Ranch in Texas

Когда стоишь посреди прерии на закате, кажется, что этот мир замер навсегда. Техасское небо в это время становится золотым, и тишина разливается по земле такая глубокая, что можно услышать собственное дыхание. В такие минуты легко поверить, что человеческий дом — это самая безопасная крепость на свете, а мирные дни на ранчо будут длиться вечно. Бескрайние пастбища и скот, без страха бродящий вдоль каньонов, укутаны этим обманчивым покоем. Но степь умеет лгать. Закат всегда сменяется сумерками, а в темноте Техас живет по совершенно другим законам. Среди пыли и иссохшей травы, дневная тишина — это лишь короткое затишье перед тем, как природа напомнит о своей настоящей, дикой сути. Земля, которая при свете солнца кажется покорной человеку, ночью неизменно возвращает своих истинных жильцов.

10.06.1968 год.

***

Утро в Техасе вступает в свои права неспешно, пока роса еще держится за стебли сухой травы. Но это передышка: уже к одиннадцати часам солнце начинает наливаться тяжестью, а к полудню воздух раскаляется так, что хочется утопиться в речке. Город просыпается шумно, будто сама земля под копытами бьет чечетку, не в силах больше хранить ночной покой. С первыми лучами, едва золото коснулось крыш, ранчо приходит в движение. Хлопают тяжелые двери, по деревянным настилам дробно стучат каблуки сапог, а ржание коней и рокот моторов вплетаются в общий гул, разрывая утреннюю дымку. Где-то на задворках заливается лаем пес, гоняя перепуганных кур. Пыль поднимается рыжими клубами, липнет к пропотевшим рубахам и висит в воздухе густой завесой. На пастбищах кипит жизнь. Кони нервно прядут ушами и переступают с ноги на ногу, пока погонщики сбивают скот в плотные стада. Над прерией летят гортанные окрики, понятные лишь здешним жителям. Звенит железо, со стоном скрипят несмазанные петли ворот, закрываясь с глухим, костяным стуком. Даже ветер здесь кажется соучастником этого оркестра, усиливая общую симфонию труда. До самого обеда здесь не найти тишины, только усердный ритм работы, звучащий со всех сторон сразу. Чон открывает глаза за мгновение до того, как первый луч перережет темноту. Несколько минут просто лежит, втыкая в потолок, представляя как пойдёт управляться по хозяйству. Снаружи мир потихоньку подает голос: жалобно стонет на петлях дверь сарая, вдалеке перекликается скот, а на заборе вовсю глотку кукарекает петух. Откинув легкое одеяло, Чон рывком ныряет в грубые синие джинсы, затягивая кожаный ремень. Майку, сброшенную где-то в полудреме, искать не стал — рассвет обещает быть теплым, так что кожа обойдется и без лишнего слоя хлопка. Он разминает затекшие мышцы, хрустя суставами, и идёт к кухне, на ходу смахивая со лба непослушные волосы. Дом кажется огромным, когда в нём живет всего одна душа. Второй этаж давно превратился в царство пыли и теней — Чон не поднимался туда с тех самых пор, как отец и мать ушли в лучшие миры. Да и при жизни дальнее крыло было территорией бати, сам Чон как-то не особо туда совался. Вот уже двенадцать лет, как там поселилось безмолвие, и дом, когда-то шумный и тесный, с вечными разговорами, теперь просто хранит молчание. На кухне он водружает кофейник на плиту и варганит кофе. Оно, к слову, уже на донышке — надо будет на досуге сгонять в город и пополнить запасы. С этим нехитрым пойлом, — куда он ещё для бодрящего настроения бахнул коньяка, — идёт к главному выходу и толкает тяжелую деревянную дверь ногой. Та старая, её бы по-хорошему заменить: закрывается через раз, а скрипит так, будто каждое божье утро насмехается над ним, но руки до неё всё никак не доходят. Чон выходит на крыльцо навстречу первым лучам. Это, пожалуй, его любимый момент: за кронами деревьев медленно поднимается солнце, окрашивая небо в теплые, мягкие тона. Вокруг утренняя тишина, свежий воздух и нестройное пение птиц в шуршащей листве. В каждое время года здешние края по-своему хороши, но больше всего ему нравится весна. В эту пору ещё нет той летней жары, от которой к полудню чувствуешь себя сосиской на раскаленной сковородке, когда хочется только забиться в тень и не шевелиться. Ещё нет той осенней сырости, когда промозглый дождь застает тебя на полпути к дому, и ты бредешь по грязи, как промокшая жаба, гадая, за какие грехи тебе это. И, конечно, это не зима, когда дыхание тут же превращается в пар, а сопли — в сосульки. Делая глоток обжигающего кофе, Чон замечает, что ребята уже зашевелились. Он лениво наблюдает, как кто-то вдали с самого утра наматывает круги, пытаясь поддерживать форму. Чон этого искренне не понимает — им что, работы мало? Так он добавит, здесь её всегда хоть отбавляй. Хосок спозаранку плетется к мастерской, ещё толком не проснувшись, щурясь как крот из под земли, и пряча руки в карманы. Медленно смакуя напиток, замечает, как за парнем неторопливо семенят два кота, будто конвоируют его по какому-то важному