Ranch in Texas

В диком лесу и среди глухих гор ничто не происходит просто так. Каждый сломанный зачерствевший прут, примятая трава или едва заметный отпечаток на глине — это язык, на котором земля говорит с теми, кто умеет слушать. Человек привык полагаться на зрение и оружие, веря, что железный ствол в руках делает его хозяином положения. Но в мире дикой природы правят совсем другие чувства. Там, где человеческие глаза видят лишь пустые деревья и тени, обострившееся нутро способно уловить чужое присутствие задолго до того, как враг покажется на глаза. Кровь, несущая в себе древнюю память, реагирует мгновенно: она отзывается внезапным холодом под кожей, тяжелым предчувствием и необъяснимым знанием того, что за тобой следят. Настоящая опасность никогда не нападает с шумом. Она замирает в густых сумерках, прячет дыхание и просто смотрит, проверяя твою прочность. И в этот момент главное — довериться своему первому, самому дикому импульсу, который приказывает уходить. Потому что если ты ощутишь на себе этот взгляд, значит, чужак уже выбрал тебя своей целью.

16.06.1968 год.

Солнце окончательно тонет за горизонтом, медленно погружаясь в выжженную землю и окрашивая небосвод в густые, тяжелые оттенки оранжевого, которые выше перетекают в золотисто-розовые полосы. Свет становится мягче, но плотнее — он словно густой мед разливается по пастбищам, цепляясь за зеленую траву, острые углы заборов и силуэты скота. Над равниной плывет протяжное мычание коров — ленивое, перекатывающееся в остывающем воздухе. Где-то в зарослях кустарника перекликаются птицы, их голоса звучат звонко на фоне засыпающей природы. В траве неумолчно стрекочут и гудят насекомые, выбивая свой монотонный ритм, а со стороны реки доносится едва уловимый плеск воды, будто сама земля делает глубокий, размеренный вдох перед наступлением темноты. Резкий топот подков разрезает эту сонную тишину, выбивая свой, куда более стремительный такт. Пыль взметается из-под копыт, стелясь позади полупрозрачным шлейфом, который закатное солнце подсвечивает изнутри, превращая в облако золотой взвеси. Чон слегка наклоняется вперед, почти прижимаясь к шее Блэка, и коротким движением поводьев подгоняет его. Вороной конь мгновенно откликается, мощно ускоряясь. Бег становится быстрее, но не теряет своей пугающей четкости. Ковбой держится в седле легко и уверенно; кажется, он не управляет животным, а просто сливается с ним в единое целое. Его тело безупречно подстраивается под каждый рывок и каждый шаг — он кожей чувствует, как под ним перекатываются стальные мышцы, как Блэк с силой отталкивается от земли и снова касается её, сминая траву. Ветер бьёт в лицо, треплет волосы и забивается под майку, но ковбой только крепче сжимает колени, удерживая бешеный темп. Для него эта скачка — не просто способ добраться из точки «А» в точку «Б». Это единственное состояние, в котором лишние мысли выветриваются из головы, оставляя лишь чистое движение вперёд. Позади него, чуть отставая, скачет Джесс. Её силуэт на гнедом коне четко вырисовывается в угасающем золоте заката. С другой стороны держится Хосок на своём сером — он заметно напряжен, старается не отстать, но всё равно уступает в скорости Чону, который летит так, будто за ним гонятся все черти преисподней с пушками. Они следуют по тянущейся через траву полосе крови и тем самым глубоким отпечаткам, которые ведут к самой северной границе. Здесь всё обрывается. Следы просто растворяются у высокого, почти двухметрового забора — мощного, вбитого в землю на совесть, чтобы ни один бык не смог его пошатнуть. Чон резко тянет поводья на себя. Блэк вкапывается в землю, тяжело и шумно выдыхая через ноздри. Остальные осаживают коней следом. Животные фыркают, беспокойно переступают копытами и прядают ушами — они чувствуют липкое напряжение, зависшее в воздухе у самой кромки леса. — Проклятье, неужто эта тварь перемахнула через двухметровый забор? — хмуро спрашивает Джесс. Она спешивается и ударяет носком сапога по одной из опор, проверяя её на прочность. — Не похоже, чтобы его было легко снести. Ни одной царапины сверху. — Видимо, так и есть, — подает голос Хосок, прикрывая глаза ладонью от последнего слепящего луча. Он внимательно оглядывает линию ограждения. — Дыр нет, подкопов тоже. Хосок замолкает на секунду, переваривая сказанное, а потом добавляет: — Но при чём здесь Юнги? На него тут же устремляются две пары глаз. Хосок неловко ёжится в седле, внезапно почувствовав себя отсталым. — Я же уже рассказала свою теорию, — вздыхает Джесс, машинально поглаживая шею коня. — Похоже, эта хреновина перехватила Мина. Он наверняка собирался в путь на рассвете, а эта тварь могла выследить его прямо у крыльца. Не дай бог, оно уже