Весенние ОтМетки

Июльский асфальт нагревался так сильно, что подошвы ботинок слегка тянуло при каждом шаге. На проезжей части так и остались стоять брошенные машины. Двери в большинстве квартир были открыты настежь. Если зайти внутрь, на столах будут стоять чашки, на полу валяться обувь, а на полках пылиться книги, шкатулки с украшениями и папки с документами. Вещи из старого мира больше никого не интересовали. Теперь в приоритете были лекарства, долгохранящаяся еда, чистая сухая одежда и умение оставаться незамеченным. Последним, к сожалению, Гермиона не обладала. Поэтому приходилось почти наугад проверять возможные места хранения запасов. Хорошо, что сейчас лето в самом разгаре. Зимой добавлялся холод, и эта деталь вынуждала месяцами сидеть на одном месте. Зимой окружающая среда превращалась в ловушку. Лето давало возможность двигаться, но одновременно делало человека хорошо видимым на открытых улицах. Гермиона, на свой страх и риск, шла по прямой, пригнув голову. Рюкзак впивался лямками в ключицы. Тонкая футболка и рубашка не спасали от солнца, загар все равно так или иначе неравномерно появился на коже. Но даже так, летний зной был милостью. Можно было спать на легком коврике для йоги, пить из найденных бочек, если дождь прошёл вчера, и не мёрзнуть до костей, когда ветер с реки пробирался под рёбра. Аптека на углу пахла старым картоном и чем-то сладковатым, напоминающим пролитый сироп. Полки были ободраны, но не до блеска. Это настораживало. Когда чистильщики работали в первый раз, они брали всё подряд, выгребали ящики, топтали упаковки, оставляли за собой хаос. Здесь же хаос был аккуратным. Кто-то перебирал. Кто-то оставлял пустые блистеры, но забирал то, что могло понадобиться. На полу у нетронутой кассы лежала пыль, в ней виднелись следы. Ботинки. Два размера. Свежие, не вчерашние, но и не месячной давности. Гермиона остановилась, прислушалась. Тишина в городе была обманчивой. Она состояла из тысячи мелких звуков - скрип металла от нагрева, шорох сухого листа, далёкий стук чего-то падающего от легкого дуновения ветра в соседнем квартале. Сейчас тишина была слишком ровной, оттого подозрительной. Она отступила на шаг. Потом ещё один. Рюкзак тихо звякнул фляжкой. Звук показался ей оглушительным. Гермиона замерла, перевела дыхание. Люди теперь были опаснее пустых улиц. Люди считали ресурсы, помнили, как выглядит другой человек. И люди не любили делиться. Она вышла на улицу, прижалась к стене, пошла вдоль переулка, где тени были гуще. Асфальт здесь треснул, из щелей лезла трава, жёлтая от зноя. Она знала этот маршрут. Знакомые разбитые витрины, запах гари от прошлогоднего пожара, вывеска, болтающаяся на одном болте. Она шла быстро, но не бежала. Бег привлекал внимание, выдавал с потрохами. Она увидела их у поворота. Трое. Четвёртый чуть позади. Подростки. Такие же худые, в выцветших ветровках поверх летних футболок, с рюкзаками, перемотанными скотчем. Лица дикие, глаза цепкие. Они не прятались, шли, как хозяева. Гермиона вжалась в нишу старого подъезда, задержала дыхание. Один из них повернул голову. Не в её сторону. Просто так. Но этого хватило. Она услышала, как шаги сменили ритм. Лёгкий, пружинящий. Охотничий. – Чёрт, – выдохнула она себе под нос и рванула назад. Ноги взвились, она не оглядывалась, хотя так хотелось верить, что они перестали ее преследовать. Оглядываться значило терять время. Она знала этот район. Знакомые дворы, арки, провалы в заборах. Она бежала туда, где уже точно было пусто. Пустые места не привлекали, они были безопасны. Или так она надеялась. Шаги за спиной не отставали. Они были настойчивые и все мужские. Это все меняло. Девчонки в таких компаниях обычно искали еду, воду, иногда пытались торговаться, меняться. Парни искали силу. Или то, что можно было забрать силой. Они не отставали, потому что им не нужно было торопиться. Они знали, что она выдохнется быстрее. Они знали, что рюкзак тяжелый, а солнце жаркое, что она уже устала и становится медленнее. Лёгкие горели. Горло пересохло. Она свернула в узкий проезд между двумя пятиэтажками, перепрыгнула через кусок отвалившегося карниза, почувствовала, как нога скользнула по высохшей грязи, удержалась. Сзади послышался смех. Они не кричали и не прятались. Не нужно, сейчас они полностью были хозяевами положения. Брошенный бар стоял в конце улицы, за углом, где раньше была остановка. Вывеска давно упала, осталась только ржавая рама. Окна были выбиты ещё в первые недели, когда город только начал осознавать, что никто не придёт на помощь. Мародёры вынесли целые бутылки, стеллажи, даже кассовый аппарат. Осталась одинокая длинная барная стойка, стулья, прибитые к полу, осколки, запах прогорклого алкоголя и чего-то сладкого, похожего на гниль. Гермиона знала это место. Она проверяла его в первый месяц своего здесь присутствия. Там не было ничего. И именно поэтому сейчас никто не должен ее здесь найти. Выжившие не