делу. Чон тихо хмыкает и делает еще один глоток, чувствуя, как жар кофе окончательно выметает из головы остатки сна. Кивает в ответ Хосоку, который, судя по озадаченному виду, либо снова умудрился что-то свернуть в своей тачке, либо просто мается от безделья — потому как обязательств, заставляющих подниматься ни свет ни заря, у того точно не имеется. Чон возвращается в дом, на ходу скользнув взглядом по календарю, прибитому к стене коридора. Апрель 1999-го года. Оставляет дверь распахнутой, впуская внутрь прохладу раннего утра. Он обожает этот первый свежий глоток воздуха, пропитанный любимым запахом хвои, хотя и знает: через три-четыре часа он раскалится и перестанет дарить спасение. В спальне натягивает черную майку, которая плотно облегает его закаленное годами труда тело. Черные татуировки, забившие обе руки, сливаются с тканью, а рисунок, переходящий с правого плеча на грудь, прячется под хлопком, будто продолжение самой одежды. Кольцо в губе, пирсинг на брови и россыпь проколов в ушах завершают его привычный облик. Накинув шляпу и обув высокие ковбойские сапоги, он окончательно выходит навстречу дню. Рассвет уже вовсю мажет по небу мягкими, размытыми красками; вдалеке надрывается петух, в клочья разрывая утреннюю тишину. Со стороны мастерской доносится металлический лязг и глухие удары инструментов — Хосок, как обычно, воюет с каким-то механизмом, который явно не желает «чиниться». Чон неспешно шагает по вытоптанной пыльной дороге к конюшне, чьи ворота уже распахнуты настежь. Из темного нутра постройки доносится женский голос и звонкое бряцанье снаряжения. Он прячет руки в карманы джинсов, на секунду замедлив шаг, а затем привычно опирается плечом о дверной косяк, молча наблюдая за тем, что происходит внутри. Джессика — американка с острым языком и еще более свистящей флягой — как всегда, пребывает в вечном движении. Она возится с конской сбруей, уверенно и привычно перебирая ремни; руки делают всё сами, повторяя эти движения в сотый раз. На ней коричневые штаны с бахромой по бокам, жилетка на голое тело, перчатки чуть ли не по локоть и неизменная коричневая шляпа. Лошади рядом спокойно переступают копытами, пока она что-то негромко им выговаривает, не отвлекаясь от работы. — Утро доброе, — здоровается Чон, подходя ближе. Голос у него еще хриплый после сна, но спокойный. Джесс поворачивает голову, поначалу слегка хмурясь, будто пытаясь понять, кто осмелился нарушить её утреннюю сосредоточенность. Затем её лицо расслабляется, и на губах расплывается знакомая ухмылка. — Привет, Чон, — отвечает она и затягивает подпругу на своем гнедом Бонни, проверяя ремни. — Снаряга готова, полезай. Она кивает в сторону его вороного жеребца — тот уже полностью оседлан, но всё еще пребывает в полудреме, будто всем своим видом выражает несогласие с этим чертовски ранним подъемом. Чон даже не удостаивает животное взглядом, вместо этого он задает вопрос, ответ на который в этих краях обычно ищут на дне пустой бутылки: — Почему ты вместо Юнги? Где его черти носят? Джесс пожимает плечами, мягко похлопывая своего коня по шее, успокаивая его перед дорогой. — Это загадка покруче, чем пропавшее золото конфедератов, — усмехается она. — Вчера вечером он просто попросил подменить его. Может, в город укатил? — предполагает она и открывает загон, выводя коня под первые лучи солнца. — Думаешь, он бы ушел, не предупредив меня? — Чон хмыкает, повторяя её действия. Поправляет сбрую и проверяет седло — руки сами находят нужные ремни, проверяя натяжение на автомате. — Вряд ли, — соглашается она, легко подтягивается и запрыгивает в седло, будто и не весит ничего. — Тут я с тобой согласна. Но где еще его может носить? Только в стельку в каком-нибудь кабаке, — добавляет она с коротким смешком. Чон ничего не отвечает. Одним слитным движением он взлетает в седло и устраивается поудобнее, будто родился верхом. Он в стременах с лет пяти. Помнится, в первый раз он улетел из седла с ветерком, а батя рядом чуть не задохнулся от смеха, пока мать не знала с чего начать: помочь ревущему сыну или припиздить мужа. Когда езда верхом стала для него обычным делом, а не особым умением, он уже и не припомнит. Они выезжают неспешно, пуская коней ровным шагом, и ранчо постепенно раскрывается перед ними во всем своём величии. Дорога вьется вдоль пастбищ, где трава тянется к небу, влажная от ночной росы, а воздух густо замешан на запахах земли, сена и свежести. Задача перед ними обыденная — обход территории. Глаза привычно сканируют линию горизонта и состояние заборов: нет ли где проломов, перекосов или следов незваных ночных гостей. Хищники заглядывают сюда нечасто, но шанс, что какому-нибудь зверю приспичит отведать теплой овечьей плоти или того самого горластого петуха, никогда не равен нулю. Это вечное напоминание: спокойствие на ранчо — штука условная, до первой тени у загона. Иногда это лисы, иногда