Точка распада

      Звук капель дождя, разбивающихся о мостовую, отдается приятным гулом в ушах. Сакура до побеления костяшек сжимает бамбуковую ручку зонта, ощущая грызущее, въевшееся под кожу чувство безвыходности. Оно уже стало частью неё, срослось напрочь — не оторвать.       Она скользит взглядом по пестрой толпе. Среди мелькающих зонтов и ярких одежд безошибочно выделяются разномастные шиноби: чужие оттиски чакры фонят отовсюду, выдавая наемников из разных стран и рангов. Здесь, под светом неоновых вывесок, все они — военные, вымазанные в чужой крови даже не по локоть, а по самую шею. И Харуно буквально видит её. И почти каждый сжимает в объятиях местную девочку.       В памяти невольно всплывают первые недели здесь. Курортный город Укиё, расположенный на нейтральной территории и окруженный густыми лесами, ещё тогда показался ей обманчиво манящим, свежим и словно вечно праздничным.       Сакура не ошиблась.       Все эти бесконечные улицы, усеянные шумными барами, горячими источниками и, наконец, элитными чайными домами… Хотя сама Сакура скорее назвала бы их домами терпимости. На самом деле всё это — не что иное, как отчаянная попытка сбежать от кровопролитной грязи и пожить немного в иллюзиях.       Сбросить напряжение, до изнеможения вытрахать десяток покорных куртизанок и влить в себя литры обжигающего саке, чтобы через день, два или неделю снова вернуться в мясорубку. Туда, где война давным-давно переросла из открытых столкновений в грязный, бесчеловечный кусок дерьма, смердящий на весь континент.       Началось всё несколькими годами ранее. Сакура уже потеряла счет времени и точной даты не вспомнит, но она до микроощущений помнит тот леденящий душу ужас, который испытал весь мир. Тот день, когда умерший столетия назад Мадара Учиха появился из ниоткуда, провозгласил себя новым Каге Дождя и почти сразу прогнул под себя свой некогда великий клан. Учихи, даже не сомневаясь, переметнулись на его сторону.       Тогда, будучи незрелой девочкой, Сакура со всей своей невинностью удивлялась: как Учихи могли предать свой дом? Свою Деревню? Ни черта не удивительно, скажет она прямо сейчас в лицо любому. Учих годами боялись, сторонились, подавляли и у них были свои резоны так поступить.       Понимает ли она их? Отчасти. Но развязывать долгую мировую войну, не сумев договориться? Черт, да этот мир просто прогнил, раз в современном обществе люди не умеют открывать свои клятые рты и приходить к миру.       Сколько невинных они перебили со своим уходом? Их фамилия — не что иное, как шрам на теле Конохи. Все они — поехавшие психи с почти (а может, и действительно) бессмертным лидером во главе.       Ушли все. Все до единого. Даже…       Саске.       Имя вспыхивает в сознании, проворачиваясь под левой грудиной зазубренным лезвием. Он ушел, даже не оглянувшись. И боль эта жжет совсем не из-за глупой детской влюбленности. Совсем нет. Всё дело в том, что этот предательский уход сделал с Наруто.       Её лучший друг изменился. Потух. Вся его яркая, теплая энергия сжалась до одной пульсирующей, больной мысли — вернуть брата. Любой ценой. Но для Саске эта преданность не значила ровным счетом ничего.       И именно это убило Наруто.       Боль от того дня выжигает Сакуру изнутри каждый гребаный день. Она ведь даже не знала, что этот чертов идиот решил пойти к Мадаре в одиночку. Никто не знал. Он просто шагнул прямо в пасть к монстрам за своим лучшим другом — и больше его никто не видел. Сакура ничего не смогла сделать. Не успела.       Этого она себе не простит. А Саске… Саске навсегда превратился для неё в двуликое ничтожество. Живую мишень. Если однажды им суждено пересечься, она не станет тратить время на слезы и разговоры о прошлом. Она — ирьёнин. Она досконально знает, как вскрыть грудную клетку и вырвать сердце так, чтобы ублюдок успел посмотреть ей в глаза перед тем, как сдохнуть.       И её час обязательно придет. Никаких сомнений.       