Весенние ОтМетки

Особое напряжение, которое разливается по раздевалке за полчаса до матча витало в атмосфере. Я сидел на лавке, затягивая перчатки, и слушал, как тупоголовый Монтегю раздает указания. Голос капитана звучал ровно, не важно о чем он говорл, о победе или поражении, я никогда его внимательно не слушал. В нашем случае, по логике вещей, должно было случиться первое. Мы тренировались до темноты, до того момента, когда пальцы не чувствовали ручки метлы, а мышцы ныли так, будто их выкручивали щипцами. Я рассчитал всё. С новеньким Нимбусом под задом я должен поймать снитч раньше, чем святой Поттер успеет поправить свои очки. И это вовсе не бравада. Вылетели в туман. Холодный, сырой, тот самый воздух, который пробирает до костей даже через мантию. На красно-золотых трибунах уже стоял гул. Я машинально скользнул взглядом по рядам и почти сразу наткнулся на знакомую копну кудрявых волос. Макушка, которую невозможно перепутать даже в самой густой толпе. Грейнджер. Она улыбалась. Не той вежливой, отточенной улыбкой, которую демонстрирует профессорам, а настоящей, немного растерянной, направленной прямо на ворота, где Уизел в новом шлеме уже нервно теребил ручку метлы. Ничего нового. Она всегда смотрела на него так, будто от него зависит судьба вселенной. А он, в свою очередь, всегда выглядел так, будто его снова начнет тошнить слизнями. Судья просвистел. Мячи взмыли в небо. Квоффл мелькнул красной вспышкой, бладжеры сразу пошли в разнос и игра закрутилась в привычном хаосе. Первые десять минут прошли в режиме наблюдения. Я не участвовал в общей свалке. Ловцы и не должны, наша работа — быть тенью, у которой только одна цель. Я - то в себе уверен, а вот Поттер, судя по всему, вообще потерялся. Обычно он носится, как ужаленный по периметру, выискивая золотую вспышку с маниакальным упорством, который фанаты называют "инстинктом", а я называю "удачей, помноженной на рефлекс". Сегодня же он метался между стойками трибун, явно сбившись с ритма. Снитч все еще не показывался. Я висел в воздухе, чувствуя, как ветер облизывает лицо, и ждал. Десять минут. Двадцать. Слизерин брали мяч за мячом, Уизел играл паршиво. Не отбил три подачи подряд. Казалось, он зря решил доказать кому-то, что рыжие тоже умеют летать. Мой факультет ушел вперед на семьдесят очков. Матч катился по инерции и все определенно было на нашей стороне. Потом что-то пошло не так. Кребб и Гойл, наши одаренные, решили, что грубая сила — это тактика. Я видел, как они сближаются, как их плечи почти соприкасаются в полете, и как Гойл с размаху бьет дубинкой по бладжеру. Мяч отлетел не к сопернику. Он рванул в сторону трибун. Кребб повторил. Второй бладжер, словно почуяв свободу, пошел по той же траектории. Это не было частью плана. Я знаю стиль Монтегю. Он любит контроль, а не цирк. Но капитан молчаливо игнорировал происходящее. Либо был в курсе заранее, либо попросту не успел среагировать. И в том и в другом случае он форменный долбанавт. Так или иначе, два тяжелых, свинцовых шара понеслись туда, где сидели десятки людей. Игроки привыкли уворачиваться. Зрители — нет. Я сместился чуть ниже, пытаясь держать угол обзора. Снитч всё ещё прятался. Но внимание уже было совершенно не на игре. Один бладжер ушел в пустоту над верхним рядом пуффендуйцев. Второй… второй летел прямо к сектору, где сидела она. Грейнджер обычно не такая. На втором курсе она собственноручно обезвредила вышедший из строя мяч-вышибалу, когда тот начал кувыркаться по полю и грозил убить Избранного. У неё было то редкое сочетание реакции и холодной головы, которое заставляло меня злиться от зависти. Она всегда всё просчитывала. Но сейчас её взгляд был устремлен не на поле, а куда-то в сторону, будто она разговаривала с кем-то в соседнем ряду. Лицо расслаблено, плечи опущены. Та самая заучка, которая когда-то дала мне в нос, теперь сидела, подставив голову под траекторию летящего мяча. Я