койоты, а порой забредают и гости посерьезнее. Такое уже случалось. Ночью что-то тихо подкрадывалось к загонам, оставляя в сырой земле отметины и заставляя скот дышать рвано. Утром всё становилось ясно без лишних слов: обгрызенные доски, вырванная с мясом сетка и забившиеся в углы испуганные животные. В такие дни ковбой решает вопрос быстро и без лишней жалости. Короткий выстрел и дело сделано. Туши потом не выбрасывают, а чего добру пропадать? В хозяйстве всё в дело идёт, всё свиньям. Чон не жалует собак. Ни домашних, ни дворовых, ни тех, что смотрят на тебя слишком умными глазами, будто и впрямь что-то понимают. А уж их диких сородичей — и подавно. Волки или койоты для него — это не про красоты природы или дух свободы, а про угрозу, которую рано или поздно приходится пускать в расход. И всё же, вопреки этой неприязни, возле домов ребят, держатся сторожевые псы. Старые, проверенные временем волкодавы, оставшиеся здесь еще с тех пор, когда всем заправлял его отец. Они редко брешут без дела, но если подают голос — значит, почуяли неладное. Эти псы знают землю лучше любого человека и чуют пришлого задолго до того, как тот покажется на горизонте. Чон их не трогает. Просто принимает как часть этого края — такую же неизбежную, как ветер в полях или скрип старых ворот. Он едет чуть впереди, время от времени бросая взгляд по сторонам и подмечая каждую мелочь. За ними тянется тихий скрип седельной кожи и редкое фырканье лошадей, нарушающее покой прерии. Солнце уже выкатилось из-за горизонта, разливая золото по земле и вытесняя ночную прохладу. Воздух становится мягче, наполняясь запахом согретой травы. Они доезжают до озера, издалека оглядывая старый деревянный пирс, который тянется в гладкую, еще неподвижную воду. Сверху до них доносится голос — звонкий и слишком бодрый для такого раннего часа, он будто растворяется в тающей утренней картине. Чон и Джесс одновременно поворачивают головы и вскидывают взгляд. На смотровой вышке, стоящей неподалеку от домов, стоит Джин. Он машет им, размашисто и азартно, будто они находятся не в паре десятков ярдов, а на другом конце ранчо, и кричит во всё горло о том, какое сегодня чудесное выдалось утро. Его голос разносится над деревьями, пугая засидевшихся птиц. Улыбка у него такая, будто он уже прожил этот день лучше остальных — во все тридцать два и без тени усталости. Джесс расплывается в ответной улыбке, вскидывая руку, а Чон коротко кивает, сохраняя привычное спокойствие. Они едут дальше, не сбавляя темпа, всё так же внимательно сканируя границы — не запуталось ли где в проволоке животное, не пополз ли забор. Солнце поднимается всё выше, и его свет уже бьет прямо в глаза, заставляя щуриться и поправлять поля шляп. Подъехав к реке, они останавливаются и спрыгивают на землю, давая поводьям свободно упасть. Кони тут же тянутся к воде, жадно опуская морды в прозрачное течение. Вода здесь чистая — Чон следит за ней с суровой педантичностью, как и за озером. Он не терпит беспорядка в том, что поит и кормит его землю. Река берет начало у самой северной границы ранчо, но ближе к середине пути будто растворяется — уходит вглубь, скрываясь в каменистой утробе земли, чтобы вновь вырваться на волю уже на юге. Его владения огромны: крупнейшее ранчо в Техасе, как по широте земель, так и по числу голов скота. Земля здесь уходит в самую бесконечность, до самого горизонта, где прерия сменяется складками гор и кронами деревьев. Соседние ранчо стоят поодаль, в паре миль друг от друга, выстроившись в цепочку, словно старые верные стражи. В паре десятков миль отсюда доживает свой век сам Техас. Потертые, выцветшие на солнце фасады, скрипучие двери и вывески, которые помнят больше, чем половина местных жителей. В салунах всегда можно перекинуться в бильярд или стать свидетелем драки, вспыхнувшей от одного лишнего слова. Есть и забегаловки с вечно горячим кофе и жирной едой, и заправка, и мастерская, где воздух пропитан запахом масла и каленого металла. И, разумеется, отдельная лавка с крепким пойлом — как раз по части Юнги. Время от времени на площадях шумят ярмарки: пыль из-под ног, истошные крики зазывал. Там можно раздобыть стоящую вещь, а можно спустить центы на кучу барахла, которое через неделю покроется пылью в углу сарая. Но главное — это родео. Езда на разъяренных быках, скачки вокруг бочек и виртуозная работа с лассо — зрелище, на которое съезжаются со всей округи. Пыль, азарт и рев трибун. Как раз скоро открывается сезон. Они продолжают путь, переезжая мост. Старые доски под копытами коней отозваны тихим, вкрадчивым скрипом, а вода внизу лениво тянется между берегами, словно нехотя покидая прохладную тень. Дальше они держатся берега реки, которая то мелькает между стволами деревьев, то снова прячется в зеленой глуши, будто заигрывает и пускаясь в прятки. Скот в загонах уже ожил: одни животные щиплют траву, другие