Смерть Наруто, а вернее его исчезновение, разожгло ещё больший конфликт. Минато и Кушина предприняли всё что могли. Их боль уничтожила сотни солдат Мадары. Но прямые столкновения ничего не дали, кроме смертей и обоюдного поражения с последующим зализыванием ран.       После восстания Мадары многие страны пытались в одиночку остановить его и его последователей. Мирные переговоры захлебывались в крови: никто из Каге не собирался признавать воскресшего Учиху шестым и уж тем более отдавать ему территории Дождя.       Но он и не спрашивал. Его чудовищная сила, соизмеримая с мощью тысячной армии, стирала в пыль любые преграды — буквально по щелчку пальцев. По этой причине Пять Великих Наций впервые за многие столетия отреклись от вражды и создали Альянс Шиноби, призванный задушить глобальную катастрофу.       Помогло ли это? Лишь отчасти. Главная проблема заключалась и до сих пор заключается в том, что ни одна живая душа не знает, чего же на самом деле добивается Мадара. Какова его конечная цель? Неизвестность превратила открытые столкновения в методичную шахматную партию на доске этого мира, сотканную из паранойи, шпионских миссий и кражи информации.       И на этой доске Сакура Харуно — лишь фигура. Пешка, чья миссия прямо сейчас тянет её на дно привязанным к шее валуном.       Когда они с Шишо готовили эту операцию почти полтора года, разрабатывая особую, больше нигде несуществующую, ментальную технику, Сакура наивно полагала, что справится. Что будет тяжело, но она выдержит, даже глазом не моргнув.       А сейчас, ощущая, как ледяная морось оседает на ресницах, она чувствует, как плотный шелк кимоно перетягивает ребра, лишая возможности сделать нормальный вдох.       Тяжесть эта исходит вовсе не от тугого пояса оби. И даже не от сложного Хенге, которое вросло в неё намертво, скрывая родные розовые волосы под идеально ровным вороньим каре. Техника выцветила её яркую зелень глаз до холодного голубого оттенка, а разрез сделала лисьим, хищным — так безотказно завлекающим мужчин.       Иллюзия, наоборот, помогает, словно броня защищая её от внешнего мира. И пусть ювелирное поддержание техники на постоянной основе изматывает чакру до предела, это лишь мелочи.       Мелочи по сравнению с тем что давит на неё на самом деле — то чем она занимается здесь каждый вечер в доме удовольствий Мадам Сабрин.       Сакура делает глубокий вдох. Влага и запах дешевого алкоголя с улицы оседают на языке. Она сворачивает в узкий переулок и добирается до лавки, где планировала обновить запасы благовоний и косметики.       Тянется к деревянной ручке. Колокольчик над головой издает глухой, жестяной лязг.       Внутри полумрак. Воздух густой, пропитанный сладковатой рисовой пудрой, терпким сандалом и сушеными травами. Из-за прилавка медленно поднимается сгорбленная старуха.       — Твой заказ, Аме-чан, — скрипуче произносит она, протягивая Сакуре аккуратный шуршащий сверток с пигментами. — Все натуральное. Как ты и просила.       — Благодарю, — мягко отзывается Сакура, выкладывая на деревянную стойку монеты. — Дождь сегодня не прекращается.       — Дождь смывает кровь с улиц, девочка. Пусть льет, — философски бормочет торговка, пряча деньги.       Сакура коротко кивает, разворачивается и со звоном колокольчика снова шагает под серую морось.       Но стоит ей только переступить порог и раскрыть зонт, как мир вокруг внезапно ставится на паузу.       Сакура чувствует это обнаженной кожей. Вдоль позвоночника простреливает дрожь, не имеющая ничего общего с промозглой сыростью Укиё. Знакомый до миллиметра, едва уловимый оттиск чакры. Она знает этот ритм, эту плотную, спокойную энергию так же хорошо, как биение собственного сердца.       Дыхание перехватывает. Взгляд лихорадочно скользит по толпе, по матовым стеклам и неоновым иероглифам, отражающимся в грязных лужах, пока намертво не цепляется за густую тень между двумя игорными домами на другой стороне улицы.       Там стоит он. Их разделяет пара сотен метров.       Высокий силуэт с привычно опущенными плечами и спрятанными в карманы руками. Короткая вспышка серебристых волос, едва выхваченная кровавым светом бумажного фонаря.       Какаши.       