набило им брюхо. Вокруг становится тихо. Плотная, ватная тишина обволакивает ранчо, только ветер скребется в щели забора, да где-то в невообразимой дали перекликаются птицы. Хосок скептически щурится, явно не желая принимать такую реальность. — Тогда на кой чёрт ему возвращаться и пиздить овцу? Неужели кости Юнги застряли у него в глотке?! В его сторону тут же снова стреляют два взгляда: один — ледяной и пронизывающий от Чона, второй — колючий и раздражённый от Джесс. — Ты же видел размер этих гребаных лап, — отрезает Джесс, подаваясь вперёд в седле, так, что кожа упряжи скрипит в такт её словам. — Прикинь, сколько в этой бестии футов роста и какой там разворот грудины. Юнги для неё — так, закуска на один зубок, чипсы к пиву. Да если оно решит нами отужинать, то сожрёт всех скопом и даже не рыгнёт. Чон молчит, сильнее сжимая браслет в кулаке. Сравнение Джесс чертовски точным. В этой пустоши выживает либо самый быстрый, либо самый сильный. И судя по следу у забора, они сейчас имели дело с кем-то, кто совмещал в себе и то, и другое. Джесс на секунду замолкает, её взгляд цепляется за верхнюю кромку забора. Не раздумывая, она приподнимается в стременах, балансируя на спине лошади, и хватается рукой за край ограды, подтягиваясь выше. — Парни! — резко окликает она, уже заглядывая на ту сторону. — Там продолжаются следы! В её голосе вспыхивает что-то похожее на азартную радость и уверенность — первая ниточка в этом хаосе. Хосок сбоку только кривит лицо, явно не разделяя её энтузиазма по поводу перспективы лезть в логово. Ковбой, не тратя времени на слова, спрыгивает с коня. Пыль мягко вздымается под его тяжелыми сапогами. Он тянется к поясу и вытаскивает лом, зацепленный за ремень. Поддевает широкую доску, с силой вгоняет инструмент в щель и наваливается всем весом, потянув на себя. Дерево протестующе скрипит, под кожей Чона перекатываются напряженные мышцы. Гвозди нехотя, с визгом выходят из пазов, оставляя после себя рваные края и запах старой древесины. Одна доска с грохотом падает в пыль. Вторая. Сухой треск нарушает вечернюю тишину, смешиваясь с тяжелым фырканьем лошадей. Возможно, было бы правильнее объехать ранчо вдоль забора по ту сторону, но это заняло бы слишком много времени. А время сейчас — это всё, что отделяет их от Юнги или того, что от него осталось. — А вы не боитесь, что оно сожрёт и вас? — хмурится Хосок, не двигаясь с места и наблюдая за тем, как рушится преграда между безопасным ранчо и неизвестностью. Чон даже не оборачивается. Он упирается сапогом в забор, вырывая последнюю доску с корнем. — Почему «вас»? Нас, — ухмыляется он, отбрасывая дерево в сторону. Проём получается грубый, неровный, ощетинившийся щепками, но вполне достаточный для всадника. Чон возвращается к Блэку, одним слитным движением взлетает в седло и ловит на себе взгляд Хосока — в нем застыла смесь обреченности и немого вопроса «мы серьезно это делаем?». Чон это только подстегивает. В такие моменты страх другого человека веселит. Короткое движение поводьями, легкий щелчок — и Блэк осторожно переступает нижнюю балку. Чон низко пригибается к луке седла, почти касаясь лицом жесткой гривы, чтобы не задеть верхнюю перекладину, и уже через секунду оказывается по ту сторону. — Очень подбадривает, спасибо, — пыхтит Хосок за спиной, нехотя направляя своего серого в пролом. — Давай, полезай уже! Будешь ворчать — оставим тебя на десерт этой чупакабре, — бросает Джесс. Она проскакивает в проём следом. Лес встречает их мгновенно, будто захлопывая за спиной дверь. Хосок ещё что-то бурчит Джесс вполголоса, возвращая привычный тон их вечных перепалок, но Чон отсекает этот шум. Для него эти звуки становятся лишь далеким фоном, не важнее шелеста листвы. Всё его существо сейчас сосредоточено на земле. Следы. Тяжелые отпечатки ведут вглубь, к самым корням. Из-за плотного сплетения крон закатный свет не пробивается сюда, он ложится на папоротники редкими, тусклыми пятнами, которые больше напоминают синяки на теле леса. Здесь и воздух другой — он тяжелее, прохладнее, пропитан запахом сырой земли, прелой хвои и чем-то неуловимо металлическим. До полной темноты остаётся минут пять, не больше. Свет стремительно вымывается из леса, тени вытягиваются в длинные уродливые пальцы и сливаются в единое черное полотно. Джесс ещё у загона, увидев браслет, выдала свою теорию: Юнги утащили. Чон относится к этому скептично. Во-первых, у него слишком чуткий, даже можно сказать звериный слух — он слышит, как ворочается Блэк в конюшне или едва шелестят листья. Если бы на рассвете здесь была борьба или крик, он бы подскочил на кровати сразу же. Но ночь была пустой и тихой. Во-вторых, Юнги сам просил подменить его. Значит эта пропажа была