Бакалавр, которого мы потеряли

— Ойнон, вставай. Пора завтракать. Петушок пропел давно! — Бурах постучал о тумбочку чёрствой буханкой.       Фигура на кровати не шевельнулась. — Потрошитель, а он точно живой? — Клара опасливо потыкала палочкой в кокон из пледа на кровати. — Идите на хуй! — глухо донеслось оттуда. — Ойнон, ну ты чего? Ты ж хороший человек. Ну что нам сделать, чтобы ты наконец встал, а?       В коконе появилась щель, а в щели — грустный чёрный глаз. — Принесите мне револьвер. Пожалуйста. — А в кого ты собираешься стрелять? — вкрадчиво спросила Клара, высунувшись из-за спины гаруспика. — «В зеркала. В бутылки. В чумных крыс. В дураков и варваров. В саму смерть!» Так бы я ответил раньше. Но теперь, скорей всего, я просто помашу им в воздухе, — вздохнул Данковский. — Ну, или вынесу себе мозги под сладкий лепет патефона.       Клара испуганно ойкнула. — Не слушай его, маленькая, — громким театральным шёпотом подбодрил её гаруспик, — фигня это всё, патронов-то он не попросил! — Боже, в которого я отродясь не верил! Теперь я даже не самый умный в этом болоте, — трагически застонал бакалавр. — Артемий Бурах умнее меня. Святой Бурах, который следует Линиям, не понимая, что иногда Линия — это всего лишь черта, которая делит пополам жопу одонга. — Ойнон, ты что, завидуешь мне? — Конечно, завидую. Тебя все любят. А меня никто, — Данковский драматично накрыл голову подушкой. — Ну… тебя любит Ева, — растерянно произнёс Бурах. — Ева любит не меня. А меня в себе. То есть, себя во мне… То есть, блядь, я запутался! — Разберёшься, эрдэм. Ты обязательно разберёшься, — продолжал увещевать Артемий. — Я уже разобрался, Бурах. Прям вот до точки сборки. А собираться мне во что, а? В «конвенционально-одобряемое»? В «квантово-бесчеловечное»? В гниль, в плесень, в… — Всплывёт! — зафиналила отсылку Клара, но почему-то никто не засмеялся. — Ты выберешь, конечно, выберешь! — Тебе легко говорить. У тебя и было-то всего два варианта, и оба «про любовь». Чёт и нечет. Ночь и день. Чёрное и белое. Ребёнок и Патриарх. Никто даже не замечал, что это тот самый мифологический сюжет, в котором сын убивает своего отца. Намеренно, как Зевс Кроноса, или тупо по проёбу, как Тесей Эгея. — Кто все эти люди, ойнон? Я без понятия, я простой, как игра в Чапая. Но ты же сложнее и совершеннее меня. Ты — как шахматы. И у тебя вариантов вон — целый веер! — Не веер, Бурах. Спектр. И я, как последнее ссыкло, теперь обречён вечно смотреть с Многогранника на эту радугу из семи оттенков коричневого — и не выбрать ни одного. Выбор без выбора, мать его! — Тогда не проще ли снести Многогранник? — Чтоб кровью матери Бодхо ты накормил толпу? Ну нет, менху, это твоя ответственность и твоя боль, сам неси свой крест. — Ну что ты раскис? — Клара упала на колени возле кровати и протянула к страдальцу чудотворные руки. — Не сдавайся, академик. Борись! Ты же у нас железный. Железный Прототип. Прототип Творца! — Прототип Творца — первый с конца, — Данковский порывисто сел, отшвырнув плед. — Ты что же, не понимаешь, девочка, лишённая памяти? Чтобы творить, нужна Свобода! Свобода не оглядываться на условности — хотя бы на то время, пока идёт спектакль. Без свободы всё это, — он махнул рукой за окно, — трагифарс. Семейная комедия, на которую заботливые мамаши привели за ручку избалованных детей, которых растили в теплице. Театр одного актёра. — Вспомни, наконец, — продолжала настаивать Клара, — ради чего мы играем этот спектакль. Всё это ради людей, только ради людей! — «Две вещи наполняют душу всегда новым и более сильным удивлением», — пафосно процитировал Данковский, — «это звёздное небо надо мной и моральный закон во мне». Да. Так было раньше, девочка. Воля делала любой выбор правильным. А теперь… Новые творцы пишут новый сценарий. Иллюзию вместо настоящей свободы. Как видишь, моя воля на категорический императив не тянет. Ты уверена, что свой бенефис сыграешь лучше? — Даниил, — Клара нежно коснулась его щеки, — пусть у меня нет памяти. Нет силы. Нет семьи. Но у меня есть вера. Вера в людей. Я хочу верить, что люди способны на нечто большее, чем извращённое наслаждение чужой болью. Что они ещё способны измениться. Что на каком-то глубинном уровне мы все — одно. И значит, новая Утопия возможна. Что всё не зря! — Я больше не верю в дерзкие фантазии, — тоскливо проронил Данковский, — и не зовите меня больше Даниилом. Я всего лишь il Dottore из комедии дель арте. В спектакле Бакалавра самая яркая роль досталась скромному Точечке. Ой, Данковский, себе-то хоть не ври, — горько усмехнулся он, — тебе никогда не достанет смирения сыграть Точечку. Я прах под ногами Точечки. Я просто искалеченная собачка, недостойная лизать пятки Точечки. Мы все должны преклонить колени и лобызать руки Точечке! Точечка герой. А я так… штаны с дырой.       Он упал лицом в подушку. — Ойнон, — беспомощно позвал гаруспик, — ойнон, ну как мы без тебя?       Но бакалавр больше не проронил ни слова. — Потрошите-е-ель, — Клара подёргала Артемия за рукав, — тебе ещё повезло, а этот так поломался… Что-то мне страшно. Верни мне мой две тыщи пятый, а? — Не бойся, девочка, — Бурах погладил её по голове, — технологии скачнули. Если выйдет плохо, мы быстренько откатим тебя до дефолтной версии. Она, конечно, глючная, — в его голосе на миг послышалось сомнение, — ну, зато и системные требования у неё куда скромнее.