Сакура резко выдыхает, до хруста сминая пальцами бумажный сверток. Тот самый грызущий, ледяной ком внутри, который безостановочно тянул её на дно последние полгода, вдруг ослабляет свою хватку. На смену глухой, пульсирующей тяжести накатывает острая, щемящая волна абсолютного успокоения.       Она не видела никого из своих, кажется, уже целую вечность. Только Пятая знает о ней и этом задании. Все остальные думают, что Сакура на медицинской миссии на другом конце мира. Неужели Шишо рассказала ему, послала сюда? Но зачем?       Сердце болезненно сжимается. Воспоминания накатывают волной, одно за другим — о тех месяцах в Конохе, скрытых от чужих глаз, о тепле его кожи, о близости, в которой они терялись. Всё было ярко, почти невыносимо — до сладкой дрожи, пробегающей по телу.       Харуно вгрызается зубами в нижнюю губу.       Воспоминания всплывают горьким, но таким необходимым сейчас осадком. Ей до одури хочется сорваться с места. Бросить всё, пересечь эту чертову улицу, скользнуть в спасительную тень. Сорвать с себя проклятую маску и просто уткнуться носом в его плечо. Вдохнуть запах его формы. Услышать ленивый, успокаивающий бархат голоса. Сказать, как чертовски сильно она устала.       Но нельзя.       Между ними — невидимая, пуленепробиваемая стена глубокого внедрения. Одно неверное движение, один слишком долгий, осмысленный взгляд — и она всё разрушит. Выдаст Коноху. Выдаст себя. И, что еще страшнее — подставит его.       Сакура смотрит на Хатаке лишь долю секунды, не сбавляя ровного шага. Силуэт бесшумно отступает во мрак, растворяясь в стене дождя и тенях, словно его там никогда и не было. Но этого достаточно. Становится физически, до дрожи в коленях легче просто от знания: он здесь. Он рядом.       Фантомное чувство безопасности ложится на озябшие плечи, как теплый плащ, вытесняя холод. Сакура сглатывает подступивший к горлу ком, расправляет спину и уверенно сворачивает к деревянному крыльцу своего чайного дома.

***

      Она переступает порог, и гул дождливой улицы мгновенно отрезает тяжелой раздвижной дверью. Внутри тепло и душно. Воздух в коридорах густой, пропитанный приторным ароматом лотоса, терпкостью подогретого саке и тихим женским смехом.       Навстречу из полумрака выплывает фигура хозяйки заведения — Мадам Змея (как её прозвали). Худощавой, элегантной строгой женщины, чье лицо всегда высокомерно задрано вверх, с острым носом и безупречно покрыто макияжем.       Она облизывает выкрашенный в глубокий красный губы и затягивается через тонкий мундштук встречая Сакуру.       — Ты задержалась, Аме, — сухо роняет Мадам, складывая дорогой веер. В её голосе нет злости, только деловая сталь. — Твой гость уже ждет в «Сливовых покоях».       — Прошу прощения, Окаа-сан, — Сакура послушно опускает глаза, отвечая заученным до автоматизма, покорным тоном. — Забирала особую пудру, чтобы порадовать господина.       Мадам коротко кивает, окидывая её цепким, оценивающим взглядом.       — Он напряжен. Пахнет дорожной пылью и железом, — почти шепотом роняет Хозяйка, проходя мимо. — Из полевых командиров. Из тех, кто пришел с северных границ Земли. Успокой его. Напои. Но не задавай лишних вопросов, если хочешь, чтобы твое красивое горло осталось целым.       — Как прикажете.       Девушки в Укиё принимают клиентов только в специальных гостевых комнатах — это вопрос безопасности. Личные покои остаются единственным неприкосновенным пространством. И слава Ками, иначе Сакура бы уже давно сошла бы с ума.       Она быстро переодевается, оставляет свои покупки в комнате и бесшумно скользит к нужной двери. Сёдзи «Сливовых покоев» мягко разъезжаются.       Сакура не стучит, она знает, что он уже внутри, сидит у окна спиной к ней.       — Добро пожаловать, господин, — её голос звучит бархатно пока она проходит и опускается за низкий стол в центре комнаты.       Мужчина резко оборачивается. Высокий, жилистый, с жестким взглядом человека, привыкшего отдавать приказы. Элитный наемник развед-корпуса. Сакура знала что он придет, получала весточку. И от него действительно несет железом, такие как он пропитаны им.       