спланирована. Но сейчас, когда тяжелые следы ведут в чащу, а в кармане штанов жжет кожу холодная сталь его браслета... Он не отбрасывает теорию Джесс. Вариант, что Мин действительно попал в беду, имеет право на существование. С каждым шагом они продвигаются всё глубже. Лошади идут осторожно, низко опуская головы. Однако следы, до этого четко впечатанные в грязь, начинают смазываться. Они становятся всё меньше, мельчают, теряются среди ковра из палых листьев и переплетенных корней, пока окончательно не растворяются в темноте. Чон не любит догадки. В мире, где каждый день — это борьба за выживание ранчо, верить можно только фактам. А факты сейчас против них: в этом лесу затаилось нечто, и отрицать очевидное было бы самоубийством. Что-то крупное, пугающе сильное и, судя по чистому прыжку через забор, достаточно умное. Оно только начинает осваиваться, пробуя их землю на вкус, начиная с овец. И пока аппетиты этой твари не выросли, её нужно убрать. Стереть с лица земли, пока не стало слишком поздно. Он щурится, пытаясь пронзить взглядом густые тени между вековыми стволами. Мысли в голове сменяют друг друга, как кадры в старом проекторе: мутировавший волк? Медведь-одиночка, забревший из далеких северных гор? Логического ответа нет, но и страха — тоже. Ковбой не раз сталкивался лицом к лицу с хищниками и смотрел в глаза смерти, когда палец замирал на спусковом крючке. Вместо дрожи в коленях он чувствует, как внутри медленно, но верно закипает густая, темная злость. Это существо осмелилось прийти на его территорию, убить его скот и, возможно, забрать его человека. Вместе со злостью приходит ледяное, кристально чистое желание убить. Не ради охотничьего трофея, а ради порядка. — Ребят, сюда! — Хосок машет рукой, стоя чуть в стороне в густом переплетении стволов. Его голос звучит натянуто, как струна. — Это Юнги?! — издалека кричит Джесс. Она резко подрывается в седле, направляя лошадь в его сторону так круто, что копыта вырывают комья земли. — А… нет, — её запал мгновенно гаснет, она замедляется и бросает быстрый, тревожный взгляд на Чона. — Это украденная овца. И, похоже… — она кривит лицо в гримасе отвращения, — только половина от неё. Чон подъезжает на Блэке ближе. Лицо его каменеет, а в глазах вспыхивает недобрый огонек. Картина перед ними предстает жуткая: внутренности раскиданы по траве, словно кто-то небрежно выпотрошил подушку, только вместо перьев — склизкие, тёмные органы. Кровь уже успела пропитать почву, превратив её в черную жижу. От овцы остались лишь голова с застывшим стеклянным взглядом и одна нога, сиротливо держащаяся на лоскуте кожи. Большая часть туловища просто исчезла, будто её откусили одним махом. В воздухе висит тяжелый, сладковатый запах железа, и тишина вокруг становится такой густой, что её, кажется, можно потрогать руками. — Сфоткайте и возвращаемся, — командует Чон, не сводя взгляда с чернильной глубины леса. Он чувствует, как Блэк под ним мелко дрожит — конь явно не в восторге от близости хищника. Джесс и Хосок тут же вступают в спор, кому выпадет сомнительная честь документировать эти ошметки. Слова накладываются друг на друга, искры летят в обе стороны, пока всё не заканчивается коротким и яростным раундом «камень-ножницы-бумага». Хосок проигрывает. — Да ну нахер… — шипит он, неохотно спрыгивая с коня и бросая на довольную Джесс взгляд, полный вселенской обиды. Он подходит к останкам, морщится и на секунду отворачивается, зажимая нос рукавом и собираясь с духом. Сдерживая подступающие к горлу рвотные позывы, он всё-таки наклоняется. Фотоаппарат в его руке дрожит, вспышка на мгновение выхватывает из темноты кровавое месиво. Хосок делает пару быстрых снимков, стараясь смотреть куда угодно, только не в объектив. — Быстрее давай, — лениво бросает Джесс, едва сдерживая смешок. Её забавляет его страдание, хотя в глазах всё равно плещется напряжение. — Не чай на свидании, нечего там рассматривать. Чон на их перепалку не реагирует. Его рука сама собой тянется к рукояти револьвера на поясе. Хищник, способный так разделаться с тушей за считанные минуты и унести половину веса с собой, где-то рядом. И он явно наблюдает за ними, оценивая новых гостей. Лес вокруг остается всё таким же: глухим, ватным, затаившимся. Кажется, каждое дерево здесь превратилось в молчаливого свидетеля, который наблюдает за ними в ответ. — Всё, поехали, а то меня сейчас вырвет, — Хосок резко выпрямляется, убирая железяку. Он буквально взлетает обратно в седло и начинает остервенело отряхивать ладони о штаны, будто это движение может стереть из памяти увиденное кровавое месиво. В этот самый миг по телу Чон пробегает резкий, ледяной разряд мурашек. Он напрягается всем существом, словно невидимая