думал, что она дернется, заметит тень, услышит нарастающий свист. Но она не двигалась. Инстинкт самосохранения у неё, видимо, испарился где-то между пятым столкновением с Пожирателями и третьим спасением Поттера от собственной глупости. Несколько лет я наблюдал, как она бросается в огонь, как подставляет себя под удары, как верит, что логика спасёт там, где давно отсутствовала. И сегодня, кажется, её удача закончилась. Мой мозг должен был что-то сообразить. Сигнализировать судье. Позволить преподавателям вмешаться. Но вместо этого внутри что-то щелкнуло. Не героизм. Не благородство. Скорее упрямое, тупое, почти животное "я сам". Я не стал думать. Я просто рванул вниз на перехват. Ветер свистнул в ушах. Метла дрогнула, приняв вес тела, ушедшего в пикирование. Бладжер был уже близко. Я видел как он вращается, как воздух вокруг него искрится от скорости. Я вывернулся, подставил плечо, руку, всё, что успел. Удар пришелся не точно. Мяч скользнул по предплечью, задел бедро, и боль вспыхнула мгновенно, острая, раскаленная, будто кость треснула внутри. Метла дернулась из-под ног, я не смог её удержать. Мир перевернулся и мое тело медленно сползло вниз. Падение длилось секунду, потому что я уже практически был на головах гриффиндорцев. Я приземлился не на траву или пустую скамью. На неё. Под мной оказалась Грейнджер. Я лежал на ней, не в силах пошевелиться, потому что тело просто отказалось подчиняться. Нога горела, ребра ныли, в висках стучало. Но главное было не в этом. Главное было в том, что я чувствовал её дыхание. Чувствовал, как дрожат её руки, которые машинально уперлись мне в грудь, пытаясь оттолкнуть или удержать, не разобрать. В ушах стоял гул. Трибуны застыли. Даже ветер, казалось, притих. — Малфой, ты придурок, — её голос прозвучал близко, удивленно, без привычной бравады. — Какого черта ты делаешь? Я не ответил. Слова застряли где-то между горлом и грудной клеткой. Я смотрел на неё. Интересно, она вообще поняла, что только что могла остаться без своей кудрявой башки? Она была красивой. Я не планировал этого. Не взвешивал последствия. Просто наклонился. Легко, почти невесомо, мои губы коснулись её. На долю секунды. Не больше. Но этого хватило, чтобы мир сузился до точки касания. Она не отстранилась. Не закричала. Только замерла. А я… я почувствовал себя чужим в собственной коже. Как будто стал тем, кем никогда не должен был быть. Гриффиндорцем. Таким же больным на голову, как она и ее друзья. Когда я отстранился, гул вернулся. Сначала как шёпот, потом как рёв. Кто-то свистнул. Кто-то захохотал. Кто-то ругался. Мадам Трюк летела к нам с вытянутым лицом. Но я всё ещё лежал на ней, и всё ещё чувствовал её жар под собой. И уже смирился с тем, что моя игра окончена. Сегодня темная страница в истории факультета Слизерин. По крайней мере, так шепчутся мои однокурсники. Даже проигрыш кубка школы львам не так пошатнул наши устои, Потти сразу после моего акта самопожертвования поймал снитч. А вот то, что принц Слизерина, наследник имени, которое всегда означало верность крови, поцеловал на глазах у всего замка золотую грязнокровую девочку Гриффиндора действительно шокировало всех. У Пенси так вообще, скорее всего, начался траур. Они забыли про бладжер. Им не важно, что я не спасал её из благородства. Я просто не смог позволить ей пострадать. Не сегодня. Не так. Впервые за долгое время мне было всё равно, что скажут. Слизерин учит выживанию, расчёту, скрытности и не показывать слабостей. Но иногда расчёт оказывается ошибкой. В лазарете миссис Помфри уже ворчала, накладывая охлаждающую повязку или гипс, я уже не очень соображал. Запах трав, тихий скрип ящиков, ровное дыхание других бедолаг. Я закрыл глаза. Вспомнил, как она замерла. Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, как она посмотрит на меня в библиотеке. Не знаю, скажет ли что-то, или промолчит. Но мне было чертовски классно. И этого хватило.