начинают бодаться и носиться, поднимая в воздух первую дневную пыль. Обычно по утрам Чон делит этот путь с Юнги, но тот словно сквозь землю провалился, не оставив после себя ни слова. Джесс в этот час полагается быть на другом участке — присматривать за стадом и следить, чтобы всё шло своим чередом. Сейчас середина весны — время гона, и это всегда подбрасывает работы. Скотина становится строптивой и беспокойной, земля требует неусыпного глаза, и любая оплошность может обернуться бедой, если вовремя не приструнить ситуацию. За Чоном закреплено кормление восточной части ранчо, за Юнги — северной. Простой порядок, который обычно не дает осечек. Когда обход подходит к концу и солнце окончательно воцаряется над прерией, выжигая остатки тени, Чон молча уводит коня в прохладу конюшни. Оставив вороного, он разворачивается и направляется широким, тяжелым шагом к домикам ребят. Со стороны мастерской доносится ровное гудение пикапа, перемешанное с лязгом металла, а где-то позади рассыпается смех Джесс, тут же тая в прогретом воздухе. Чон идёт между домами, не сбавляя темпа. Подойдя к жилью Юнги, он не тратит времени на стук — просто толкает дверь и заходит внутрь по-хозяйски, не церемонясь. — Юнги, где тебя, чёрт побери, носит? — бросает он в пустоту, заглядывая на кухню. Там ни души. Лишь безмолвие и недопитая кружка на столе — немой свидетель поспешных сборов. — Мелкий сукин сын, ты где? Ответа нет. Чон проходит дальше, рывком открывает дверь спальни — та же пустота и криво заправленная постель. Шумно выдыхая через нос, разворачивается и уходит. Дверь за его спиной захлопывается с тяжелым, глухим стоном, оставляя в воздухе короткое, тревожное эхо. Этот негодяй снова куда-то укатил, но на этот раз даже не потрудившись предупредить. Чон раздраженно выдыхает, поправляет шляпу, надвигая поля пониже, и разворачивается в сторону восточных загонов. Животные ждать не будут, пока этот упрямый кусок барана соизволит вернуться и вспомнить про свои обязанности. Он быстро доходит до амбара, где в воздухе густо стоит запах сухого зерна и старой пыли. Грузит всё необходимое в кузов пикапа — мешки с кормом, ведра, инвентарь. Железо глухо лязгает о борта и уже через несколько минут уезжает на восток. Движения у него четкие, отточенные годами до автоматизма: накормить, напоить, проверить запасы. Идет вдоль ограждений, взгляд, словно сканер, цепляется за каждую мелочь, которая для случайного встречного ничего не значит, но для хозяина земли — важнее всего. Загон за загоном, следует привычной схеме, оценивая, как лоснится бок у коров и не хромает ли кто в стаде. Где-то нужно досыпать овса, где-то проверить, не забился ли желоб с водой. Солнце поднимается всё выше, воцаряясь в зените, и воздух становится ощутимо тяжелее, густея от зноя. Обычно к этому часу Чон уже заканчивает дела и уходит в тень, избегая яростного палящего света, но сегодня ноша Юнги легла на его плечи без предупреждения и права на выбор. Тень от шляпы черной маской ложится на лицо, и Чон упрямо шагает дальше вдоль бесконечных заборов, игнорируя нарастающий жар, который уже начинает дрожать маревом над выгоревшей травой. Сев в пикап, он снова пересекает мост. Под тяжестью колес старые доски отзываются глухим ропотом. Машина берет курс на север. Здесь пейзаж меняется: в загонах теснятся овцы и козы — народ куда более беспокойный и пугливый, чем тяжелый скот на востоке. Там, за спиной, остались мощные быки, ленивые коровы с наглыми свиньями, а здесь — вечное движение, дробный стук копыт, тонкое блеяние и сотни настороженных глаз, следящих за каждым его шагом. Ближе к амбару суета становится легче: в рыжей пыли копошатся куры, лениво переговариваясь о чем-то своем, а в отдельном загоне шумно плещутся утки. Утки здесь не для бизнеса и не для счёта — так, для себя и для ребят. Большинство здесь ценит добрую порцию наваристого утиного супа после долгого дня в седле. Чон привычно включается в работу. Зерно, вода, проверка жердей — всё движется по колее, накатанной годами. Овцы сбиваются в плотную серую массу, козы ведут себя наглее, норовят пролезть вперед, подталкивая друг друга рогами. Он маневрирует между ними молча, экономя силы, отдавая лишь короткие команды, которые скотина понимает по одному движению руки. Проходит более часа, прежде чем последний засов встает на место. Чон выпрямляется, чувствуя, как в пояснице разливается тягучее напряжение, ловя лицом горячее дыхание ветра. Вдалеке, у самой кромки выгоревшей травы, мелькает быстрый серый кролик. Эти длинноухие черти здесь повсюду — стоит только зазеваться и оставить дверь настежь, как они уже шныряют по дому. Чон лишь скользит по нему равнодушным взглядом и направляется обратно к пикапу. Запрыгнув в тачку, он бросает взгляд на наручные часы — стрелки уже перевалили за десять. Солнце к этому времени забирается высоко, воздух тяжелеет, наливаясь