ледяная рука коснулась его позвоночника. Это не страх — это инстинкт, кричащий об опасности, которая уже здесь. Взгляд Чона мгновенно впивается в сплетение ветвей. Он оглядывается, отчаянно пытаясь зацепиться хоть за какую-то деталь: блеск глаз, колыхание листвы, тень... Но вокруг только густая, плотная темнота. Она кажется осязаемой, она давит со всех сторон, превращаясь в непроницаемую стену, которая скрывает каждый вдох и каждое движение врага. Разглядеть что-либо в этом чернильном киселе невозможно. И это чувство. Оно накатывает удушливой волной: за ними наблюдают. Не издалека, не из глубины чащи, а прямо сейчас, из ближайшей тени, до которой можно дотянуться рукой. Кто-то или что-то оценивает их, выбирает момент, смакует их запах. Внутри всё сжимается в тугой узел осознания — они в ловушке. Он с силой сжимает поводья, так что материал жалобно скрипит. Голос его, обычно спокойный, сейчас звучит как удар хлыста — жестко и окончательно: — Поехали. Быстро. Ребята не спорят. Уловив в голосе Чона ноты, не терпящие возражений, они бросают на него короткие обеспокоенные взгляды, и лошади срываются с места. Глухой топот копыт заколачивает тишину в землю. Они мчатся сквозь чащу, маневрируя между массивными стволами; сухие ветки с противным треском царапают руки, цепляются за плечи, пытаясь удержать, замедлить. Вокруг — кромешный ад из теней. Лишь редкие, мертвенно-бледные пятна лунного света пробиваются сквозь плотные кроны, едва намечая путь назад. Чон идет замыкающим. Он превратился в один сплошной оголенный нерв, вслушиваясь в темноту за спиной. Но лес словно издевается — он не выдает ничего лишнего. Только привычный гул погони: тяжелый храп коней, шорох листвы под порывами ветра и его собственное сердцебиение. Оно стучит в груди так отчетливо и часто, что кажется, будто этот ритм заглушает всё остальное. Чуйка, которая никогда его не подводила, продолжает давить на виски, настойчиво диктуя одну-единственную мысль: уносить ноги. Или, в их случае, копыта. Этот лес был их игровой площадкой с самого детства. Здесь они, будучи мальчишками, устраивали «войнушки», прятались в оврагах и проверяли друг друга на слабость. Именно эта детская память, въевшаяся в подкорку, помогает им сейчас ориентироваться на инстинктах там, где чужак давно бы переломал ноги лошадям. Они вылетают к забору. Не теряя ни секунды, один за другим ныряют в пролом и оказываются на родной территории. Здесь дышится иначе. Открытое пространство ранчо дарит обманчивое чувство безопасности. Свет почти полной луны здесь льется свободно, не застревая в ветках, и заливает землю мягким серебристым сиянием. Техасская равнина под этим светом кажется безбрежным ртутным океаном. Лошади постепенно замедляются, переходя на шаг. Ребята отъезжают от забора на несколько метров, наконец позволяя себе короткую передышку, которой так не хватало в лесу. И именно в этот момент Чон ловит это чувство. Теперь оно куда отчетливее, чем в лесу — острое, покалывающее, как электрический разряд вдоль позвоночника. Он резко оборачивается, не слезая с Блэка. Взгляд из-под полей шляпы бьет точно в сторону забора. Ковбой щурится, пытаясь разглядеть в серебристом лунном свете тот самый рваный пролом, через который они только что вырвались. Ему кажется, что за забором, на самой границе света и тени, что-то замерло. Но его встречает только непроницаемая темнота. Она стоит монолитной стеной, поглощая любые детали. — Чон? — тихо окликает его Джесс, заметив его заминку. Вместо ответа ковбой сильнее ударяет Блэка по бокам. Конь вскидывается, и они на скорости уходят от северной границы вглубь ранчо, к его освещенному центру. Здесь жизнь течет своим чередом. Пока они были в лесу, Джин уже успел навести порядок: скот накормлен, обход завершен, лишний хаос ликвидирован. Ранчо выглядит мирным, декоративным под полной луной. Добравшись до дома, ребята ведут лошадей в конюшню. Звук копыт по деревянному настилу звучит успокаивающе. Напряжение, заставлявшее их мчаться по лесу, понемногу отпускает, сменяясь привычной усталостью. Они продолжают негромко переговариваться, обсуждая завтрашний день и то, что делать с фотографиями, но в голосах уже нет той ледяной спешки. — Тогда я в деле, — спокойно отзывается Хосок, поправляя на плече ремень винтовки. — И я, — Джесс вскидывает руку, задвигая тяжелый засов загона. Чон тем временем возится с Блэком. Он, заученными до автоматизма движениями скидывает седло, освобождая коня от потной сбруи, и проверяет узду. Выйдя из стойла, он аккуратно притворяет дверцу. — Тогда берите фонари и дуйте на западную вышку. Вдвоем, — бросает Чон, уже разворачиваясь к выходу, где за порогом густеет техасская ночь. — А ты что же, один собрался