Вне расписания

Старшая школа Синбанпо, второй семестр десятого класса. Сентябрь ещё цеплялся за лето влажной духотой, и кондиционеры в коридорах работали на пределе, распространяя запах нагретого пластика и хлорки из туалетов. В то утро Чонгук проснулся в четыре сорок семь. Будильник должен был зазвенеть в пять, но организм, привыкший к трёхчасовым циклам сна, выдернул его из дремоты раньше. Чонгук лежал, глядя в серый потолок полуподвальной комнаты, и считал трещины. Их было четырнадцать. Одна, самая длинная, тянулась от угла над дверью к центру, и когда шёл сильный дождь, по ней сочилась вода. Он сел, спустил ноги на холодный пол. Квартира — если это можно было так назвать — представляла собой прямоугольную коробку площадью в двадцать квадратных метров. Узкое окно под потолком выходило на парковку, и по утрам в комнату проникал рассеянный свет фар — сосед-таксист возвращался со смены. Чонгук давно не задергивал шторы: какая разница, если смотреть всё равно не на что. Из мебели: матрас на полу, застеленный серым пледом с катышками; пластиковый комод, купленный на распродаже; стол, притащенный с мусорки у соседнего дома, Чонгук лично оттирал его три часа, но запах чужой кухни так до конца и не выветрился. И холодильник LG — старый, ещё материнский, единственная ценная вещь во всей комнате. Гудел он так, что по ночам Чонгук засыпал под этот монотонный звук, как под колыбельную. В холодильнике лежала упаковка яиц, пачка кимчи, которую дала тётушка из овощной лавки в обмен на то, что Чонгук помог ей разгрузить коробки, и банка с соевой пастой. На дверце — начатый тюбик кетчупа и просроченное молоко, которое он забыл вылить. Чонгук захлопнул дверцу, не притронувшись ни к чему. Есть не хотелось есть. Хотелось только спать. Он встал под душ — вернее, под шланг с лейкой, прикреплённый к стене в крошечной ванной, где невозможно было повернуться, не задев локтями кафель. Вода нагревалась минуты три, и всё это время он стоял голый, обхватив себя за плечи, и смотрел на ржавое пятно вокруг слива. Мылся быстро, привычно — гель для душа с запахом хвои, самый дешёвый, в прозрачной бутылке без этикетки. Волосы — чёрные, густые, сейчас прилипли ко лбу мокрыми прядями. Он откинул их назад пятернёй и мельком глянул в зеркало. Оттуда смотрел парень с острыми скулами, тёмными кругами под глазами и взглядом человека, который уже три года не ждёт от жизни ничего хорошего. Школьная форма лежала на стуле, выглаженная с вечера. Чонгук всегда гладил её сам — привычка, оставшаяся с тех пор, как мать ещё жила с ним. Белая рубашка, тёмно-синий пиджак с эмблемой школы — три переплетённых кольца, брюки со стрелками. Галстук он завязывал механически, не глядя в зеркало. Носки — чёрные, без дырок. Он следил за этим тщательно: дырявые носки — это стыдно, а стыд — это то, чего у него и так было с избытком. Кеды — выцветшие конверсы, которые он носил второй год, потому что новые стоили как две недели питания. Перед выходом Чонгук проверил карманы: ключи, проездной, кошелёк с двадцатью тысячами вон на обед и непредвиденные расходы до зарплаты в пятницу. Телефон — старый самсунг с треснувшим экраном, но работающий. На заставке — расписание тренировок. Никаких фото, никаких обоев. Чёрный фон, белые цифры. Он вышел в подъезд, пропахший жареным чесноком и сыростью, и начал свой день. Автобус, метро, пересадка, снова автобус. Час двадцать в один конец. В наушниках — что-то ритмичное, без слов, просто бит, помогающий не уснуть. В окне автобуса мелькали серые многоэтажки Силлим-дона, сменяясь более респектабельными районами ближе к школе. Чонгук смотрел на этот контраст каждое утро и давно перестал его замечать. В школе он появлялся за пятнадцать минут до звонка. Переобувался в сменку, вешал сумку в шкафчик и шёл в спортзал. Не на тренировку — просто посидеть на скамейке, посмотреть, как уборщик моет пол, вдохнуть запах резинового покрытия и пота. Здесь было тихо. Здесь его никто не трогал. В классе он садился на последнюю парту у окна. Доставал