Мужчина тяжело опускается на подушки напротив неё. Он напряжен, его чакра понижена, но всё равно кажется что наготове вспыхнуть в любой момент.       — Здесь слишком тихо, — хрипло бросает он, подозрительно, почти с недоверием оглядывая бумажные стены. — Как в склепе. Уши закладывает.       — Это для того, чтобы шум Укиё не тревожил ваш отдых, господин, — Сакура плавно тянется к чайному столику. — Вы проделали долгий путь. Ваши плечи совсем каменные.       — Откуда ты знаешь про долгий путь? — он щурится, рука рефлекторно дергается к поясу, где под юкатой явно спрятан кунай. Мышцы наемника напрягаются, готовые к броску.       Сакура не вздрагивает. Она мягко улыбается, подаваясь вперед. Вместе с её движением в воздух вплетается тончайший, едва уловимый импульс медицинской чакры, смешанный с дурманящим ароматом лотоса и теплого саке.       Она привычно и плавно проводит ритуал. Взбивает изумрудный чай бамбуковым венчиком, незаметно касаясь краем ногтя горячей пиалы. Крошечная капля густого прозрачного экстракта — обязательного условия работы в элитных заведениях Укиё — растворяется в маття.       Укиё славится своими секретами, и этот — самый грязный из них. Это не просто успокоительное. Это мощнейший, химически выверенный дурман, афродизиак, который заставляет кровь закипать, а первобытные инстинкты — глушить любую паранойю.       И он действует на обоих.       Терпкий аромат сандала и лотоса оседает на языке сладковатой горечью, испаряется с её собственной горячей кожи, заполняя тесное пространство комнаты душным, липким маревом. Сакура уже физически чувствует, как внизу живота сворачивается тяжелый, тянущий жар. Пульс непроизвольно учащается, отбивая в висках глухой ритм. Дыхание наемника напротив становится тяжелее, его зрачки расширяются, почти полностью пожирая радужку.       Дурман работает безотказно: он плавит его настороженность, превращая жесткого, подозрительного командира в податливую глину. Но для Сакуры это всегда изощренная пытка — балансировать на тончайшей грани химического, животного возбуждения и абсолютно стерильного, ледяного контроля, необходимого для хирургического взлома чужого разума.       — Девушки в Укиё не умеют воевать, господин, — шепчет она, глядя на него снизу вверх. Дурман делает свое дело: наемник моргает, его напряженные плечи на долю секунды опускаются, а бдительность притупляется. — Но мы умеем читать по лицам. Оставьте войну за порогом. Хотя бы на этот час.       Мужчина смотрит на неё. Лед в его глазах подтаивает, он кривит губы в нервной усмешке и протягивает руку.       — Если бы войну можно было просто оставить за дверью, красавица… — бормочет он.       Она передает ему теплую пиалу. Их пальцы соприкасаются. Взгляд командира натыкается на её неестественно голубые глаза с лисьим, завлекающим прищуром.       Этого мига зрительного и микроскопического тактильного контакта достаточно.       Мир с оглушительным треском раскалывается.       Сакура проваливается в его подсознание. Это не грубое клановое дзюцу Яманака, которое выбивает двери чужого разума с ноги, оставляя после себя ментальные шрамы и паранойю. То, что они с Шишо разрабатывали долгие полтора года в стерильных, секретных лабораториях Конохи — это беспрецедентный гибрид тончайшего медицинского ниндзюцу и гендзюцу.       Сакура не вторгается. Она просачивается.       Подменяет реальность, подобно подмене изображения у камеры слежения. Мужчина сейчас видит то, что должен — он проводит время с прекрасной Аме.       Пока чакра Сакуры распадается на тысячи микроскопических игл, сливаясь с нервной системой жертвы, становясь частью его кровотока, пульса и нейронных связей. Защитные печати и ментальные блокировки, установленные службой защиты Дождя, даже не срабатывают, потому что техника не воспринимается как угроза. Она не оставляет абсолютно никаких следов. Сакура просто становится его внутренним голосом.       