Точка распада

      Семь дней.       Ровно сто шестьдесят восемь часов вырванной с боем, звенящей тишины.       Сакура сидит в центре комнаты, неестественно прямо вытянув спину. Ладони покоятся на коленях.       Вдох. Глубокий, до тупой боли в расправленных ребрах.       Медленный выдох.       Она пытается нащупать точку внутреннего штиля. Ту самую, о которой годами твердила Шишо. Но вместо покоя в груди ворочается холодный, липкий ком. Сакура так и не научилась медитировать.       Эта неделя была отвратительно грязной. Слишком много клиентов. Слишком много разлагающихся чужих воспоминаний, пропущенных сквозь себя, словно через фильтр. И самое ужасное, что Итачи не направил к ней ни одного.       Он ответил ей молчанием на молчание. И даже простая подмена реальности далась Сакуре так тяжело.       Поэтому теперь, когда ментальный ил осел на дне её собственного сознания, сетчатка глаз горит, каналы чакры искрят, а по телу то и дело пробегает мелкая, неконтролируемая дрожь.       Предвестник скорого ада.       Нужно просто дышать. Сконцентрироваться на ударах сердца.       Вдох. Выдох.       Ни черта не выходит. Сердце стучит между сто и сто двадцать. Это недопустимый показатель для высокорангового шиноби, с предельным уровнем физической подготовки и кардио выносливости.       Тело не слушается, запуская необратимую реакцию. По коже бежит тошнотворный озноб, оседая тяжестью где-то внутри. Ритм рвется, и в одно мгновение дышать становится абсолютно нечем. На корне языка появляется металлический привкус чужих, кровавых воспоминаний.       Дыши. Он всегда говорит дышать вот тут. Ладонь на автомате опускается на диафрагму. Счет про себя: вдох — раз, два, три, четыре. Выдох на тот же счет.       Нужно думать о чем-то хорошем. Но проблема в том, что хорошего мало.       Последние годы войны она почти не видела друзей. Родителей. А пол года тут кажутся вечными. Потому что часы тут — недели. Недели — года. А года — столетия. Иногда ей кажется, что она умерла и оказалась в неоново-красном Аду Укиё.       Был только один человек, к которому Сакура могла пойти, с которым была способна успокоится, напитаться верой в то, что всё будет хорошо…       Но стоит ей только на секунду пустит в сознание Хатаке, как перед мысленным взором всплывает её личное чудовище. Его ледяное спокойствие. Пугающая, нечеловеческая выправка. И этот багровый, сводящий с ума свет Шаринган.       Пульс мгновенно срывается снова, бьется, как затравленный в бешенстве зверь. Кожа на шее горит там, где неделю назад застыл след от его прохладных пальцев.       — Не заставляй меня больше смотреть и испытывать то, что он делал с тобой. Поняла?       Сакура распахивает глаза, жадно хватая ртом воздух.       Господибоже.       Она ненавидит себя за эту реакцию. Ненавидит еще сильнее, чем его самого.       На стене перед ней — темные линии незарегистрированной печати перемещения. Она заблокировала переход со своей стороны ровно неделю назад. Глупый бунт. Жалкая попытка убедить саму себя, что она не зависит от него. Что справится сама.       Но час назад на подоконник бесшумно опустился ворон. В багровом глазу птицы вспыхнуло зашифрованное послание:       «Информация с передовой».       Этот час стал самым долгим за последние годы её жизни. Всё это время она пыталась собрать себя по кускам. Она измотана до предела, и Итачи это увидит. Прийти к нему в квартиру на пике нейронного отката — значит проиграть окончательно.       Каналы чакры снова простреливает острой, электрической болью. Учиха ей нужен, прямо сейчас.       Судьба злодейка раз решила так крепко связать её с человеком, возможно единственным, которого Харуно возненавидела еще до начала войны.       Память услужливо, с садистской точностью подкидывает звук, который она не сможет выскрести из головы, даже если ей сотрут память.       