учебники, тетрадь, ручку. И замирал. Не спал, не мечтал — просто существовал в режиме ожидания. Одноклассники давно перестали пытаться с ним заговорить. Сначала пробовали — всё-таки симпатичный, спортивный, из волейбольной команды. Но Чонгук отвечал односложно, не улыбался, не поддерживал беседу. Кто-то решил, что он высокомерный. Кто-то — что странный. Кто-то пустил слух, что у него проблемы дома. Правда была проще: у него не было сил на общение. Каждое слово, каждая эмоция отнимали энергию, которой и так едва хватало на то, чтобы не свалиться с ног к вечеру. Он ни с кем не дружил. Не потому, что не хотел, а потому, что дружба — это время. Встречи после школы, разговоры, посиделки в кафе. У него не было ни времени, ни денег на кафе. Вся его жизнь была расписана по минутам, и в этом расписании не было графы «друзья». Единственное, что выбивалось из серого графика — волейбол. Три года в основной команде. Доигровщик. Лучший в школе, возможно, лучший в округе. Когда Чонгук прыгал, мир на секунду замирал. Его тело, тренированное до автоматизма, делало то, что не умело делать его сердце, — летело. В прыжке он не думал о деньгах, о родителях, о пустом холодильнике. В прыжке он был свободен. Тренер Кан, грузный мужчина с вечно красным лицом и хриплым голосом, говорил: — Чонгук-а, у тебя талант. Не потеряй его. Чонгук кивал и продолжал тренироваться до седьмого пота. Потому что волейбол — это единственное, что у него было. Единственное, что могло вытащить его из этой полуподвальной дыры. Университетская стипендия, общежитие, может, даже профессиональная команда. Он не мечтал — он планировал. Мечты были для тех, у кого есть запасной план. У него запасного плана не было. Он носил форму так, как носят броню. Пиджак всегда застёгнут на все пуговицы, галстук затянут ровно, никаких вольностей. Рубашка — белоснежная, хоть и купленная в секонд-хенде. Чонгук тратил на отбеливатель больше, чем на еду, и это был его личный бунт против нищеты. Пусть у него нет денег — он не будет выглядеть как бродяга. От него пахло стиральным порошком, хвоей из дешёвого геля и иногда — резиной из спортзала. Никакого парфюма. Одеколон стоил как три ужина. Он был красив той красотой, которая не бросается в глаза сразу. Не яркой, не смазливой, а резкой, как лезвие. Острые скулы, прямой нос, чёткая линия челюсти. Глаза — большие, тёмно-карие, с длинными ресницами, которые девчонки обсуждали в туалете: «У Чонгука ресницы как накладные, это нечестно». Но взгляд этих глаз был таким тяжёлым, что комплименты застревали в горле. Он смотрел на людей как на препятствия, которые нужно обойти. Таким он был в то утро, когда нёс лоток с пробирками по коридору третьего этажа. Собранным, молчаливым, уставшим до звона в ушах. И абсолютно не готовым к тому, что в его жизнь врежется он. Ким Тэхен. В то же самое утро он просыпался совершенно иначе. Комната, которую он делил с Мин Юнги, находилась в районе Добон-гу, в старом кирпичном доме без лифта. Четвёртый этаж, узкая лестница, почтовые ящики, забитые рекламными листовками. Квартира была крошечной — две комнаты, кухня-прихожая и туалет с душем, где вода то обжигала, то становилась ледяной без предупреждения. Но Тэхен любил это место. Здесь пахло Юнги — кофе, старыми книгами и мятой. И здесь его никто не трогал. Просыпался Тэхен всегда поздно и резко. Будильник орал в семь пятнадцать, и он подскакивал как ужаленный, путаясь в одеяле и матерясь сквозь зубы. Юнги к этому времени уже бодрствовал — сидел на кухне с кружкой американо, листал новости в телефоне и выглядел так, будто родился с сигаретой в зубах и философским выражением лица. — Опять проспал, чудовище, — говорил Юнги, не поднимая глаз. — Отъебись, Мин, — огрызался Тэхен, натягивая брюки и пытаясь одновременно найти второй носок. Утро Тэхена — это хаос. Он носился по комнате, ронял вещи, спотыкался о собственные кеды, пел что-то себе под нос и умудрялся за десять минут собраться так, что выглядел при этом так, будто над его образом