший пакет, чтобы заменить его на новый, а Ландо продолжает: — Но он не брал трубку. И мама уехала. И обычно всё нормально, типа, ну лошади же не болеют так часто, да? Снизу доносится горький смешок. Оскар ставит скорость капельницы на максимум и косит взгляд на Ландо, но видит только яркий пятнистый плед и смятые кудри на макушке. От всей этой внезапной уязвимой речи становится странно неловко, и хочется то ли прервать её, то ли создать вид активной деятельности, чтобы замаскировать собственную растерянность. Но когда Оскар спускается со стремянки, его хватает только на то, чтобы робко замереть рядом. Отсюда он снова видит лицо Ландо — поникшее и печальное. — Он меня так напугал. Я, вообще, по камере это увидел. Играл в комп и резко захотелось проверить, как у него дела. Проверил, блять. — Так это же хорошо, — осторожно говорит Оскар. — Ты проверил и позвонил. Всё хорошо. Ему уже легче, там ничего серьёзного. Ландо вяло кивает и продолжает угрюмо смотреть в пол. Оскару его, конечно, жаль, но ему сложно работать одновременно на два фронта. Психолог из него сомнительный, и он ещё не успел очерстветь — хотя Марк пророчит это всем, кто так или иначе связан с медициной. Мол, это неизбежно — ты так часто видишь горе и слёзы, что однажды твоя психика выучивается на них не реагировать. Ну, Оскар пока не выучился. — Расскажи мне что-нибудь про Элтона, — просит он, снова приваливаясь боком к стене. На него оборачиваются с потешным замешательством в глазах. — Ну. Просто что-нибудь? Забавную историю, может. — Зачем?.. — Просто, — повторяет Оскар. Он складывает руки на груди и чувствует себя немного идиотом. — Поболтаем. Ему ещё несколько пакетов надо прокапать, так что мы могли бы, м-м. В общем, поболтать. Очень идиотом. Ландо наверняка догадывается, что это лишь очередная попытка отвлечь его от происходящего. Прошлые не увенчались успехом — что ж, Оскар вполне может попробовать ещё раз, раз уж на них так любезно ведутся. Первые несколько минут ощущаются сумбурно. Ландо едва находит в себе слова, после — теряется в собственной голове и кошмарно скачет по событиям, будто пытаясь рассказать несколько сразу. Он тащит факты из разных дат, как только цепляется за похожие мысли, и не замечает, как не может договорить до конца хотя бы одну историю. Что-то Оскар уже слышал, что-то — нет, но он участливо кивает и иногда задаёт вопросы, только больше запутывая в паутине воспоминаний. Для нового ответвления рассказа Ландо понадобилось показать фотографию, и он забурился в галерею телефона. Изначальный план — вот уж неожиданность, — вскоре забывается, и Оскару показывали хронику взросления Элтона. На фотографиях часто мелькают остальные Норрисы и Макс — с ним в ранний период кадров особенно много. Совместные тренировки и соревнования, несколько общих подиумов, глупые позы в приметных верховых белых бриджах. Каждую фотографию Ландо сопровождает оживлённым: «о, а это», и это немного помогает ему структурировать свою болтовню. Оскар и сам не понимает, в какой момент его интерес с дежурного переключается на искренний. — …мы с ним вместе выросли, можно сказать, — увлечённо продолжает Ландо, и тут хер угадаешь, о ком он. С равной вероятностью это мог быть как Элтон, так и Макс, особенно когда на очередной фотке есть оба. — А я показывал где он маленький? Он там такой смешной. Когда папа мне его купил, ему всего полтора года было… — Максу? Ландо швыряет в него сушку. Она ударяется о ботинки, и Оскар со слабой улыбкой толкает её носком обратно. — Кстати, — вспоминает он. — Куда дели лошадей Макса, когда он ушёл из спорта? — Двух продали знакомой. Перспективная девочка, они классно сработались, знаешь. Правда, пришлось отправить их в Германию, — Ландо говорит это со спокойной, утихшей уже тоской. — Третью купил я. Макс её очень любил, так что, ну. Я не хотел чтобы и она тоже уехала. У нас тогда тоже с деньгами было очень плохо, но ради неё нашли. — Ты за неё платишь теперь, получается? Ландо равнодушно жмёт плечами, будто не видит в этом ничего особенного. — У него нет на неё денег, у меня есть. Вот и всё. Когда в ведре уже не остаётся подготовленных для капельницы пакетов, Элтон выглядит заметно бодрее — как и ожидалось. Оскар убеждается в том, что всё действительно в порядке, и освобождает уворачивающегося от рук коня от катетера. Ландо в этот момент снова молча таращится в дальний угол конюшни, лишь бы не видеть ничего