зноем, который просачивается в кабину даже на ходу. Он выруливает с обочины, оставляя за собой шлейф рыжей пыли, и тормозит у амбара. Глушит мотор, тишина на мгновение бьет по ушам, кажущаяся слишком внезапной после мерного гула двигателя. Чон спрыгивает на землю, захлопывает дверь и тут же замечает Хосока. Тот идет навстречу, испачканный в машинном масле, на ходу вытирая руки о грязную ветошь, и по его лицу ясно: разговор уже созрел. — Нет, — отрезает Чон прежде, чем Хосок успевает набрать в грудь воздуха. Тот, облаченный в высокие сапоги, шляпу, тертые синие джинсы в дырах и клетчатую коричневую рубашку, на секунду замирает. Хмурит брови, пытаясь переварить такой стремительный отпор. — Чё ты палишь холостыми? — кривится Хосок, пристраиваясь рядом и подстраиваясь под широкий шаг Чона, который уже держит путь к дому. — Я ещё даже речь не начал толкать, а ты уже захлопнул дверь салуна перед моим носом. — Можешь сотрясать воздух сколько угодно, — спокойно бросает Чон, не замедляясь ни на фут. Он взлетает по ступеням на крыльцо и скрывается в прохладном нутре дома, даже не обернувшись. — Да я же слова не успел вставить, а ты уже всё отрицаешь! — летит ему в спину возмущенный возглас. Чон проходит на кухню и открывает кран. Вода с шумом бьет в металлическое дно раковины. Он наполняет стакан до краев и выпивает всё залпом, чувствуя, как ледяная струя смывает осевшую в горле пыль и наконец унимает утреннюю сухость. — Не утруждай язык. Я таких, как ты, сотнями видел. Знаю, что ты вывалишь, ещё до того, как челюсть разомкнешь, — роняет он со стуком возвращая стакан на столешницу. — И мой ответ по-прежнему — «нет». Хосок застывает в дверном проеме между кухней и коридором, упрямо скрестив руки на груди. Брови недовольно ползут к переносице, а губы кривятся в обиженной мине. — Да что я, по-твоему, медведь косолапый? — Хосок отлипает от косяка, подходит ближе и бесцеремонно хватает Чона за плечо. Он начинает дергать его то на себя, то от себя, канюча так, будто его лишили последней радости в жизни. — Верну всё в лучшем виде, клянусь! Комар носа не подточит, блестеть будет как новенькая! Чон не сопротивляется, позволяя трясти себя, точно как мешок с овсом или тряпичную куклу. — Те же самые байки ты травил мне и в прошлый раз, — лениво напоминает он. — А в итоге я получил штраф и такой чек за выпрямление капота, что в него можно было завернуть всё твоё «в лучшем виде». Чон чуть склоняет голову, глядя на Хосока исподлобья. — И ты, к слову, божился вернуть всё до последнего цента, — чеканит он, сузив глаза. — Но что-то я не вижу в своей ладони даже ломаного гроша. Хосок наконец отпуская его плечо. Он смотрит на Чонгука таким жалобным, щенячьим взглядом, что кажется, сейчас действительно завиляет хвостом от избытка чувств. — Я верну! Клянусь честью ковбоя! Чон закатывает глаза к потолку, устало выдыхая через нос. — Ой, бля, не начинай. На самом деле Чон никогда бы не стал трясти с него эти чертовы деньги — ну случилось и случилось, на ранчо всякое бывает, даже если это бьет по его карману. Но и выставлять себя благодетелем-спонсором он тоже не нанимался. Весь этот диалог — часть их старой игры: Хосок истово «обещает вернуть», Чон делает вид, что принимает это к сведению. Оба прекрасно знают, что долг так и останется висеть в воздухе. Но ключи? Нет, тут Чон стоит насмерть. Его «ласточка» уже трижды проходила через руки механиков по милости этого гонщика, и на четвертое свидания с автосервисом пускай идёт сам. — А твоя что? Опять сдохла? — спрашивает Чон, стягивая майку через голову прямо на ходу и направляясь в спальню. Хосок следует за ним по пятам, не отставая ни на шаг, будто привязанный невидимым арканом. — Её уже в утиль пора списывать, честно, — вздыхает он, привалившись плечом к дверному косяку. — Бесполезная куча ржавого железа. Я в неё столько баксов и сил вбухал, а эта стерва всё равно не заводится! Чон тем временем скидывает штаны. Он открывает шкаф, выуживает оттуда свежие чёрные джинсы и такую же майку, бросая их на застеленную кровать. — За те деньги, что ты в неё влил, мог бы уже пригнать новую из самого Далласа, — спокойно замечает он, даже не глядя в сторону Хосока. — Вот именно! Я то же самое говорил! А Юнги всё своё: «купи эти свечи», «поменяй тот фильтр», — Хосок начинает ядовито передразнивать голос, кривя лицо. — Послушался на свою голову и спустил всё золото в сточную канаву. Чон коротко хмыкает, подхватывает чистую одежду и проходит мимо Хосока, намеренно задевая его плечом, чтобы тот освободил проход. — Ну так возьми его тачку. В чём проблема? Хосок непонимающе морщит лоб, замирая на месте. Он явно пытается сообразить, всерьез это сказано или Чон просто над ним издевается. — Как я её возьму? Ключи-то у него, — недоумевает он. — Да и он сразу заметит, что его колымагу кто-то угнал. Чон заходит в ванную комнату, бросая одежду на край