геройствовать? — щурится Джесс, скрестив руки на груди. Чон не притормаживает. Его сапоги мерно рокочут по доскам пола, а в ответ доносится лишь короткий, жесткий кивок. — Возьми хотя бы Джина! — летит ему в спину. — С ним скучно не будет, даже если вас обоих сожрут к чертям! Джесс хихикает, и её смех разносится по всей конюшне, ударяясь о высокие стропила. Чон не обращает внимания на её подначки. Он молча выходит в прохладу двора и направляется к амбару, где, поблескивая металлом, уже ждёт его верный пикап. Уличные фонари мягко золотят дорогу, до предела растягивая тени в пыли. Чон забирается в кабину, привычно поворачивает ключ, и на секунду двор наполняется ровным, басовитым гулом двигателя. Он опускает стёкла, выставляет локоть в окно и выезжает на дорогу, держа курс на восток. Ночная тишина здесь не такая пустая и зловещая, как в лесу за забором. Сверчки тянут свой бесконечный монотонный фон, где-то в отдалении шелестят ветви мескитовых деревьев, а ветер лениво проходит по высокой траве, будто скользит по ней невидимой ладонью. Всё это сливается в спокойную, убаюкивающую музыку ночного ранчо. Свежий воздух врывается в салон, ложится на кожу, смывая дневную усталость и выравнивая дыхание. На миг кажется, что всё вокруг мирно и привычно, как и должно быть на этих землях. Чон глушит мотор у смотровой вышки, зажатой между четвёртым и третьим пастбищем, почти у самого края владений. Он выходит из машины, по привычке сразу обращаясь в слух. Ключи оставляет в замке зажигания — старая привычка, ведь прятать их особо не от кого. Разве что от пронырливого Хосока — тот ведь действительно угнал пикап Юнги и укатил по своим делам в город. Чон поправляет шляпу, всматриваясь в горизонт, где серебристая луна обливает пастбища холодным светом. Тишь да гладь, но внутри всё равно шевелится недоброе предчувствие. Подходит ближе к вышке, на секунду окидывает её взглядом и начинает подъем. Холодный металл ступеней чуть слышно стонет под весом его сапог, но Чон не замедляет темпа. Эти вышки — настоящие сторожевые башни, вздымающиеся футов на сорок над землей. Их ставили здесь ради полного обзора и железного контроля над территорией. С такой верхотуры ранчо ложится перед глазами как на ладони: загоны, бесконечные пастбища, нити заборов и ломаные линии дальних лесов. Обычно здесь дежурят по двое, сменяя друг друга каждые шесть часов, словно часовые на аванпосте: один заступает с вечерними сумерками, когда начинается обход, второй караулит до самого рассвета. Но чаще всего в ход идет только одна вышка, та, что поближе к жилью ребят. Сегодня же случай особый, и подход к делу соответствующий. Чон взбирается выше, не сбавляя шага, и вскоре оказывается на вершине, где ночной ветер сразу берет в оборот, обдавая резкими порывами. Он выходит на дощатую площадку, опоясывающую стены вышки. Отсюда открывается весь простор — серебристые в лунном свете пастбища, черные жилы ограждений, тусклые огни у амбаров и та самая брешь в заборе, которую они пробили в лесной глуши. Чон надолго прикипает взглядом именно к тому месту, где зияет дыра, но там ничего не колышется. Он тянется к карману куртки, достаёт пачку сигарет и зажимает одну между губами. Чиркает зажигалкой, и крохотный огонёк на миг выхватывает из темноты его жёсткие черты, прежде чем снова раствориться в ночи. Первая затяжка — глубокая, жадная. Горький вкус табака возвращается забытым ощущением, медленно обжигая горло и оседая в лёгких тяжёлым, плотным дымом. Ковбой редко позволяет себе эту привычку. Обычно на ранчо не до того — вечно работа, скот, объездка лошадей или ремонт загонов. Но сегодня вся ночь расстилается перед ним как бескрайняя прерия, и впервые за долгое время можно просто стоять, не прячась от дел. Он выдыхает серый дым в прохладу, наблюдая, как тот тает над серебристыми пастбищами. Время течёт густо и тягуче, словно патока, будто само не желает двигаться к рассвету. Ближе к часу ночи сон начинает брать своё — навязчивый такой, тяжёлый, он давит на веки и делает каждое движение чуть более ленивым и медленным. Но за всё это время округа не подаёт ни единого тревожного знака. Ни лишнего хруста, ни тени. На соседней вышке у ребят тоже тишь — по всей линии горизонта царит мёртвый покой. Чон берёт тяжёлый бинокль и в который раз принимается за осмотр северной границы. Он надолго задерживает линзы на том самом месте, где зияет дыра в заборе, выискивая малейшее колыхание травы или отблеск глаз в чернильной темноте леса. Но там всё так же пусто и неподвижно, будто лес затаился, выжидая своего часа. Он опускает бинокль и грузно оседает на старый стул. Откидывает голову назад, упираясь затылком в шершавую стену вышки, и прикрывает глаза. Веки наливаются