возвращаются на пустые места. Они ищут новые. На это и был её расчёт. Она подбежала к окну, поставила ногу на подоконник, протиснулась внутрь, стараясь не задеть стекло. Она перепрыгнула барную стойку, опрометчиво смахнув слой пыли, приземлилась на колени и уткнулась затылком в заднюю стенку барной стойки. Гермиона свернулась, прижала рюкзак к груди, закрыла рот ладонью и старалась дышать тише. Снаружи шаги замедлились. Потом разделились. Двое остались у входа. Один, видимо, пошёл в обход. Или это был обман слишком острого восприятия. Ничего не было понятно. Девушка попыталась построить карту в голове. Дверь, окна, выход на кухню, служебная комната, подвал. Всё заблокировано, завалено, или слишком открыто. Она была в клетке, но другие варианты были еще хуже. Сердце билось где-то под рёбрами, отдавая в виски. Она считала удары. Один. Два. Три. Десять. Скрип. Дверь баррикадировали досками, но одна из них, видимо, давно подгнила. Она подалась. Кто-то толкнул её снаружи. Дерево стукнуло о косяк. Шаг. Ещё один. Уверенный. – Я знаю, ты здесь, мышка, – голос был низким, ровным, без издёвки. Гермиона зажала рот обеими руками. Пальцы дрожали. В голове мелькали варианты. Выскочить. Бросить рюкзак. Попытаться договориться. Но договариваться было не о чем. Лекарства у неё кончились неделю назад. Еды на два дня. Вода в фляге тёплая, с привкусом металла. Благо она нашла йод для обезараживанния, а то померла бы от кишечной инфекции, но это тоже не зватит для откупа. К сожалению, она сама была ценнее всего, что несла. В новом мире это знали все. И те, кто искал, и те, кто прятался. – Драко, она в торговом центре, Гойл на перехвате, – донеслось с улицы. Голос был глуше, словно человек говорил, прикрыв рот ладонью, но ветер донёс слова чётко. – Сейчас, – ответил тот, что был внутри. Без спешки. Без злости. Шаги приблизились к стойке. Остановились. Гермиона видела только грязные ботинки, потёртые по бокам, шнурки, завязанные неаккуратно. Носки на щиколотках были в дырах. Пятки башмаков стёрты. Такие же ноги, как у неё. Такие же, как у всех сейчас. – Я знаю, что ты здесь, мышка, но не выдам тебя. Слова повисли в воздухе. Простые, слишком прямые для выжившего. Гермиона закрыла глаза. В груди что-то сжалось, заставляя тело мелко дрожать. Надежда была опаснее всего. Она грела, но заставляла терять бдительность. В мире, где каждый шёпот мог стоить жизни, эти слова прозвучали слишком ровно, без надрыва. Не как обещание, как констатация. Она молилась всем богам, которых знала, чтобы это было правдой. Чтобы не пришлось бежать снова. Но молитвы не заглушали звуки. Из служебной двери, той, что вела в подсобку, на склад, в кухонную зону, послышалось движение. Не шаги. Что-то другое. Неровное. Как будто кто-то волочил ногу за всем остальным и влажный прерывистый хрип. Гермиона распахнула глаза. Она знала что это и что может произойти дальше. В мире выживания логика работала только до определённого предела. Потом включалось тело. Оно чувствовало лучше. Оно помнило, как пахнут те, кто уже не дышит, но очень быстро ходит. Как они скрипят суставами и ни перед чем не останавливаются. Парень стоял прямо на пути к пролому. Оставить его значило дать ему поднять шум. А то, что уже двигалось за дверью, на звук реагировало мгновенно. Спасать его было не жестом милосердия. Это была сухая математика выживания. Живой человек между ней и дверью — это либо помеха, либо щит. Труп в коридоре привлечёт вообще всех. Молчаливый спутник даст шанс на отход. А если он соврал? Гермиона решила рискнуть. Рывком вскочив на ноги, больше не думая, она перелетела через стойку, упав на пол, схватила парня за рукав. На долю секунды их взгляды столкнулись. В его светлых глазах мельнуло замешательство, потом быстрая, холодная оценка обстановки, и он перестал сопротивляться. Резко выдохнул, подался вперёд, помогая ей подняться, они вместе рванули к разбитому стеклу. За спиной дверь уже отходила с тихим, протяжным скрипом. Она распахнулась без грохота. Просто подалась, как давно не смазанная петля. И из неё вывалились они. Двое. Трое. Трудно было сказать точно в полумраке. Кожа серая, местами облезшая, как старая штукатурка. Одежда слиплась с телом. Глаза были мутными, без фокуса, но направленными прямо вперёд. Они не бежали. Они шли. Но шли так, что о мысли сбавить темп не шло и речи. Гермиона отчаянно тянула парня за собой. Они вылетели в окно, стекло звякнуло под ногами, кто-то из преследователей снаружи закричал, но крик потонул в хрипе из бара. Асфальт обжёг ладонь, когда она споткнулась и уперлась о неё. Парень замешкался, убедившись, что она поспевает, нарастил темп. Они оба бежали не оглядываясь и не договариваясь. Рюкзак бил по спине. Лёгкие горели. В ушах стоял шум крови. Но она бежала. Потому что в этом городе останавливались только те, кому было некуда идти. А она еще готова была побороться за свою человечность хоть с мертвецами, хоть с людьми.