раковины. — Не заметит. Он где-то в отключке, походу. А ключи — в доме на столе. На секунду в ванной повисает тишина, прерываемая лишь монотонными каплями воды. — Мать твою за ногу, серьёзно?! — Хосок резко оживляется, его лицо буквально загорается, как у мальчишки, которому разрешили залезть в чужой сад за яблоками. Он даже не дожидается подтверждения — разворачивается на каблуках и вылетает сначала из ванной, едва не впечатавшись плечом в косяк, а затем и из дома. Входная дверь хлопает так, что, кажется, старые стены дома на мгновение вздрагивают. Чон остаётся в одиночестве. Теперь в хижине царит лишь звук воды, бьющей в фаянс раковины, и тает слабое эхо поспешных шагов на крыльце. Глядя на своё отражение в зеркале, коротко и сухо усмехается себе под нос. Он прикрывает дверь, скидывает бельё и встаёт под струи душа. Прохладная вода обрушивается на разгорячённую кожу, мгновенно смывая липкую пыль пастбищ, запах сена и накопившуюся за утро тяжесть. Он стоит так несколько минут, позволяя холоду прогнать остатки сонливости. Спустя четверть часа он выходит из дома — свежий, как новенький четвертак, в чистой чёрной одежде, которая пахнет домом и кондиционером, а не потом. Чон спускается с крыльца, щурясь от яркого света, и оглядывает двор. Весна уже в самом разгаре, а грядки за домом до сих пор пустуют. Непорядок, который чешется в мыслях, как заноза. Он накидывает шляпу, пряча взгляд от всё более настойчивого техасского солнца, и направляется к складу. Спустя пару минут он возвращается, нагруженный инструментом и ящиками с рассадой. Тонкие зеленые ростки уже вовсю тянутся вверх, им явно стало тесно в горшках. Работа затягивает быстро. Земля под лопатой мягкая, прогретая, она легко поддается, отдавая своё тепло. Чон копает, рыхлит, добавляет удобрения и аккуратно, бережно пересаживает каждый саженец. Это еще одна часть ранчо, за которой он следит так же строго. Время на огороде течет иначе — незаметно и плавно. К тому моменту, когда стрелка часов подбирается к обеду, Чон заканчивает последний ряд. Он выпрямляется, тяжело опираясь на черенок лопаты, и оглядывает результат своих трудов. Перед ним — небольшой, но образцово ухоженный огород. Помидоры заняли свои места, под землей затаились огурцы, а рядом выстроились ровные шеренги лука, перца и кукурузы. Чуть в стороне стоит беседка, у основания которой густеют кусты малины и смородины, пока еще только набирающие силу вперемешку с зеленой мятой. Рядом замерли яблони и персиковые деревья, едва уловимо наполняя воздух тонким, сладковатым ароматом. Повернув вентиль, Чон запускает распылители. Тонкие водяные стрелы тут же начинают разлетаться по широким дугам, равномерно укрывая грядки мелкой водяной пылью. Влага ложится на горячую землю, впитываясь с слышным шипением, и воздух мгновенно наполняется живительной свежестью. Хрустальные капли долетают и до самого Чона, разбиваясь о загорелую кожу и темную ткань майки. Он даже не думает отходить — наоборот, на секунду задерживается под этим рукотворным дождем, подставляя лицо прохладе. К концу обеда основная работа затихает. Ближе к вечеру, когда до финального обхода остается всего час, Чон сидит в столовой. На столе, рядом с запотевшей кружкой пива, разложены счета. Бумаги сухо шуршат под пальцами, а цифры выстраиваются в привычную, понятную картину расходов и прибыли. Сначала он даже не понимает, что именно нарушило тишину. Какой-то звук с улицы. Глухой, неровный, чужеродный для мирного вечера. Чон замирает, прислушиваясь, и медленно переводит взгляд на прозрачную дверь, ведущую на задний двор. Звук повторяется. На этот раз отчетливее. Яростный, полный боли крик животного. Чон срывается с места — стул с грохотом валится на пол, но он не оборачивается. Одним отточенным движением ныряет рукой под стол, выхватывает тяжелый револьвер и привычно загоняет его в кобуру на поясе. Спустя секунду он уже на главном крыльце. Звук идет с севера. Чон запрыгивает в пикап, мотор взрывается рыком, колеса срываются в пробуксовку, вздымая за собой плотную завесу рыжей пыли. Солнце, клонящееся к закату, бьет прямо в лоб, ослепляя желто-оранжевым светом. Чонгук щурится, до белизны в костяшках сжимая руль, не убирая ногу с педали газа, летит на звук. Он бьет по тормозам так резко, что машину ведет юзом. Выскакивает из кабины, не дожидаясь полной остановки. Дверь остается распахнутой, мотор всё еще надрывно гудит позади, но Чону уже плевать. Крик доносится откуда-то глубже, будто ускользает, растворяясь между загонами и редкими деревьями. Но теперь он точно знает — что-то не так. Подбегая к одному из северных загонов, Чон чувствует, как легкие горят от быстрого бега и едкой пыли. Он на секунду замирает, оглядывая стадо. Овцы сбились в плотную, дрожащую массу. Головы прижаты к земле, глаза дико косят по сторонам. Они не разбегаются, а застыли в оцепенении, будто невидимая петля