свинцом, а тело, измотанное пылью и бесконечной скачкой, молит об одном — просто растянуться на досках и провалиться в беспамятство. Но Чон переламывает эту слабость. Он заставляет себя подняться, не давая дремоте окончательно спеленать мысли. Заходит под крышу караулки, где на приступочке примостилась старая газовая горелка. Короткий щелчок, робкое синее пламя и тихое шипение — вода закипает быстро. Чон щедрой рукой сыплет в кружку двойную порцию растворимой черни. Густой пар поднимается вверх, обжигая лицо и пальцы, заставляя окончательно проснуться. Только после этого он снова выходит на открытую площадку, сжимая в ладонях горячую жесть. Делает глоток, жмурится от горечи и снова впивается взглядом в ночную прерию. Ему бы сейчас ледяного пива из погреба да добрый кусок прожаренного мяса, а не эту чертову жижу, от которой сводит зубы. Но почему-то ни ему, ни остальным ребятам такая здравая мысль в голову не пришла — не до припасов было. Чон стягивает шляпу, небрежно бросая её на узкую койку внутри вышки, и разворачивается к перилам. Опирается на них локтями, подставляя лицо ветру, и медленно цедит кофе — больше по привычке старого законника или солдата, хотя ни тем, ни другим он не является, — чем ради удовольствия. Почему-то он не верит в теорию Джесс. Слишком уж она пахнет дешёвыми байками, которыми пугают ребятишек у костра. Какой-то призрачный хищник-исполин, которого никто в округе отродясь не видел, средь бела дня заходит на обжитую землю и бесследно уносит взрослого мужчину, не подняв ни капли шума. А то, что Мин остался на территории, подтверждал простой факт: ключи от пикапа так и висели на гвозде. Топать до города на своих двоих по техасскому пеклу — затея для дураков, а Юнги к ним никогда не относился. Ковбой делает ещё один глоток кофе, обжигая язык горькой бурдой. Взгляд всё так же прикован к северному забору. И всё равно под рёбрами скребётся это паскудное чувство — неуверенность, которую он привык выжигать из себя калёным железом. Проходит ещё пара часов. Тьма по-прежнему властвует над долиной, но благодаря почти полной луне прерия видна как на ладони. Мягкое серебристое сияние разливается по пастбищам, ложится на перекладины заборов, на черепицу крыш и макушки деревьев. Чон вдруг ловит себя на странной мысли: он не помнит, чтобы лес был таким внушительным. Кажется, будто за эти часы чаща незаметно «подалась» вперёд, подступив вплотную к самым границам ранчо. Верхушки деревьев лениво раскачиваются под дыханием ночного бриза, шумя тягуче и сонно. Листва шуршит, перекатываясь невидимыми волнами; иногда порыв налетает сильнее — и тогда кажется, будто сам лес издаёт глубокий, утробный вздох. Где-то вдали тоскливо перекликаются ночные птицы, а от земли тянет влажной прохладой, густо перемешанной с запахом придорожной пыли и сырой речной тины. С силой трет глаза, выжимая из себя остатки липкой сонливости. Веки налиты свинцом, но он не дает им сомкнуться, перенося взгляд на извилистую ленту реки в низине. Вода там жадно ловит лунный свет, дробя его на тысячи мелких, ртутных полос. Он бегло прощупывает взглядом береговую линию, подносит кружку к губам, готовясь сделать глоток... и замирает. Жесть кружки холодит кожу у самого рта. Чон не шевелится, полностью погружаясь в вслух. Весь мир вокруг будто затаил дыхание вместе с ним. Где-то внизу, у самого подножия вышки, раздается отчетливый сухой треск. Он мгновенно тянется к биноклю, висящему на груди, и прижимает окуляры к глазам, лихорадочно подкручивая фокус. Звук был слишком явным, чтобы списать его на игру ветра — кто-то или что-то только что тяжело наступило на валежник совсем рядом. Сон смывает ледяной волной адреналина, и на его месте воцаряется холодная, звенящая сосредоточенность. Чон не привык гадать на кофейной гуще: в этой чернильной техасской ночи это может быть голодный койот, отбившаяся от стада скотина или — чем чёрт не шутит — сам Юнги. Снова треск. Тихий, осторожный, но уже куда ближе и отчетливее. Чон быстро прикидывает направление и «простреливает» биноклем темноту между узловатыми стволами мескитов. Сквозь линзы он ловит размытое светлое пятно, колышущееся среди угольно-черных силуэтов. Оно смещается в его сторону — грузно, неторопливо, уверенно. Окажись сейчас рядом Джесс, она бы уже взвела курок и вовсю твердила про волка-мутанта. Но Чон медлит. Он ждет, когда гость сам себя раскроет. Через мгновение пятно выплывает на открытый участок, залитый лунным серебром. Холодные лучи выхватывают фигуру целиком, и вместо жуткого хищника перед ним предстает обыкновенная пятнистая корова. Несчастная скотина, видать, совсем заплутала в ночи без своего колокольчика, который, судя по всему, давно посеяла где-то в