работала команда стилистов. Это был дар. Или проклятие — с какой стороны посмотреть. Внешность Тэхена была… наглая. По-другому не скажешь. Не просто красивая — она требовала внимания. Широкие плечи, тонкая талия, длинные ноги. Лицо с мягкими чертами — плавная линия подбородка, чуть припухшие губы, которые он вечно облизывал или кусал, и глаза. Вот глаза были его главным оружием. Большие, с тяжёлыми веками, тёмно-карие, почти чёрные, они умели смотреть так, что у людей перехватывало дыхание. Он мог изобразить в них что угодно: невинность, вызов, страсть, насмешку. И делал это виртуозно. Волосы — тёмные, мягкие, сейчас отросшие и падающие на лоб непослушной чёлкой. Он постоянно откидывал их назад, но они всё равно лезли в глаза. Тэхен красил их время от времени в каштановый или рыжеватый, но сейчас был свой родной цвет — глубокий, тёплый, как горький шоколад. Школьную форму он носил так, как будто это был личный вызов дресс-коду. Рубашка всегда расстёгнута на две пуговицы — «чтобы дышать», объяснял он Юнги, хотя на самом деле потому, что ему нравилось, как смотрят на его ключицы. Галстук — болтается расслабленно, иногда вообще отсутствует. Пиджак — наброшен на плечи или висит на локте. Брюки — чуть заужены, он сам подшивал их тайком от школьной администрации. На ногах — кожаные ботинки на небольшом каблуке, которые он купил на блошином рынке за копейки и натёр до блеска. Пахло от него всегда чем-то тёплым. Ваниль, сандал, немного цитруса — он тратил карманные деньги на приличный парфюм, потому что «запах — это первое, что запоминают люди». И ещё пахло кофе, потому что Юнги варил его литрами, и сладким — Тэхен обожал сладости и вечно таскал в кармане леденцы или шоколадные батончики. У него было много «друзей». В кавычках. Он легко сходился с людьми, шутил, смеялся, обнимался, хлопал по плечу, назначал встречи. Вокруг него всегда была толпа. Девушки хотели с ним встречаться, парни хотели быть на него похожими. Тэхен купался в этом внимании, как в тёплой ванне. Но никого не подпускал близко. Настоящий был только один — Мин Юнги. С Юнги они познакомились в прошлом году, когда Тэхен только сбежал от тёти. Он сидел на ступеньках у круглосуточного магазина, с рюкзаком, в котором лежало всё его имущество, и не знал, куда идти. Юнги вышел с банкой пива, увидел его, молча сел рядом и сказал: — У тебя такой вид, будто тебя сбила машина, а ты даже не заметил. Тэхен засмеялся — впервые за долгое время. А потом рассказал всё. Не жалуясь, не плача — просто констатировал факты. Родители погибли в автокатастрофе, когда ему было двенадцать. Оставили деньги на учёбу и страховку. Тётя, взявшая опеку, интересовалась только кодом от банковской ячейки. Муж тёти распускал руки. В один особенно поганый вечер Тэхен получил удар в живот такой силы, что его вырвало, собрал вещи и ушёл. Код он не назвал. И не назовёт. Юнги выслушал, допил пиво и сказал: — У меня комната есть. Сосед съехал, потому что я храплю. Будешь храпеть громче — выгоню. Так они стали жить вместе. Юнги снимал квартиру на деньги, которые присылали родители из Тэгу, и подрабатывал по выходным в музыкальном магазине. Он был старше на год, учился в параллельном классе и мечтал стать продюсером. Тэхен мечтал просто уехать. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Но это были планы на потом. А пока — школа, уроки, толпа приятелей и привычная роль «души компании». Тэхен играл её блестяще. Никто не знал, что по ночам он лежит без сна, уставившись в потолок, и слушает, как тикают часы на кухне. Никто не знал, что за громким смехом скрывается тишина. И уж точно никто не знал, что ему до чёртиков надоело притворяться. В то утро он, как обычно, опоздал. Влетел в школу за три минуты до звонка, переобулся, прыгая на одной ноге, и побежал по коридору, даже не глядя перед собой. В голове крутилась мелодия, которую он вчера насвистывал, и мысль о том, что на химии, кажется, лабораторная, а он даже учебник не открывал. А потом он врезался в спину Чон Чонгука, в руках