хищника всё еще затянута на их шеях. Он переходит к соседнему загону и тяжело, хрипло выдыхает. Только утром прокручивал в голове мысли о ночных гостях, и вот — реальность бьет под дых. На сырой земле лежат две овцы. Тихое, рваное блеяние режет вечерний воздух, заставляя внутренности сжиматься. Чон перепрыгивает через забор одним ловким движением и приседает возле первой. Быстро осматривает рваные раны на ногах, кровь густо пропитала шерсть, но укусы не задели ничего важного. Жить будет. Он переводит взгляд на вторую, и челюсть непроизвольно сжимается так, что зубы скрипят. Живот вспорот, внутренности вывалились на истоптанную землю кровавым месивом. Тут уже не поможет ни ветеринар, ни чудо. Его тень, длинная и зловещая в лучах заходящего солнца, ложится на растерзанную тушу, когда он поднимается на ноги. Как раз в этот момент издалека слышится топот. Чон поворачивается в сторону пикапа, и видит Джесс верхом на лошади, остановившуюся у машины. — Что случилось? — кричит она, в её голосе уже слышна готовность к действию. — Тащи Джина сюда! — отзывается он громко, чтобы его услышали. Джесс секунду медлит, но тут же разворачивается в сторону дома, кивая. Ей не нужно лишних слов, чтобы понять масштаб беды. Чон убирает руки в карманы и еще раз окидывает взглядом загон. Стадо всё еще сбито в плотный, вибрирующий от страха ком, а воздух вокруг будто застыл, став тяжелым и вязким. Он опускает взгляд на мертвую овцу, и внутри медленно разгорается острый огонек злости. Это не слепая ярость, а тяжелое, тлеющее раздражение хозяина, чьи границы нагло нарушили. Внимание цепляется за кровавый след. Неровная, рваная полоса на примятой траве тянется прочь от загона, уходя в сторону густых зарослей у северной границы. — Еще и третью утащил, тварь такая, — выдыхает он сквозь зубы. Здесь, на его земле, такое не должно происходить. Чон выстраивал этот мир два года, и каждый такой случай он воспринимает как личное оскорбление. Но природа не спрашивает разрешения и не уважает права собственности. Он делает шаг вперед, и в этот момент взгляд натыкается на странный след. Глубокий, четкий отпечаток в подсохшей грязи у края ограды. След продавлен так сильно, будто вес зверя вдвое превышал норму для обычного хищника. Слишком широкий размах для волка, слишком тяжелая поступь даже для медведя — хотя те и вовсе не забредают в эти края. Чон хмурится, чувствуя, как по затылку пробегает неприятный холодок. Он медленно приседает, не отводя глаз от отметины. Солнце нещадно жарит в спину, раскаляя ткань черной майки, но он не чувствует зноя — всё внимание сейчас сосредоточено в одной точке. Осторожно опускает ладонь рядом со следом, измеряя его. Его собственная крепкая рука кажется детской ладошкой на фоне этого размашистого, мощного оттиска с глубокими бороздами от когтей. От этого сравнения внутри становится совсем скверно. Гул мотора приближающегося пикапа вырывает его из раздумий. Чон медленно проводит ладонью по подбородку, взгляд его всё еще прикован к аномально крупному следу в земле. Он выпрямляется, прячет руки в карманы джинсов и на мгновение замирает, всматриваясь в затаившийся лес, где тени становятся всё длиннее и гуще. Машина с визгом тормозит на обочине. Хлопают двери, и ребята быстро направляются к загону, вздымая за собой облако взвеси. Хосок оказывается у ограды первым. Заметив растерзанную овцу, он на секунду замирает, шокирован, в после театрально снимает шляпу и прижимает её к груди, скорбно склонив голову. — Оу… — тянет он с наигранным сочувствием. — Значит, на ужин сегодня шашлык? Чон переводит на него взгляд. Его голос звучит бесстрастно, как сухой щелчок взведенного курка: — У тебя в котелке совсем пусто? Хосок моргает, тут же беззаботно пожимая плечами, будто не понимает, почему его гастрономический оптимизм не нашел отклика. — Ну а что? Добрая туша, не пропадать же. Чон коротко выдыхает через нос и отворачивается обратно к загону. На его лице нет и тени улыбки — только холодная, свинцовая собранность. Он вновь смотрит в сторону леса, где кровавый след уже начинает подсыхать под последними лучами солнца. Джесс не сдерживается и начинает негромко смеяться над выходкой Хосока, но, поймав на себе тяжелый, грозный взгляд Чона, тут же осекается. Она прикусывает изнутри щеку и опускает глаза в землю, делая вид, что крайне заинтересована состоянием своих сапог. Сзади них неспешно подходит Джин. Спокойные, размеренные шаги контрастируют с суетой остальных. Кажется, он вообще не чувствует разлитого в воздухе напряжения. На нем коричневые джинсы, тонкая кофта и такая же жилетка в тон. В этом наряде Джин кажется призраком этих мест: он идеально сливается с цветом коры деревьев и пылью дорог, будто сама земля ранчо породила его. Чон окинул Джина коротким, внимательным взглядом, задержавшись на нем на пару секунд дольше. Он искренне не понимает, как в такое пекло можно