Писк кардиомонитора. Тонкий. Непрерывный. Бьющий по натянутым нервам.       Она до сих пор чувствует на ладонях ту липкую, горячую кровь перехваченного, вражеского посла, чью жизнь она выгрызала у смерти часами. И этот абсолютный, мертвый холод, вошедший в палату вместе с Итачи.       Он не стал ждать. Он не стал ни о чем спрашивать. Ему были нужны только данные. И плевать, что на столе лежал живой человек. Человек у которого, возможно была семья. Человек, которого кто-то ждал дома. Который был не убийцей, не наемником и не преступником. Просто послом.       Один взгляд Мангекё — и мозг пациента превратился в выжженную пустыню прямо под её дрожащими руками. Вот так просто, будто это ничего не значило.       Ни крик Сакуры, ни её гнев не остановили его. Каменное лицо не дрогнуло ни на секунду. У Учихи были свои грязные цели, и он их добился. А какой ценой — его это не ебало абсолютно.       «Пацифист».       Горький смех едва не вырывается из горла, царапая связки. Цунаде тогда в кабинете назвала его человеком, выбравшим меньшее из зол. Мол, он единственный, кто ведет игру против Мадары, рискуя всем, что имеет.       Сакура не верит в это ни единой секунды. Для неё он остался тем же мясником, просто сменившим одну шахматную доску на другую. Двойной агент, чье прикрытие срослось с кожей настолько, что уже не разобрать, где кончается шпион и начинается монстр.       Полгода. Блядскийбоже. Какая же долгая, невыносимая вечность заточения в этом неоновом доме терпимости. Под присмотром и влиянием единственного человека, с которым ты можешь здесь говорить. Под властью этого дьявола.       Когда всё пошло по пизде?       Когда она впервые получила дозу отката? Это случилось почти сразу. Они с Цунаде знали о последствиях, прекрасно осознавали цену, и оттого это кажется такой злой иронией: из всех людей на этой блядской планете Итачи — единственный, кто в принципе способен купировать её состояние. Потому что только он из всего клана Учиха стоит на стороне Альянса.       И поэтому он стал её напарником. Их контракт на крови обеспечивает Сакуре безопасность. Учиха не навредит ей, потому что если умрет она — умрет и он.       Сакура знала, что будет два побочных эффекта. Первый — тот, с которым она точно справится: панические атаки на фоне нервного истощения. Они неприятные, и поначалу казались убийственно сильными, но к ним привыкаешь.       Чего не скажешь о втором состоянии — разрушении каналов чакры в её нейронной системе из-за чужих воспоминаний, которые через зрительный нерв становятся её собственными. Не находя своего места, эти обрывки памяти наносят микроразрушения, буквально сводящие с ума и запускающие цепную реакцию по всем каналам чакры её организма.       Она впервые подпустила его так близко, в тот момент когда слишком явно осознала, что лишь он способен спасти её психику от полного уничтожения. Учиха с самого первого раза проник так глубоко, коснулся почти каждого её воспоминания, стал частью неё, впитался под кожу. И теперь каждое такое проникновение связывает их всё сильнее и сильнее.       Её бросает от желания плюнуть на всё и сдаться — до жажды жестоко, медленно его убить. Он — её личный кошмар.       Но сейчас ей нужна его тьма. Чтобы не ослепнуть. Чтобы не сгореть заживо в собственном теле.       Дьявол…       Вдох до упора и резкий выдох.       Сакура поднимается на ноги и на ходу прокусывает подушечку большого пальца. Вкус железа на языке и пульс, таранящий ребра. Она прижимает окровавленный палец к дереву, питая линии. Больше нельзя ждать. Либо она прыгнет сейчас, либо паника окончательно раздавит её, размазав по татами.       — Черт бы тебя побрал, Учиха, — сипло шепчет она, чувствуя, как чакра приходит в движение.       