Ударная волна чужих мыслей сбивает дыхание. На корне языка мгновенно оседает вкус его лжи — прогорклый, металлический, отдающий ржавчиной. Её затапливает животный страх наемника перед верхушкой, грязь солдатских лагерей и хруст сломанных шей.       Ей физически больно, её мутит от того что он делал, от того что его заставляли делать, но она хладнокровно продирается сквозь черный ил. Ищет.       Наконец, она натыкается на плотную, пульсирующую стену — засекреченный блок данных. Самый охраняемый уровень. Обычный сенсор сломал бы об него зубы или убил носителя, но Сакура действует как хирург. Она направляет тончайший, острый, как лезвие скальпеля, поток медицинской чакры прямо между узлами печати, изящно приоткрывая завесу.       Воспоминания мелькают рваными вспышками. Секретные тропы, шифры… И вот оно. Точные координаты, которые он должен донести до генералов Дождя уже завтра.       Сакура цепляется за эту информацию мертвой хваткой. Запоминает каждый слог. А затем приступает к самому сложному — подмене реальности.       Находясь внутри его сознания, она аккуратно надрезает нити его памяти. Она не стирает факты — это бы заметили. Она искусно раздвигает пространство его мыслей и вплетает туда крошечную, убийственно логичную ошибку в маршруте. Создает иллюзию внутри его собственного мозга так филигранно, что сознание командира само сглаживает углы и принимает эту ложь за чистую правду. Этот крошечный сдвиг заставит отряд Мадары сделать огромный крюк и потерять драгоценные дни. Фора для Конохи.       Закончив последний, идеальный «шов», она резко разрывает контакт. Вся чудовищная отдача от обхода барьеров и изменения чужой памяти бьет по её собственной нервной системе.       Реальность обрушивается обратно.       Мужчина перед ней утопает во сне. Он сейчас в нужной иллюзии, которая будет длится столько сколько он того сам захочет. А Сакура будет её поддерживать, несмотря на горькое послевкусие увиденного.       Час спустя наемник, расслабленный и удовлетворенный её искусной техникой отборных извращений, покидает комнату.       Как только его шаги стихают в коридоре, Сакура на негнущихся ногах покидает гостевые покои. Изо всех сил цепляясь за остатки контроля, она скользит по полутемному коридору в свою личную, изолированную комнату.       Сёдзи с тихим шелестом задвигаются за спиной. Щелкает деревянный замок, а с ним и заглушка.       Она отпускает контроль, и фасад идеальной куртизанки осыпается прахом. Каштановое каре растворяется, уступая место розовым прядям. Карие глаза вспыхивают родной, яркой зеленью. Хенге спадает, оголяя её перегруженную, искрящуюся чакра-систему.       Хорошо что вокруг сотня защитных печатей. Которые вплел её личный монстр, как если бы построил для неё самую лучшую клетку.       Сакура делает неровный, рваный вдох. Ещё один. Воздуха нет.       Ноги моментально теряют свою твердость. Она сползает спиной по гладкой бумажной стене, оставляя на ней влажные следы от дрожащих пальцев, и тяжело оседает на татами.       Началось.       Ударная волна отката бьет по нервной системе с грацией несущегося на полном ходу астероида. В голове взрывается ослепительная, пульсирующая вспышка. Чакра в венах закипает жидким свинцом, прожигая каналы изнутри.       Господибоже. Сакура глухо стонет, впиваясь ногтями в собственные колени, сминая дорогой шелк. Её трясет. Крупная, неконтролируемая дрожь бьет всё тело. В ушах стоит тошнотворный хруст сломанных шей и крики из воспоминаний того ублюдка. Чужая грязь липнет к её нейронам, отравляя, сводя с ума.       Ей душно. Невыносимо, катастрофически душно.       Сакура лихорадочно, непослушными пальцами ослабляет ворот кимоно, пытаясь пустить прохладу к горящей коже. На левой ключице огнем вспыхивает скрытая вязь печати контракта — ментальный маяк, который сейчас буквально вопит о критическом истощении её резерва. Он должен это почувствовать. Он обязан.       Зрение плывет, двоится, затягивается черной пеленой. Паническая атака накрывает её с головой, топя в первобытном животном ужасе.       Только не отключиться. Нельзя. Не сейчас. Перед глазами мелькает призрачный серебряный силуэт.       