которого что-то треснуло. Буквально. Лоток в руках Чонгука дёрнулся так, будто в него ударила молния. Две пробирки — тонкие, из дешёвого лабораторного стекла, которому место на свалке, а не в школьной лаборантской, — вылетели из гнёзд и с отвратительным, режущим ухо звоном разбились о кафель. Звук получился длинным, слоистым. Сначала удар стекла о пол, потом — мелодичный перезвон осколков, разлетающихся в стороны, и наконец — тишина. Звенящая, ватная тишина, в которой стало слышно, как где-то в конце коридора капает вода из питьевого фонтанчика. Чонгук замер. Не от испуга. Не от неожиданности. От того, как мгновенно сжалось всё внутри. Диафрагма стала каменной, горло перехватило, в висках застучало. Он смотрел на осколки, сверкающие в утреннем свете из окна, и мысленно считал. Пятнадцать тысяч вон. Две пробирки — пятнадцать тысяч. Это два дня питания. Или оплата интернета за половину месяца. Или новый тюбик зубной пасты, стиральный порошок и проездной на неделю. Пятнадцать тысяч вон, которые он не мог позволить себе потерять, превратились в горсть бесполезного стеклянного крошева на грязном полу. Он медленно, очень медленно опустил лоток на подоконник. Пальцы дрожали — едва заметно, только если присмотреться. Чонгук ненавидел эту дрожь. Она напоминала ему о том, что он не железный. Что он устал. Что ещё одна проблема может стать последней каплей. Затем он развернулся. Перед ним стоял парень. Чонгук знал его — не лично, но визуально. Ким Тэхен. Из параллельного класса, кажется. Один из тех, кто всегда в центре внимания, всегда смеётся, всегда окружён людьми. Чонгук видел его в столовой, в коридорах, на школьном дворе. Тэхен был как яркое пятно на сером фоне школьных будней — громкий, жестикулирующий, вечно что-то рассказывающий. Чонгук никогда не задумывался о нём. Просто отмечал периферийным зрением и шёл дальше. Сейчас Тэхен стоял в шаге от него, приоткрыв рот. Вид у него был… дурацкий. Галстук съехал набок, две пуговицы рубашки расстёгнуты, обнажая ключицы, на которых блестела капелька пота — он явно бежал. Чёлка прилипла ко лбу, глаза широко распахнуты. В одной руке — телефон, на экране которого ещё горело сообщение. В другой — сумка, болтающаяся на пальце. — Извини, — выдохнул Тэхен. Голос у него оказался ниже, чем ожидал Чонгук. Не писклявый, не мальчишеский, а глубокий, с лёгкой хрипотцой. И улыбка — широкая, открытая, с ямочкой на левой щеке. Тэхен улыбался так, будто разбитые пробирки — это сущий пустяк, недоразумение, которое сейчас разрешится само собой. — Я засмотрелся, совсем слепой. Давай помогу собрать. Он шагнул вперёд, протягивая руку к лотку. И тут Чонгук перехватил его запястье. Это вышло само. Рефлекс. Пальцы сомкнулись вокруг тонкого запястья, чувствуя под кожей частый пульс. Тэхен дёрнулся — не от боли, от неожиданности. Замер, глядя то на свою захваченную руку, то на лицо Чонгука. Чонгук молчал. Он смотрел прямо в глаза Тэхену, и в его взгляде не было ничего. Вообще ничего. Ни злости, ни раздражения, ни желания выяснять отношения. Пустота. Как выключенный экран. И это было страшнее любой агрессии. Потому что агрессия — это эмоция, это реакция, это значит, что человеку не всё равно. А здесь… здесь была стена. — Руки, — произнёс Чонгук. Голос — низкий, ровный, без интонаций. — Убери. Он разжал пальцы и отвернулся. Присел на корточки, достал из кармана сложенную газету (всегда носил с собой, привычка с работы — вытирать пролитую жидкость или собирать осколки, если что-то разбилось в подсобке) и начал аккуратно складывать крупные куски стекла. Движения были механическими, скупыми, без суеты. Человек, который привык убирать за другими. Тэхен стоял над ним, чувствуя, как внутри поднимается волна… чего-то. Сначала — стыд. Острый, колючий, непривычный. Он редко испытывал стыд, потому что редко делал что-то, за что было стыдно. Но сейчас, глядя на согнутую спину и аккуратные движения этого парня, он почувствовал себя идиотом. Потом — раздражение. На себя, на ситуацию, на этого