Багровый свет вспыхивает, затапливая зрение. Мир с оглушительным треском лопается. Пространство превращается в вакуум, грубо выжимающий весь кислород из легких. Тошнотворное, клокочущее чувство бьет под ребра, выворачивая желудок — неизменная цена за перемещение по «черным» сетям.       Её с глухим стуком выбрасывает на твердый пол. В холодную пустоту его квартиры.       Туда, где пахнет озоном, старыми свитками и абсолютным, ледяным одиночеством.       Хенге сползает с неё грязными ошметками чакры, обнажая настоящие розовые волосы. Настоящую, бьющую по костям дрожь.       Сакура стоит у стены, вжимаясь лопатками в гладкую поверхность. Ноги ватные. Она исступленно готовится к атаке — ментальной, жёсткой. К тому, что Итачи прямо сейчас припрёт её к стенке и вывернет её и без того побитое сознание наизнанку за то, что она посмела нарушить устав.       Но он даже не оборачивается.       Учиха сидит у окна за массивным рабочим столом. Перед ним — веер исписанных бумаг и чашка чая. В пальцах тлеет сигарета, которую он достал, видимо, из открытого портсигара, лежащего рядом с документами. Пар лениво вьётся вверх, растворяясь в полумраке. Он делает глубокую затяжку, табак тихо трещит в тишине. Терпкий, густой дым с нотами вишни врывается в лёгкие и оседает на корне её языка.       Приятный запах. Этот аромат здесь повсюду: им насквозь пропитано дерево стен, пол и мебель. Сакуре нравится этот запах. Нравится до одури. И это то, что Сакура в себе душит, потому что это ненормально.       Её взгляд невольно цепляется за его фигуру. Обтягивающая чёрная водолазка. Рукава небрежно закатаны до локтей, обнажая предплечья, сплошь покрытые вязью чёрных татуировок. Это не просто рисунки — это фуиндзюцу. Смертоносные боевые печати, искусно вплетённые в тонкие контуры хищных животных и распускающихся цветов. Пальцы с выкрашенными в чёрный цвет ногтями стряхивают пепел.       Дьявольски эстетично.       Сакура тяжело сглатывает вязкую слюну. Её не было целую неделю. Она грубо нарушила устав, самовольно заблокировала печать, рискуя всем планом. А он сидит так, будто всё это не имеет абсолютно никакого значения.       Где гнев? Где ледяная ярость за то, что она посмела не прийти? Это давящее безразличие сбивает с толку. Оно хуже любого крика.       Её негромкие шаги тонут в тёплом, густом ворсе ковра. Харуно проходит чуть глубже, с любопытством скользя взглядом по открытым стеллажам со свитками, по чёрному бархату кресел у камина и низкому круглому столу. Здесь дорого. По-своему, пугающе уютно. И совершенно ничего не изменилось с её прошлого визита.       — Совсем плохо стало, раз решила прийти? — безразлично спрашивает он.       Учиха опускает исписанный свиток на стол и, наконец, обращает на неё своё внимание. Чёрные, затягивающие в бездну глаза.       — Твой ворон принёс послание, — голос Сакуры звучит сипло.       Итачи медленно, выверенным движением ставит чашку на столик. Звук удара фарфора о дерево в этой звенящей тишине кажется грохотом. Он сжигает окурок прямо в ладони — короткая, контролируемая вспышка чакры — и откидывается на спинку кресла.       — То есть ты тут исключительно за информацией?       — Именно.       Лгунья. И они оба это знают. Но Итачи всё же после нескольких секунд взаимного сверления взглядами, хмыкает со своей хитровыебанной улыбочкой и начинает:       — Отряд Мадары прибыл в ущелье раньше срока, — ровно произносит он. Голос сухой, скребущий по нервам. — Случилась стычка. Жёсткая. Но твоя засада сработала — наши успели скопировать данные из лаборатории.       Сакура выдыхает. На секунду в голове становится светлее. Получилось. Она делает неосторожный шаг вперёд, и тут же всё тело простреливает острая, электрическая судорога. Сетчатка глаз полыхает белым огнём.       Итачи поднимается. Бесшумно и быстро приближается.       — Не нужно.       