Дыхание в легких испаряется, диафрагму сдавило не вдохнуть. Будто кто-то с силой тысячи волн стягивает её жгутом.       Она ждет. Отчаянно, до кровавых полумесяцев на ладонях ждет его. Её ненависть к этому монстру сейчас ничтожна по сравнению с той биологической, болезненной ломкой, которая выкручивает ей суставы. Ей нужна его чакра. Нужна так сильно, что от этого хочется выть.       Внезапно воздух в комнате меняется.       Сгущается. Температура падает на десяток градусов за одну секунду, вымораживая кислород. В углу комнаты, прямо на деревянных балках, бесшумно вспыхивает багровым светом скрытая, незарегистрированная печать перемещения.       Сакура задыхается, вскидывая остекленевший взгляд. Из чернильной тьмы шагает он.       Её чертов кошмар, который она бы своими руками убила и похоронила под слоем гниющей, дохлой земли.       Высокий. Крупный. Абсолютно бесшумный. Смертоносный. Как всегда в черном — как сама тень, которая вот вот поглотит её, выпьет до дна.       Итачи.       Первым же движением, не глядя на неё, коротко взмахивает рукой, бросая на стены дополнительный барьер, заглушая собственное присутствие. Пространство комнаты намертво запечатывается, отрезая их от всего внешнего мира.       Вся её агония мгновенно фокусируется на этом силуэте. Он идёт к ней. Слишком медленно, всегда так делает. Выверяя каждый шаг, осматривает и анализирует.       Сакура сорвано дышит, глядя снизу вверх.       Его лицо — непроницаемая фарфоровая маска. Ни капли жалости. Ни тени эмоций. Но его аура заполняет собой всё пространство, давит на плечи бетонной плитой.       — Подними голову, — его голос низкий. Тихий. Вибрирующий где-то под её ребрами. Властный. В очердной раз заставляет подчинится.       Она сглатывает вязкую слюну, запрокидывая голову, и спотыкается о его взгляд.       Кроваво-красный. С медленно вращающимися томоэ.       Он опускается перед ней на одно колено прямо на татами. Между ними — ничтожная дистанция. Запах озона, морозной свежести и стали врывается в её воспаленные легкие.       Длинные, холодные пальцы Учихи ложатся на её пылающее лицо. Большой палец жестко фиксирует скулы, не давая отвернуться. Под его ладонями — лед. Спасительный, сводящий с ума лед.       Сакура судорожно выдыхает, почти всхлипывая от этого контраста. Она мгновенно, до безумия отдается этому прикосновению, потому что его холод просачивается сквозь кожу, гася пожар в её венах.       — Расслабься, — роняет он, глядя прямо ей в глаза.       — Больно… — шепчет она пересохшими губами.       — Знаю. Терпи.       Шаринган вспыхивает ярче, и Итачи проникает в её разум.       Это не нежное касание. Это бесцеремонное, тотальное вторжение. Он внутри неё. Глубже, чем кто-либо мог бы оказаться, видит всё, оголяет её. Его ледяная ментальная хватка выжигает, выскребает из её сознания всю грязь, страх и чужую боль, оставленные за прошедшие недели. Он проходится по её истерзанным нервам своим абсолютным спокойствием, замораживая панику.       Сакуру выкручивает. Это настолько интимно, настолько подавляюще, что она цепляется дрожащими пальцами за его предплечья, сжимая плотную ткань его кофты. Её ломает от того, насколько сильно она от него зависит. От того, как её тело предательски обмякает в его руках, подчиняясь этой силе.       Но на этом он не останавливается.       Его ладони медленно скользят вниз, отпуская её лицо. Холодные пальцы с пугающей, хирургической точностью ложатся на её обнаженные ключицы, безошибочно находя узловые тенкецу вокруг горящей печати контракта. Сакура судорожно вздыхает, когда плотный, концентрированный поток его чакры вливается в её кровеносную систему.       Учиха сканирует физический урон. Прощупывает микроразрывы в её чакра-каналах и сшивает их с холодной, методичной расчетливостью. Искусственно выравнивает её сбитый пульс, заставляя измученное сердце биться в одном ритме с его собственным.       — Я и не знал, что вы с ним трахались. И тебе это очень нравилось, Харуно, — вдруг проговаривает он низко, недовольным тоном, чуть сильнее, чем нужно, сжимая кожу на её плечах. Злится. — Хатаке, оказывается, не только хороший наставник. С чего вдруг ты вспоминала его сегодня?       