терновнике. Она стоит, глупо моргая, и кажется единственным мирным существом в этом месте. Чон выплескивает остатки остывшей бурды вниз, коротким движением полощет кружку и отправляет мутную воду вслед за кофе. Он бросает последний взгляд в непроглядную темень под вышкой и начинает спускаться. Сапоги отстукивают ритм по стальным ступеням. На его веку скотина сбегала из загонов не раз — на любом приличном ранчо это дело обыденное, как пыль на сапогах. Обычно беглецов выдает заливистый звон колокольчика, но эта пеструха каким-то чудом умудрилась лишиться своего «голоса», и теперь Чону приходится полагаться лишь на верный глаз да чуткое ухо. Он спрыгивает с последних ступенек, приземляясь на сухую почву, и размашистым шагом направляется к дороге, скрывающейся за густой стеной деревьев. Издали он видит, как корова выбирается на открытый простор пастбища. Двигается она неохотно, то и дело замирая в сомнении и нервно хлестая себя хвостом по бокам, будто отгоняя невидимых мух. На ходу ковбой подхватывает с земли сухую ветку и ломает её, проверяя на прочность. Подойдя почти вплотную, он отвешивает корове несильный, но ощутимый хлопок по крупу, чисто чтобы задать верный курс. — А ну, пошла, — негромко бросает он. Голос звучит глухо в ночном воздухе, и хотя корова не разумеет слов, интонацию хозяина она схватывает мгновенно. Скотина фыркает, недовольно мычит, но всё же подчиняется. Понурив голову, она выбирается на наезженную колею и медленно, вразвалочку, бредет в сторону родного загона. До рассвета остается всего час. Небо на востоке начинает едва заметно светлеть — сперва робкой бледной полосой, а следом мягким серо-голубым маревом, которое медленно вытравливает ночную густую черноту. А от хищника — ни слуху ни духу. Может, все эти жуткие следы были каким-то идиотским розыгрышем Юнги? Нет, вздор. Чон отсекает эту мысль так же резко, как обрубает старую веревку. Мин бы не стал так изгаляться. Он мог быть занозой в заднице, мог сквозь землю провалиться на пару дней или нарезаться до беспамятства, но он никогда бы не стал хуярить скотину и устраивать подобный хаос. Но тот факт, что его всё ещё нет, выбешивал сильнее всего. У Юнги с бутылкой всегда были натянутые отношения — если уж прикладывался к горлышку, тормоза отказывали напрочь. Частенько бывало: вечером он решает «чуть-чуть сбросить пар», а поутру его находят в таком виде, будто по нему прогнали стадо разъяренных быков. О работе в такие дни, конечно, и речи не шло. Вполне возможно, что и в этот раз всё пошло по тому же сценарию. Только Юнги взял планку повыше: вместо того чтобы дрыхнуть в доме или у амбара, вырубился где-то в прерии под открытым небом. И на рассвете он, скорее всего, притащится к крыльцу, пошатываясь и громыхая сапогами, чтобы стучать Чону в дверь и хрипло требовать стакан ледяной воды. Дойдя до загона, ковбой коротко зевает, чувствуя, как усталость песком забивается под веки. Он открывает тяжелую калитку и снова легонько оглаживает палкой бок коровы, направляя её в стойло. Пеструха нехотя семенит вперед, издает утробное мычание и теряется среди сонных сородичей. Задерживается у ограды, обводя взглядом утоптанную землю и траву. Он всё пытается отыскать глазами тот самый потерянный колокольчик, но в предрассветных сумерках ничего не блестит. Видимо, посеяла его где-то в буреломе, когда её черти носили. Он опирается на перекладину забора, глядя, как туман начинает стелиться по низинам. Тишина стоит такая, что слышно, как переступают с ноги на ногу лошади в конюшне. Пока он брел к машине, небо окончательно сбросило ночное покрывало. Тьма позорно отступала, становясь жиже и мягче, а на самом краю горизонта уже наметилась раскаленная кайма будущего солнца. Чон размашистым шагом направился к пикапу. Запрыгнув в кабину, решил, что караулить тут больше нечего — лучше прикорнуть часок-другой в нормальной постели, пока день не взял своё. Он привычно крутанул ключ в замке зажигания, ожидая родного рокота, но мотор не отзывается даже чахоточным кашлем. Чон пробует еще раз. И еще. Тишина такая плотная, что её, кажется, можно резать ножом. Чон устало откидывает голову на сиденье и с силой сдавливает переносицу. Раздражение вскипает внутри наравне с душной усталостью, липко оседая на языке. — Хосок, черт бы тебя подрал с твоими фокусами… — шепчет он в пустоту салона. Он выбирается наружу, с досадой захлопнув дверцу так, что звук выстрелом разнесся по округе. Делать нечего — лишь топать обратно по наезженной колее. Теперь идёт без всякой спешки, но в каждом шаге сквозит отчетливое желание вытрясти из Хосока объяснения за состояние автопарка. Тем временем солнце принялось расцвечивать небо утренними красками: сперва бледными, почти призрачными