Отчаянный ультиматум срывается с пересохших губ прежде, чем она успевает его осмыслить. Сакура вскидывает руку в защитном жесте. Пальцы мелко трясутся.       — Не прикасайся ко мне.       Не сейчас. Только не снова.       Он послушно останавливается. Между ними — ничтожная, хрупкая дистанция. Плотная, тяжёлая аура его силы невыносимо давит на плечи.       — Мне нужно тебя осмотреть, Харуно, — буднично констатирует он. Шаринган вспыхивает алым, просвечивая её повреждённую систему. — Тебе ещё неделю назад нужно было лечение. Твои нервные узлы плавятся. Если я не просканирую тебя сейчас, завтра ты не сможешь даже говорить.       Сакура упрямо молчит. Сказать нечего. Новая мощная волна паники накрывает её с головой, выбивая из лёгких жалкие остатки кислорода. У неё нет ни единого шанса сопротивляться. Поэтому она коротко кивает.       И на что она рассчитывала?       Сакура делает неуверенный шаг, и пол предательски уходит из-под ног. Она почти летит коленями на жесткие доски, но её вовремя перехватывают. Крепко. Жестко.       — Черт, Харуно, — зло шипит он ей прямо на ухо.       Его холодные пальцы властно обхватывают её подбородок, заставляя поднять лицо. Заставляя смотреть прямо во вращающиеся томоэ.       — И стоило это того?       Сакура рвано выдыхает и жестко пресекает его попытку поднять её на руки. Она бесцеремонно отталкивает его, из последних сил выравниваясь, и слабо, но бесконечно гордо идет сама в сторону лаборатории.       — Упрямая, — сквозь зубы бросает он, но следует за ней. — Ты скорее сдохнешь, чем признаешься, что тебе нужна моя помощь?       Харуно не отвечает.       Обычная тяжёлая деревянная дверь. Никакого стерильного больничного кафеля и слепящего искусственного света — Итачи не изменяет своим привычкам. Тот же тёмный благородный паркет, привычный запах вишнёвого табака, густо смешанный с терпкостью лечебных трав, и наглухо задернутые плотные портьеры. Посреди комнаты — широкая кушетка, обитая холодной чёрной кожей, а рядом дубовый стол с безупречно аккуратно разложенными свитками и медицинскими инструментами.       Сакура садится на кушетку.       Его пальцы с выкрашенными в глубокий черный ногтями тут же властно ложатся на её виски. Жёстко фиксируют скулы, обжигая холодом почти у самых уголков глаз. Кожа к коже. От него всё ещё тонко пахнет дымом, но чакра, которая безжалостным потоком врывается в её череп, пахнет грозовым озоном и чистым, колким льдом.       — Смотри на меня, — приказывает он. Всегда так делает. Почти заставляет.       Потому что решиться заглянуть в багровый предел его родословной, каждый раз кажется верным самоубийством. Потому что она буквально разрешает ему заходить в собственное сознание и жить там.       Сакура с трудом размыкает веки. Прямо над ней — вращающиеся томоэ.       Как давно она привыкла смотреть в это оружие смерти и не испытывать ни капли страха? Оно уже часть неё. Срослось намертво, вплелось в нервные окончания и правит.       Мангекё беспрепятственно всверливается в её перегретый мозг, подавляя истеричную панику на самом фундаментальном уровне. Ледяные, отрезвляющие иглы его силы ювелирно прошивают перенапряженные зрительные нервы. Легче становится почти мгновенно.       — Что нашли… в лаборатории? — мысль, вертевшаяся на языке, сама срывается с губ рваным, сиплым выдохом.       Учиха отвечает ровно, не прерывая зрительного контакта.       — Клетки Хаширамы, — буднично констатирует он. — С аномально высоким уровнем регенерации. Сотни изъятых образцов и ещё больше подопытных. Смотритель лаборатории продолжал работу даже после смерти Орочимару.       Сакура судорожно втягивает воздух.       — Клетки Первого? Но у Мадары и так есть имплантаты Сенджу.       