Весенние ОтМетки

Сначала приходит тяжесть. Не такая, как бывает в кошмарах с падающими потолками или падением в пропасть, а другая. Знакомая, уютная. Тяжесть правой ноги, свалившейся с края матраса, и пухового одеяла, сползшего куда-то в район бёдер, оставив плечи на прохладе. Гермиона не открывает глаза. Ей и так ясно — отпуск. Воздух другой. Пахнет пылью на подоконнике, солнцем и его гелем для душа. Она открывает глаза, медленно оглядывается, проверяя, проснулся ли он. Нет. Дышит ровно, расслабленно. На выходных он становится тем, кого никто, кроме неё, никогда не видел: мягким, сонным, немного неуклюжим в своей нежности, готовым к компромиссу в вопросе деления одеяла. Его рука лежит на её боку. Не собственнически. Просто лежит. Ладонью вверх, пальцы слегка согнуты. Он даже во сне боится сжать слишком сильно, будто знает, что она может исчезнуть, стоит ему проявить хоть каплю лишней силы. Она раньше думала, что любовь — это когда держат крепко. Но оказывается иначе: это когда держат ровно настолько, чтобы чувствовать, но не мешать. Где-то в коридоре домика тихо скрипит половица. Один рыжий проныра чувствует, что хозяйка уже не спит и вполне готова покормить его прямо сейчас. Дыхание Малфоя сбивается на долю секунды. Потом возвращается к прежнему ритму. Он мурлычет что-то неразборчивое, а она улыбается. Не открывая глаз. Проводит по его запястью подушечкой большого пальца. Он вздрагивает и плотнее прижимает Гермиону к себе. — Суббота, — бормочет Драко сквозь сон. Голос хриплый, низкий. — Не вставай. — Я и не собираюсь, — шепчет она, прижимаясь лбом к его плечу. Кожа тёплая, чуть влажная от сна. Он тихо усмехается, зная, что у любимой готов план на целый день и чтобы всё успеть, надо вставать прямо сейчас. Рука сдвигается, пальцы находят край её пижамы и осторожно, почти благоговейно, скользят по голой коже под тканью. От прикосновения по спине бегут мурашки. От осознания того, что они уже не стесняются касаний, что научились любить не только в страсти, но и в этой утренней, почти животной близости. Когда слова не нужны, а дыхание становится одним на двоих, когда можно просто лежать и знать, что мир не рухнет, даже если проспишь до обеда. — Ты опять храпел, — говорит Гермиона, когда он притягивает её ещё ближе, утыкается носом в изгиб между шеей и ключицей. — Враньё, — возражает он, не открывая глаз. — Я сопел. Элегантно. Как породистый кот. Живоглот будто понимает, что речь зашла о хвостатых, и с особой грацией единоличника прыгает на Драко. — Мерлин, твой кот невозможен. — эффект неожиданности делает своё дело. От сонной дремы не остаётся и следа. — Он просто хотел поздороваться. Доброе утро, Малфой, ты сегодня удивительно щедр на объятия. — Миссис Малфой, я всегда на них щедр, — он целует Гермиону в висок, в кончик носа, потом в уголок рта. Не спеша. — А ещё я понял, что если я не буду держаться за тебя, ты убежишь к одному очень настойчивому конкуренту. — Я даже не знаю, кто из вас более настойчив: с одной стороны Драко, с другой — Глотик, который тоже активно ластится. Девушка чувствует себя очень популярной в это утро. — Значит, я выиграл! Она не отвечает. Просто прижимается щекой к груди мужа, слушая, как размеренно бьётся его сердце, поглаживает макушку холёного кота, который довольно урчит, обосновавшись на коленях Драко. — Что? — спрашивает она, глядя ему в глаза. — Ничего, — он улыбается настоящей, неуклюжей, утренней улыбкой. — Просто ты здесь. Гермиона не находит слов. Она всё ещё иногда не верит, что это реальность. Что после всех лет противостояния, после войн, после неловких встреч в коридорах Министерства, после тихих разговоров в библиотеках и долгих писем, после первого поцелуя, когда они оба промокли до нитки и смеялись как идиоты, после предложения в её же квартире, без колец и музыки, после свадьбы без гостей, только они двое, после всех этих лет они вот так лежат. В одной кровати, без тревог. Без прошлого и неопределённого будущего, нависающего над ними, как туча. — Ты знаешь, о чём я думал, когда проснулся? — О том, что нужно встать и починить протекающий кран? — О том, что я счастлив. Она поднимает голову, смотрит на него. Уставшего от мира, но не от неё. С растрёпанными волосами, с лёгкой щетиной, с морщинкой у уголка рта, которая появляется только тогда, когда он по-настоящему расслаблен. — Мы можем так лежать весь день, — говорит она. — Можем. — Он целует Гермиону в лоб. — Но я знаю, чего ты точно хочешь. Она улыбается и утыкается носом в его шею. Его пальцы начинают медленно, лениво рисовать узоры на спине. Сначала по позвоночнику, потом по лопаткам, осторожно, касаясь лишь кончиками. Она закрывает глаза. — Помнишь, — шепчет она, не открывая глаз, — как мы в первый раз остались здесь на выходные? В этом доме. Ещё до свадьбы. — Ещё бы, — он усмехается. — Я вообще не мог представить, что ты решишь начать наш первый совместный отпуск с магловской дыры. Мы пролежали первый день в постели до обеда, потому что ты уронила чай на простыни, а я не хотел вставать, чтобы менять. Она фыркает и щипает его за бок. Он ахает, тут же обхватывает её обеими руками, прижимает к себе так крепко, что дыхание перехватывает. — Знаешь, — говорит она, когда он отстраняется, чтобы посмотреть ей в глаза, — я раньше думала, что любовь — это что-то громкое. Свидания под луной, драмы, признания, серенады, борьба. — Борьбы с нас хватит. А теперь? — А теперь я думаю, что любовь — это вот это. — Она проводит ладонью по его щеке. — Утро без будильника на краю света, твои холодные ноги, спящий Живоглот на нашей кровати, храп... Он не отвечает сразу. Просто смотрит на неё. Потом взгляд становится серьёзнее, мягче, и он медленно, осторожно целует её. Когда они отстраняются, их лбы касаются друг друга. — Драко, — зовёт она тихо. — Мм? — Если мы останемся здесь ещё на час, я обещаю не жаловаться, когда ты опять отберёшь одеяло. — Я не отбираю. Я делегирую его хранение. — Ты заворачиваешься в него как в кокон. — Я сохраняю тепло. Для нас обоих. — Он подтягивает край выше, накрывая её плечи. — Видишь? «З» — забота. Она смеётся, закрывает глаза, позволяя себе просто чувствовать. Всё это так просто и так сложно одновременно. Потому что за этой простотой стоят годы. Годы притирки. Годы ошибок. Годы прощений. Годы выбора друг друга каждый день, даже когда бывает трудно. Даже когда мир и окружающие требуют другого. Даже когда страх шепчет, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Мы справимся, — шепчет он вдруг, будто читая мысли. — Со всем. С краном, Министерством, твоим котом, моим упрямством, с чем угодно. — Я знаю, — отвечает она. — Потому что мы уже справляемся. Каждый день.