молчаливого типа, который даже не дал ему возможности извиниться по-человечески. А потом — злость. Чистую, незамутнённую, почти детскую злость. Что он о себе возомнил? Почему он смотрит так, будто Тэхен — пустое место? Почему не кричит, не ругается, не требует денег? Почему эта чёртова стена вместо нормальной человеческой реакции? Тэхен привык к тому, что на него реагируют. Хорошо или плохо — неважно. Главное, что реагируют. Он был центром своей маленькой вселенной, и все планеты вращались вокруг него. А этот парень даже не заметил гравитации. — Эй, — Тэхен пнул носком ботинка мелкий осколок. Тот звякнул, ударившись о подошву кед Чонгука. — Я сказал «извини». Ты что, глухой? Чонгук замер. Медленно, очень медленно выпрямился. Расправил плечи. И оказалось, что он выше Тэхена. Не намного — сантиметров на пять-семь, — но достаточно, чтобы смотреть сверху вниз. И в этом взгляде впервые за всё время мелькнуло что-то живое. Искра. Злая, затравленная, глубоко запрятанная. Он шагнул вперёд. Тэхен инстинктивно отступил, упёрся спиной в стену. Чонгук наклонился к самому его уху — так близко, что Тэхен почувствовал запах: стиральный порошок, хвоя, что-то ещё, едва уловимое, — и услышал тихое, почти интимное: — Ты...ты просто невозможный. Съебись с глаз моих, пока я эти же осколки тебе в задницу не запихал. Горячее дыхание обожгло ухо. Тэхен вздрогнул всем телом. По спине пробежали мурашки — не от страха, нет. От чего-то другого. От того, как низко и опасно прозвучал этот голос. От того, как близко стоял Чонгук. От того, что в этой фразе не было пустой угрозы. Была констатация факта. Чонгук отстранился, подхватил лоток и, аккуратно обходя оставшиеся осколки, пошёл обратно в лаборантскую. Его спина, обтянутая белой рубашкой, была прямой, как натянутая струна. Он ни разу не обернулся. Тэхен остался стоять, прижавшись к стене. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумело. Он смотрел вслед удаляющейся фигуре и не мог отвести взгляд. Что-то щёлкнуло внутри. Какой-то переключатель, о существовании которого он даже не подозревал. В коридоре уже собирались зеваки. Девчонки шептались, прикрывая рты ладошками. Парни обменивались многозначительными взглядами. Школьное сарафанное радио заработало на полную мощность. «Вы видели? Чонгук и Тэхен… Чонгук сказал ему… Тэхен разбил пробирки…» Юнги появился из ниоткуда — материализовался рядом, как всегда бесшумно, с неизменной кружкой кофе в руке. Он сделал глоток, посмотрел на осколки, потом на Тэхена, потом снова на осколки. — Пиздец, Тэ, — сказал он с глубоким удовлетворением в голосе. — Ты умудрился разозлить единственного человека в этой богадельне, который не ведётся на твои выкрутасы. Мои аплодисменты. Серьёзно. Я думал, это невозможно. — Заткнись, Мин, — прошипел Тэхен, отлепляясь от стены. Щёки горели. Он чувствовал себя… странно. Как будто его ударили, но не по лицу, а куда-то глубже. В самолюбие. В эго. В ту часть, которая требовала быть замеченным. — Это Чон Чонгук, — продолжал Юнги, абсолютно игнорируя просьбу заткнуться. — Доигровщик волейбольной команды. Живёт один, работает, ни с кем не общается. Ходят слухи, что у него туго с деньгами. И ты только что разбил пробирки, за которые ему, скорее всего, придётся платить из своего кармана. Молодец. Пять баллов. Тэхен перевёл взгляд на осколки. Внутри что-то сжалось — неприятно, гадостно. Он не знал всего этого. Не знал, что Чонгук живёт один, работает, считает каждую вону. Он просто… бежал. Спешил. Не смотрел. — Я ему заплачу, — буркнул Тэхен, пиная осколок в угол. — Подумаешь, проблема. — Не возьмёт, — отрезал Юнги. — У него гордости больше, чем у тебя наглости. А это, поверь, ахуеть какой показатель. Прозвенел звонок. Коридор начал пустеть. Тэхен ещё раз посмотрел в сторону лаборантской, куда ушёл Чонгук, и медленно побрёл в класс. В голове крутилась одна мысль: — «Он меня даже не заметил. Он посмотрел сквозь меня. Как будто меня нет». Ким Тэхен не привык, чтобы его не замечали. И он собирался это исправить.