Итачи плавно убирает руки от её лица. Одно короткое, хирургически выверенное движение — и он бесстрастно расстёгивает верхние пуговицы её блузки, обнажая беззащитную шею и хрупкие ключицы. Ни капли неуместного смущения или промедления. Только чистая анатомия и холодный расчёт. К которому она, к своему ужасу, почти привыкла.       Его широкие ладони по-хозяйски ложатся на её горло, безошибочно нащупывая воспаленные, пульсирующие тенкецу. От прохлады его кожи, Сакура неосознано закрывает в блаженстве глаза.       — Вряд ли они нужны ему лишь для личного усиления, — Итачи с выверенной силой надавливает на точки под челюстью. — Скорее для массового производства.       — Армия регенерирующих солдат?       — Возможно.       Сакура инстинктивно выгибается в спине, едва сдерживая рвущийся наружу стон. Спасительный, жидкий холод стремительно растекается по воспаленной трахее, снимая удушье и разжимая невидимую удавку на шее.       — Но это не главная проблема, — голос Итачи хрипло урчит, как кот у неё где-то под ребрами.       Его руки скользят ниже. По ключицам, к солнечному сплетению. Задевают почти не прикрытую грудь и запускают волну мурашек. Чёрные татуировки на его предплечьях перекатываются под кожей от каждого движения. Он давит раскрытой ладонью прямо на диафрагму — туда, где скрутился самый больной узел паники.       — Отряд Мадары прибыл в ущелье раньше чем мы ожидали не просто так. Они предельно точно знали, куда именно идти и знали что в их расчетах ошибка, которую ты им оставила.       Мысль красной вспышкой прорезает затуманенное сознание. Сакура впивается ногтями в чёрную кожу кушетки.       — Им кто-то подсказал?       Итачи кивает. Лицо остается непроницаемой, идеальной маской.       — Я был на совете старейшин Клана два дня назад. Обито открыто обсуждал с верхушкой сведения, полученные от своей личной «пташки». Сведения, которые передали мы, и которые циркулировали исключительно в закрытых кабинетах Альянса.       Желудок мучительно стягивает ледяным спазмом ужаса.       — Из какой страны пташка? — её сердце заполошно колотится прямо о его ладонь.       — Неизвестно, — он методично выравнивает её пульс со своим. Вдох. Выдох. — Ни имени. Ни страны. Никто не в курсе его личности, кроме Обито.       Последняя вспышка холода — и напряжение окончательно обрывается.       В груди становится пусто и пугающе легко. Воздух с жадным свистом врывается в расправленные лёгкие. Приступ окончательно отступает, оставляя после себя лишь липкий пот на коже и лёгкую ватность в мышцах.       Он убирает свои руки. Сакура остается обессиленно лежать, часто дыша и невидящим взглядом уставившись в тёмный потолок. Лечение восстановило её — нервная система снова работает стабильно. Этого хватит надолго.       Информатор в Альянсе. Клетки Хаширамы. Обито. Они в дерьме.       И дело не в том, что в целом существует кто-то, кто сливает данные. Таких в рядах Альянса и в рядах Мадары десяток. Проблема в том, что приближенные к Альянсу единицы, а значит сливает кто-то из своих. Сакура убеждает себя, что это точно не кто-то из Листа.       Итачи отходит к массивному столу. Раздается тихий звук льющейся воды. Он возвращается и ставит перед ней стеклянный стакан.       — Обито, как ты уже поняла — единственный ключ к этому кроту, — ровно произносит он, глядя на неё сверху вниз. — И именно поэтому, Харуно, мы переходим к следующему этапу.       Сакура садится, делает глоток воды. Смывает с языка металлический привкус и сухость. Чувствует себя намного лучше — почти нормально.       — Что ты предлагаешь?       — Пошли.       Они возвращаются в кабинет. Итачи достаёт из портсигара новую сигарету. Зажигает, делает глубокую затяжку.       — В эту субботу состоится закрытый приём. В честь дня рождения Ханико Учихи. Она — жена одного из особо приближенных капитанов Мадары, его зовут Ихари Учиха. Прием будет проходить у них в поместье, на Юге. — Дым медленно выползает из его лёгких. — Ханико в честь своего дня рождения устраивает благотворительный аукцион артефактов. Обито будет там, он заядлый коллекционер и не пропустит такое мероприятие.       — И?       Сакура хмурится, совершенно не представляет как она может быть задействована в этой истории.       — И ты тоже будешь там. — Он подходит к дальнему шкафу, достаёт небольшую коробочку. Возвращается. — Как специалист по артефактам.       Даже если бы она и хотела что-то сказать в ответ, все слова мгновенно испарились, оставляя после себя лишь тупое, звенящее онемение. Учиха говорит об этом так до одури буднично и просто, как будто не приглашает её прямо в логово жестоких отступников начавших войну. Её — ученицу Пятой Хокаге, её — шпионку, которая бесцеремонно побывала в голове у сотни разных чинов армии Мадары. Как будто он просто зовет её на милый ужин с семьей.       — Ты пойдешь туда со мной, как моя спутница, — невозмутимо продолжает он, открывая коробочку. На черном бархате внутри покоится изящный серебряный кулон с глубоким зеленоватым камнем. — На приёме будет активирован мощный Сендзю Ган Ин. Тотальная заглушка чакры. Без этого артефакта ты физически не сможешь поддерживать хенге. Но и с ним у тебя будет только час.       Сакура осматривает молоденькую, чешуйчатую змею оплетающую камень. А потом резко отрывается от неё поднимая взгляд, сталкиваясь с Учихой.       — То есть ты всё-таки не шутишь? Ты действительно рехнулся, раз предлагаешь мне так рисковать. Я работала под своим хенге с десятками генералов. Кто-то может узнать голос, манеры, что-то подсознательное. Один взгляд — и меня раскроют.       Итачи делает ещё одну затяжку. Его глаза становятся холоднее.       — А ты и не будешь под своим хенге, — заключает он и почти сразу продолжает. — У Обито есть… слабость. Болезненное воспоминание. Девушка по имени Рин. Она погибла много лет назад.       Осознание происходящего приходит к ней медленно, но пугающе неотвратимо.       — Ты хочешь, чтобы я…       — Я хочу, чтобы ты напомнила ему о ней. — Каждое слово звучит как удар молотка по гвоздю. — Достаточно, чтобы он потерял бдительность и остался с тобой наедине.       Итачи глубоко затягивается и отложив бархатную коробку, достаёт из стола сложенную карту. Разворачивает на столе между ними.       — Особняк Хидейоши. — Тонким пальцем уверенно показывает сложную планировку. — Главный зал находится здесь, на первом этаже. Именно там будет стоять барьер-заглушка чакры. Но чакра доступна в полной мере в садах — сразу за главным зданием.       Его палец скользит к задней части поместья.       — Лабиринт из кустарника. Сюда ты должна его увести. Там сможешь вскрыть его разум. — Он показывает на карте местность. — У нас есть час от начала приёма. Первые полчаса ты проводишь в зале со мной, привлекаешь его внимание. Затем пятнадцать минут на то, чтобы увести его в сад. И ещё пятнадцать минут на сканирование разума. После этого кулон разрядится, но ты сможешь в садах поддерживать его своей чакрой.       Харуно скептически качает головой. Её распирает от негодования.       — Это рискованно. Без должной подготовки всё может пойти не так. Мне нужно освежить знания по артефактам, подготовить новое Хенге, отточить его. А у нас слишком мало времени. — Сакура резко замолкает осознавая что не это самая большая проблема. — И чтобы проникнуть в сознание к Обито, в условиях далеких от тех что мы воссоздали в чайном доме, мне понадобиться более тесный физический контакт.       Её передергивает от осознания, что ей придется сделать что-то против своей воли. Что-то интимное. Нет-нет. Это просто невозможно. Но Сакура не успевает выразить негодующее несогласие.       — Я уже утвердил план с Пятой. Она дала разрешение на проведение этой операции, все риски учтены.       