лишнего. — С кормлением осторожно пока, — проговаривает Оскар, бездумно поглаживая Элтона по шее. Нужные слова вылетают из него почти рефлекторно. — Первый день наблюдай. Нагрузка минимальная, но нужно будет его подвигать. Это тоже поможет восстановлению. Потом можно сразу возвращать полноценный тренинг. — Я помню, да. Ландо пролезает под рукой Оскара, чтобы оказаться с другой стороны. Он чешет коня по холке и смотрит на него как на бесценное сокровище, пока тот недовольно раскапывает опилки. Там уже давно образовалась проплешина, и Элтон просто скрёбется копытом по полу. То ли клянчит еду, то ли пытается отпугнуть Оскара — у этого животного поразительно хорошая память на лица всех повстречавшихся ему ветврачей. — Через полчаса можно будет его отвязать и кинуть сено. Но аппетит уже есть, это хорошо. — Хорошо, — кивает Ландо. Он продолжает гладить Элтона по спине и шее и, наверное, собирается дальше стоять рядом, охраняя от всех проблем. — Пойдём на улицу? Ландо привстаёт на носочки и выглядывает над высокой холкой коня. — Зачем? — Там сейчас хорошо, я думаю. На улице и правда хорошо. У этой конюшни довольно много земли. Поля для выпаса и небольшие левады уходят в сторону рассвета. Тёплое персиковое небо разливается вдали, неровно изрезанное внизу верхушкой леса и сизыми лентами облаков посередине. Ландо зевает и плотнее запахивает кофту — воздух прохладный, немного влажный и свежий. Где-то, наверное, лежит туман. — Красиво, — тихо произносит Оскар. Он трёт уставшие от долгого бодрствования и света глаза, стирая с ресниц влагу, и зевает следом. Ландо это почему-то смешит. Они молча стоят тут почти пять минут, когда Ландо жалуется, что совсем замёрз. Они уходят в комнату отдыха для частных владельцев — там заваривают чай в одноразовых бумажных стаканчиках и садятся на один диван, хотя здесь есть стол и несколько мягких стульев. Оскар достаточно сонный, чтобы не задумываться о таких мелочах. Он продолжает пересказывать историю из университета, которую начал ещё полчаса назад, но не смог закончить, а Ландо слушает его с закрытыми глазами и легонько покачивает ногой. Это, думает Оскар, довольно необычное завершение вызова. Иногда владельцы торжественно угощали его тортом или пытались напоить чем-то высокоградусным в знак благодарности, но пока ни разу не было такого, чтобы они проболтали несколько часов, а потом пили чай, потому что замёрзли, любуясь рассветом. Как будто он приехал не на работу, а к другу. Когда Оскар допивает чай, то влезает на диван с ногами, развернувшись боком и зажав согретые пальцы между бёдер, и опускает голову на спинку. Отсюда хорошо видно профиль Ландо. На его лоб падают отдельные завитки, а лицо расслабленное — уже без беспокойной морщинки между бровей. От крыла носа к углу челюсти тянется неровная линия родинок, по шее опускаясь за ворот футболки. Оскар слушает что-то про сестру Ландо, зевает, кивает, зевает, и ждёт сигнала таймера на телефоне. Каким-то чудом комфорт, тепло и тишина не сморили их насовсем, и они возвращаются, чтобы накормить несчастного Элтона и в последний раз проверить его. Элтон, конечно, бодрячком — он всё ещё не в восторге от врача рядом, но активно копошится в сене, привередливо вгрызаясь в середину кучи. Оскар не успевает среагировать. В один момент он наблюдает за жующим конём, а в следующий его уже сжимают в объятиях. — Спасибо, — мямлит Ландо в плечо. Оскар неловко похлопывает его по спине, но потом обнимает в ответ. — Я отвезу тебя домой, окей? — Всё в порядке, я могу вызвать такси… — Нет. Я сам тебя отвезу. Оскар выдаёт согласное «мгм» и опускает подбородок на тёплое плечо. Объятия длятся дольше привычного, но он не против: с Ландо с самого начала всё получилось странно, и это была лишь ещё одна странная, но приятная вещь. Возможно, сказывались вторые сутки без сна. За спиной Элтон хрустит сеном, а Оскар думает, что у него не получится начать с классической просьбы обменяться номерами, потому что его номер телефона уже несколько лет записан у всех Норрисов и, наверное, у пятой части конных спортсменов Англии. Он думает о том, как бы предложить встретиться ещё раз, но без больных животных и без работы; думает, пока его везут домой; думает, думает, думает. Ландо ведёт достаточно спокойно, чтобы Оскар смог неудобно уткнуться головой в окно и задремать. На следующий день Ландо звонит снова. Оскар почти не удивляется, когда его зовут на ужин.