Она молчит, не в силах ответить. Знает, что он видит всё. Почти всё, что плавает на поверхности, всё, что она не успела спрятать под щиты в агонии отката. Черт, как же она облажалась.       Но слабость уже переходит в тупую усталость, и к Сакуре вместе с кислородом возвращается её яростная гордость.       — Не твоё дело, Учиха, — зло цедит она.       Харуно резко перехватывает его запястье. Её пальцы мелко дрожат, хватка слабая, истощенная, но в этом жесте столько упрямой, непреклонной воли, что Итачи покорно останавливает поток чакры.       — Достаточно, — её голос всё ещё хриплый, надломленный, но в нём уже звенит привычная, отточенная сталь.       Сакура тяжело, опираясь свободной рукой о край низкого столика, поднимается на ноги. Отворачивается. Одним резким, раздраженным движением поправляет сползший шелк кимоно, скрывая ключицы. Наливает себе воды из графина и осушает стакан в два глотка, смывая с языка металлический привкус чужой лжи.       Итачи поднимается следом. Совершенно бесшумно. Его взгляд — тяжелый, оценивающий — сканирует её напряженную спину и розовые волосы. Харуно ощущает это ментально, и даже то, как он удовлетворившись результатом, гасит Шаринган.       — Ты перегружаешь систему, — ровно произносит он, опуская руки.       — Это моя работа, — отрезает Сакура, разворачиваясь к нему лицом. Её собственные зеленые глаза смотрят прямо и бескомпромиссно. — И я выполнила её идеально.       Она ставит стакан на стол с тихим стуком, игнорирует его последнее замечание.       — Квадрат сорок два, Северная граница Дождя, ущелье мертвых сосен. Скрытая лаборатория Орочимару, — чеканит она. Только сухой профессионализм. — Это то, что он нес генералам. Я встроила логическую ошибку в его память. Отряд Мадары выйдет к ложной точке и потеряет три дня.       — Я видел, и этого хватит, — Итачи переводит взгляд на окно, за которым непрерывно барабанит дождь.       Сакура тяжело опирается бедром о край стола. Внутри неё всё ещё кипит злое напряжение. Она смотрит прямо на Учиху.       Итачи неожиданно разворачивается и делает два шага, оказываясь возмутительно близко. Сакура инстинктивно вскидывает подбородок, но не отступает ни на миллиметр. Воздух между ними искрит, густой, тяжелый, выкованный за полгода этой больной, созависимой работы. Воздух, которым физически больно дышать.       — Ты должна звать меня раньше иначе следующий приступ начнется во время сеанса. — Холодно говорит он пристально впиваясь взглядом в её лицо.       — Не говори, что переживаешь за меня, — фыркает Харуно, ощущая тонкую иглу его злости, едва уловимую но зудящую как свежая рана.       — У нас с тобой одна миссия. Умрешь ты — умру я. Таков контракт.       Учиха медленно поднимает руку. Выверяя каждое мгновение своей власти. Сакура забывает, как делать вдох, когда его длинные, прохладные пальцы ложатся на её шею. Это жест абсолютного собственника. Границы? Они стерли их давным-давно. Перемалывая чужие разумы в труху, они заодно разрушили и любое понятие личного пространства.       И, кажется, чертового демона это более чем устраивает.       Он небрежно, но неотвратимо заправляет влажную розовую прядь ей за ухо. Его большой палец скользит вниз, очерчивая линию челюсти, и замирает прямо над бешено бьющейся артерией. Пульс Сакуры бьется о его кожу загнанной птицей.       От этого прикосновения по позвоночнику бьет ток. Взгляд Итачи — темный, непроницаемый, но обжигающе тяжелый — пригвождает её к татами крепче любых гвоздей. Вдоль позвоночника скользит будоражащий, липкий страх. Не от того, что он может ей навредить. А от того, насколько сильно ей хочется поддаться этому давлению.       Сакура уверена, что Учиха прекрасно знает, как на неё действует. Читает каждую её реакцию, упивается этим.       — Больше не думай о нем, — голос звучит даже не в комнате, он вибрирует прямо у неё в подсознании. Низкий. Клокочущий первобытной, темной угрозой. — Не хочу больше этого видеть.       — Тебя это не касается, не тебе решать о чем мне думать, — Харуно дергается назад, отчаянно стараясь сбросить с себя его одуряющее прикосновение. Вырваться из этого гипноза.       Не выходит. Итачи рывком дергает её на себя, делая хищный шаг навстречу. Между ними не остается ни миллиметра — даже лезвие не просунуть. Прохладные пальцы почти болезненно, жестко впиваются в кожу на её шее, фиксируя намертво.       Харуно, черт дери, задыхается. В их близости пульсирует обоюдное, категорически отрицаемое безумие. Он сжимает её так, словно готов свернуть шею, а она, ненавидя его каждой клеткой, подсознательно подставляет горло.       — Я по-хорошему прошу. — Его губы в опасной, непозволительной близости. Ледяной озон перебивает душный лотос. — Не заставляй меня больше смотреть и испытывать то, что он делал с тобой. Поняла?       Сакура с раздражением прикрывает глаза. Дрожащие ресницы царапают кожу. Она дергано кивает, чувствуя, как его хватка на шее становится только крепче.       Учиха наклоняется к самому её уху, неудовлетворенный этим немым ответом.       — Не слышу, Харуно.       — Хорошо. — Слово царапает пересохшее горло.       — Хорошая девочка. — Учиха оставляет краткий едва ощутимый поцелуй на её виске, одобрительный, как хвалят щенка выполнившего команду. Сакура с отвращением отворачивается от этого движения, ощущая как он тянет уголок губ в усмешке.       От этой реплики, произнесенной ласковым шепотом сводит скулы, а низ живота затягивает плотным, горячим узлом, сильнее и сильнее. Сакура упрямо списывает это на остаточное действие афродизиака. Лжет самой себе. Их отношения давно стали такими: извращенными, изматывающими, полными невысказанной одержимости, но, господибоже, до животного воя ей необходимыми.       Только Учиха на всей гребаной земле может купировать её приступы. Он гений гендзюцу и единственный из всего проклятого клана Учиха, кто не согласен с происходящим. Тот, кто работает на Коноху под прикрытием. И кому Харуно совершенно не доверяет. Но чьи руки отчаянно ищет в моменты самой черной агонии.       Она сглатывает вязкую слюну, не в силах отойти первой. Тело, только что пережившее ад, предательски плавится, течет воском под его ослабившими хватку пальцами, которые мягко поглаживают кожу на шее.       — Тебе нужен курс процедур, — Итачи разжимает пальцы и отступает на шаг, отпуская её с пугающей, резкой будничностью. Этот контраст бьет по оголенным нервам. — Я тут на несколько дней. Завтра жду тебя в квартире. Как обычно. Нужно обсудить остальные данные, которые ты собрала.       Она знает, что он имеет в виду сухую аналитику: логистику, графики, куски карты. Но сейчас, когда её кожа всё ещё горит от ледяного ожога его пальцев, а дыхание сбито, эти слова звучат как обещание чего-то гораздо более интимного и опасного. Того, что они оба маскируют словом «работа».       Она этого не позволит. Скорее ему или себе перегрызет горло.       Сакура отвечает не сразу. Её бьет мелкая дрожь, которую она скрывает отвернувшись уходя в другую часть комнаты. Чертовски маленькой на ёё взгляд.       — Хорошо, — наконец глухо выдыхает она.       Итачи удовлетворенно склоняет голову. В его непроницаемом взгляде на долю секунды мелькает темное торжество.       Багровый свет незарегистрированной печати снова начинает пульсировать на дереве. Итачи замирает у самого края тьмы.       — Этот провал заставит Мадару зашевелиться, — бросает он через плечо, снова превращаясь в идеальное, бесстрастное оружие. — Будь осторожна.       Тьма схлопывается, проглатывая его силуэт. Печать и теневой барьер на стенах гаснут одновременно, не оставляя после себя ни следа, ни запаха озона.       Сакура остается одна в идеальной тишине своей комнаты. Она медленно выдыхает, прижимая ладонь к шее, туда, где всё ещё пульсирует след от его жесткой хватки.       Сердце колотится о ребра так, словно она только что пережила смертельный бой. Итачи выполнил свою часть сделки, Цунаде скоро получит данные, но первобытное, темное предвкушение завтрашней встречи уже сжимает внутренности тугим узлом.