Учтены? Упоминание наставницы бьет под дых хлестче звонкой пощечины. Значит, они всё уже решили. Взвесили риски и хладнокровно пустили её в расход. Осознание того, как именно ей придется удерживать внимание Обито, липкой грязью оседает на коже, вытесняя остатки самоконтроля. Гнев обжигает пересохшее горло.       Вот как он решил отомстить ей. Да?       — Вам, кажется, всем абсолютно плевать, под кого меня подкладывать. И где именно, — от накатившего раздражения у неё перехватывает дыхание. — Этого вы хотите? Окончательно сделать из меня шлюху? Или… ты? Ты хочешь, чтобы я касалась его? Хочешь, чтобы я пошла на то, на что принципиально не иду даже в Чайном доме? Потому что там по-другому не сработает. Нужен будет предельно тесный контакт, чтобы Обито ничего не заметил. Но ты ведь всё это прекрасно знаешь и именно этого и добиваешься, да?       Эти ядовитые слова она буквально с ненавистью втаптывает в него подходя в плотную к столу и с шлепком упирается ладонями в лаковую поверхность. Сталкивается глаза в глаза с Итачи. И неожиданно на его острых скулах резко проступают желваки — то ли от до скрежета сжатой челюсти, то ли от колоссального внутреннего перенапряжения. Даже сигарета в его пальцах начинает жалобно хрустеть, сминаясь под давлением.       — Да, Харуно, именно этого я и хочу. Я хочу, чтобы ты выполнила миссию. — Голос Итачи остаётся идеально ровным, безжалостно вдалбливающим и непоколебимым. — Ты изменишь внешность. Наденешь фиолетовое платье с глубоким вырезом на спине. Каштановые волосы, карие глаза. Будешь дерзкой и яркой. Такой, какой он захочет тебя.       Итачи резко отстраняется, берёт одну из папок на своём столе и бросает её прямо перед ней. Увесистый документ громко, как пощечина, хлопает о лаковую поверхность.       — Здесь твоя легенда и детали миссии. Изучи её от и до. Ты должна стать похожа на неё настолько сильно, чтобы Обито просто физически не смог устоять.       В кабинете повисает едкая, давящая на барабанные перепонки тишина. Сакура глубоко дышит, с трудом сдерживая рвущуюся наружу бурю, и отчётливо видит в его пугающе холодных, бездонных глазах то же самое. Итачи Учиха злится. Он так редко проявляет эмоции, что осознание того, что она способна его зацепить, приносит извращённое, разъедающее, как кислота, удовольствие. Поэтому она намеренно разрывает молчание резким, бьющим наотмашь вопросом:       — А что, если он устоит?       Итачи жестко тушит сигарету в стеклянной пепельнице. Слишком, неестественно сильно давит стлевший окурок.       — Не устоит. — В его бархатном голосе проступает едкая, почти горькая усмешка. — Обито питает определённую… извращённую слабость к тому, что принадлежит лично мне.       — То есть он захочет меня именно потому, что я приду с тобой?       — Именно. Он конкурирует со мной за внимание Мадары, ты для него будешь как красная тряпка для быка.       Сакура тянется, касается окантовки кулона. Металл обжигающе холодный.       — А если он всё-таки распознает обман? — уже более спокойно подмечает она, начиная мирится с мыслью о неизбежности этой миссии.       — Не распознает. Ты слишком хороша в том, что делаешь.       Этот сомнительный комплимент звучит как смертный приговор. И ощущение такое, будто Итачи и сам не рад этому факту.       — Встречаемся здесь же, ровно в восемь вечера, в субботу.       — И что будешь делать ты, пока я буду соблазнять Обито? — Сакура специально выделяет вторую часть реплики выражая недовольство.       — Буду рядом. На контролируемом расстоянии. — Он невозмутимо щелкает зажигалкой, прикуривая новую сигарету. — Если что-то пойдёт не так…       — Убьёшь его? — В голосе Сакуры звучит смехотворный, полный отчаяния истерический сарказм.       Итачи медленно поворачивается к ней. В его непроглядных чёрных глазах мелькает что-то по-настоящему первобытное и опасное.       — Я создам масштабное отвлечение. Дам тебе единственную возможность сбежать.       Сакура молча, без разрешения цепляет вишневую сигарету из пордсигара. Крутит её в руках, а Учиха неожиданно воссоздает огонь на кончике указательного пальца и дает ей прикурить.       Дым поступает в легкие с хрустом, на губах остается сладкий привкус фильтра. Давно она не курила. И это ощущение притупляет, расслабляет. То что ей сейчас нужно.       — Есть ещё одна важная деталь, — глухо добавляет Итачи, не отводя тяжелого взгляда. — Приём будет проходить исключительно среди клана. Там… может быть Саске. Он числится в списке приглашённых.       Воздух в её лёгких в ту же секунду превращается в колючий лёд. А сигарета между пальцами сжимается.       Саске.       Этот предавший их ублюдок, из-за которого Наруто…       — Если увидишь его — не смей делать глупостей, — голос Итачи мгновенно становится режущим, стальным. — Миссия превыше любых личных счётов.       Что блядь? Сакуру начинает крупно трясти от закипающей ярости.       — Ты называешь это личными счётами? — Её голос срывается и дрожит от гнева. — Ты прекрасно знаешь, что сделал твой брат. И ты говоришь…       — Успокойся, — перебивает, тихо, но веско произносит Итачи, угрожающе приближаясь наседает на неё.       Короткий приказ. Ледяной. Окончательный. Он смотрит давяще, сверху вниз. А расстояние в очередной раз ничтожное настолько, что Харуно ощущает вибрации от его дыхания. Итачи оплетает ледяными пальцами её запястье и подносит к своим губам её сигарету и делает глубокую затяжку.       — В эту субботу наша главная цель — сделать абсолютно всё возможное, чтобы вырвать информацию о кроте. Это наш шанс, ты и сама это прекрасно знаешь — мы проигрываем войну.       Он выдыхает окутывая их вязким, сладким дымом. Что-то неуловимое, тёмное в его тоне заставляет Сакуру внутренне сжаться, отрезветь и успокоится.       — И если ты сорвёшь весь план из-за своей слепой жажды мести Саске…       — Что? — Сакура дерзко дергается вперед и с вызовом смотрит ему прямо в глаза, наступает первая, не желая сдавать позиций. — Что ты мне сделаешь?       Учиха тяжело смотрит на неё. Сверлит взглядом, буквально прожигает её насквозь. Но Харуно уже привыкла, она его давно не боится, пусть хоть выжжет её истерзанное сознание дотла. Всё равно рано или поздно именно это с ней и случится.       — Я ничего не сделаю. А вот верные приспешники Мадары будут невероятно рады поймать знаменитую Сакуру Харуно. — Учиха едко усмехается. — Знаешь, что они с такими, как ты, делают? Знаешь… Сама во всех красках в их же воспоминаниях видела — которые я лично из твоего сознания выжигал.       Угроза. Холодная. Пугающе реальная. От осознания которой мороз по обнажённой коже проходится мерзкими, липкими волнами. Она действительно видела.       — Понятно, — Сакура вырывает свою руку из его хватки и делая последнюю затяжку откидывает сигарету в пепельницу, с титаническим усилием воли сохраняет лицо и резко разворачивается к двери. — В субботу в восемь. Я буду.       Харуно не раздумывая разворачивается, отходит к стене, складывает печать и мгновенно исчезает, оставляя за собой лишь слабую, тающую дымку техники перемещения и горький привкус собственного раздражения.       

***

      Итачи остаётся в пустом кабинете совершенно один. Медленно достаёт новую сигарету, но так её и не зажигает. Мрачно смотрит на пепельницу, где лежит искореженный окурок, раздавленный им с пугающе неконтролируемой силой.       В субботу Харуно будет искусно играть чужую роль, будет соблазнять. Её открыто будут касаться чужие, грязные руки. Руки Обито, чёрт бы его побрал.       Учиха никогда, ни при каких обстоятельствах себе в этом не признается, но ему от одной только этой мысли хочется спалить весь этот проклятый мир дотла.