добровольно кутаться в жилетки и кофты, когда воздух над прерией дрожит и плавится, а кожа под одеждой молит о малейшем сквозняке. Сам он при первой же возможности избавился бы от лишней ткани и вовсе щеголял голышом, если бы приличия позволяли, чтобы, так сказать, быть черным во всех местах и не видеть эти раздражающие белые полосы. — Одной, вижу, уже не помочь, пух ей миром, — негромко произносит Джин, глядя на неподвижное животное с тем спокойствием, которое дается только годами жизни на природе. — Земля ей пухом, а не пух ей миром, — тут же вставляет Джесс, не упуская случая подколоть. Она ухмыляется, скрестив руки на груди, и косится на Джина. — Да какая разница, — отзывается тот, даже не думая вступать в спор. — Всё равно уже мертвая. Он приседает рядом со второй овцой, его ладони ложатся на вздымающийся бок животного. Внимательно осмотрев рваный след на ноге, он удовлетворенно кивает: — А у этой лишь укус, починим. Джин легким, почти невесомым движением приподнимает раненую овцу, проверяя, не задеты ли связки. Та в ответ лишь тихо, жалобно мычит, мелко дрожа в его руках. Хосок, которому тишина и серьезность момента явно жмут в плечах, ухмыляется и делает шаг вперед: — Так какой соус-то готовить? Острый, нежный или предпочитаете меня? В этот момент на него одновременно поворачиваются три пары глаз: холодные и злые у Чона, насмешливые у Джесс и невозмутимые у Джина. К ним присоединяются еще несколько десятков влажных глаз овец, стоящих за оградой. — Ну нет так нет, чё вы сразу? — Хосок тут же вскидывает ладони вверх, отступая на шаг, и делает такое лицо, будто он здесь просто случайный прохожий, не имеющий к этим словам никакого отношения. Хосок обходит ребят и становится напротив Джина. Без лишних слов, понимая друг друга с полужеста, они подхватывают раненую овцу и несут её к пикапу. Укладывают аккуратно, стараясь не тревожить сорванную на ноге кожу. Чон переводит взгляд на Джесс. Она больше не смотрит на Хосока — её внимание намертво приковано к кромке леса, туда, где северная граница тонет в густых тенях. Взгляд у неё стал острым, цепким. Чон видит, как напряглась её спина. — Срань господня! Это волк или порождение ада? — выдыхает Джесс, и её глаза округляются, становясь круглыми и блестящими, как пуговицы на старом жилете. Она приседает у отпечатка, чуть ли не касаясь его лицом. — Вот именно, нихера это не волк, — роняет Чон. Она резко оборачивается к нему через плечо. В глазах чистая, неприкрытая тревога, которая пока ещё не нашла слов, но уже осела холодным комом в животе. — А что это тогда? У кого вообще может быть такая лапа? — Она лихорадочно достает фотоаппарат и начинает фотографировать свою руку рядом со следом, фиксируя этот пугающий масштаб снова и снова в наступающих сумерках, будто количество снимков может помочь опознать зверя. — В душе не ебу, — спокойно пожимает плечами Чон. Его взгляд, в отличие от её суетливых движений, замер на линии следов, уходящих в сторону лесной глуши. Воздух становится холоднее, и тишина, воцарившаяся в лесу, кажется теперь не мирной, а затаившейся. — Юнги не появлялся? — спрашивает он, не опуская взор. Джесс не отвечает сразу. Она сгибается почти к самой земле, продолжая снимать цепочку следов, которые вперемешку с темными, уже запекшимися пятнами крови уходят в высокую траву, к самой границе леса. Парни молча подхватывают обмякшую тушу погибшей овцы и несут к пикапу — тяжелый глухой звук удара тела о металлическое дно кузова на мгновение разрывает тишину. — Нет, не появлялся, — наконец отзывается она, ковыряя пальцем в подсохшей почве в паре метров от Чона. — Но знаешь... — Джесс тянет слова, и в её голосе проскальзывает нехорошая нота. Она медленно выпрямляется в спине, вытягивая найденое перед своим лицом. Что-то зажатое в её пальцах ловит последний луч заходящего солнца, вспыхивая холодным стальным блеском. Чон делает шаг ближе. Его взгляд цепляется за этот знакомый отблеск, и внутри всё на секунду каменеет. Джесс молча протягивает ему тонкую металлическую цепь. Чон берет её в руки. Металл еще хранит дневное тепло, но ощущается ледяным. Это браслет Юнги. Массивное плетение, которое тот носил годами, не снимая, — своего рода талисман, ставший частью его самого. — Нашла прямо в отпечатке лапы, — тихо добавляет Джесс, и её голос едва заметно дрожит. — Затоптан в грязь. Чон сжимает браслет в кулаке так сильно, что звенья впиваются в кожу. Гнев, который до этого тлел на задворках сознания, мгновенно вспыхивает, превращаясь в холодную и тихую ярость. — Собирайтесь, — бросает он, оборачиваясь к парням. — Джин, дуй на базу. Хосок, доставай из-под сиденья винтовку. Мы идём в лес. Прямо сейчас. Джин и Хосок переглядываются, и в их глазах отражается то же осознание, что только что прошило Чона. Больше никаких шуток про шашлык. На ранчо воцаряется тишина, которая обычно предшествует большой буре.