мазками, которые на глазах наливались теплом и золотом. Чон снова прошел мимо загона, куда совсем недавно определил заблудшую пеструху. Он невольно усмехнулся про себя — можно ли считать этот вынужденный марш-бросок законным утренним обходом? В голове вертится одна мысль: если Юнги не обнаружится на пороге с похмельной рожей, этот день обещает быть еще паршивее, чем прошлая ночь. Едва Чон поравнялся с амбаром, как утренняя тишина взорвалась рокотом мотора. С противоположной стороны, поднимая легкое облако пыли, подкатил пикап Юнги. За рулем, как и следовало ожидать, восседал Хосок, а на пассажирском сиденье, безвольно откинув голову, досматривала сны Джесс. Машина резко затормозила у ворот. Хосок выскочил первым, с размаху захлопнув тяжелую дверцу. Глухой хлопок хлестким выстрелом разрезал воздух. От этого звука Джесс подскочила на месте, растерянно хлопая ресницами и озираясь по сторонам, будто только что свалилась с луны прямо в техасскую прерию. Сразу ясно, кто всю ночь честно караулил горизонт, а кто умудрился задать храпака и теперь бодро вышагивает навстречу Чону, сверкая белозубой улыбкой. — Гляжу, костлявая сегодня прошла мимо. Живее всех живых, — прохрипел Чон, останавливаясь напротив и небрежно поправляя шляпу. Хосок ухмыльнулся, пряча руки в карманы потертых джинсов. Вид у него такой, будто и не было никакой бессонной вахты — впрочем, судя по его физиономии, ее и впрямь не было. — Считай это моей местью за то, что заставили меня ковыряться в потрохах той овцы, — он скривился, будто до сих пор чувствовал запах крови на руках. — Мне эти кишки даже во сне сегодня аукались. Хосок бросил взгляд за плечо Чону, на пустую дорогу, и приподнял бровь: — А ты чего это пешим ходом? Решил коня сменить на собственные копыта? — А ты будто и не в курсе, — спокойно парировал Чон, даже не глядя на него. Его взгляд упрямо сверлил пространство за спиной Хосока. Сзади доносится дробный топот сапог, и в следующее мгновение Джесс со всего маху отвешивает Хосоку увесистого пинка по заднице. Тот едва не летит носом в пыль, чудом удержав равновесие, и резко оборачивается, округлив глаза от такой наглости. — Схуяли?! — вскрикивает он, хватаясь за ушибленное место и возмущенно пыхтя. — Бобры козу ебали! Я же просила, не хлопай дверью, дубина! — она упирает руки в бока, точь-в-точь копируя его издевательскую мину. — Ни черта ты не говорила! — тут же идет в атаку Хосок, вскидывая подбородок. Джесс картинно замирает, вытягивая лицо в притворном изумлении и указывая пальцем на свою грудь. — Так это я, значит, не говорила? — она делает мхатовскую паузу, после чего едва не тычет ему пальцем в лоб. — А может, это тебе пора уши святой водой промыть, чтобы пробки вылетели? Чон молча стоит в сторонке, наблюдая за этим представлением. Смотреть на их бесконечные перепалки — всё равно что каждое утро натягивать заскорузлые от пота носки: привычно, неизбежно и местами даже уютно. А если учесть, что грызутся они при любой удобной возможности, то носки пришлось бы менять по пять раз на дню. Их перепалка за спиной продолжает набирать обороты, слова перехлестывают друг друга, но Чонгук просто разворачивается, решив не тратить на это больше ни секунды своего времени. В другой день ему бы даже доставило удовольствие понаблюдать за этим представлением — за тем, как они заводятся с пол-оборота и грызутся из-за каждой ерунды, словно пара цепных псов. Но сейчас усталость свинцом налила ноги. Он доходит до крыльца, уже занося ногу над порогом, но внезапно вспоминает одну важную деталь. Обернувшись, он прикладывает ладонь ко рту, перекрывая их гвалт: — Хосок! — Чего еще?! — доносится в ответ из пыльного облака их спора. — Сегодня обход и еда на тебе! — Чон скалится в короткой усмешке и демонстративно машет рукой, мол, «вопрос закрыт». Вдогонку тут же летит целая обойма недовольных реплик и соленых словечек, но он их уже не ловит. Чон просто заходит в дом, по старой привычке оставляя входную дверь распахнутой настежь, чтобы впустить утреннюю прохладу. Кое-как скинув тяжелые, заляпанные пылью сапоги в коридоре — те с глухим стуком падают где-то у стены, — он, не глядя, проходит в гостиную. Плечи опущены, голова гудит. Чон буквально рушится на старый диван, утыкаясь лицом в подушку, которая еще хранит запах дома. Грудь тяжело вздымается, и из самого нутра вырывается протяжный выдох — болезненный стон облегчения от возможности наконец-то дать телу волю и просто расслабиться. Он растягивается, чувствуя, как каждая натруженная мышца наконец-то перестает ныть, и невольно расплывается в улыбке, уткнувшись в мягкую подушку. Пускай теперь Хосок попотеет на утреннем обходе. Продрых, подлец, всю ночь, пока Джесс глаз не смыкала — теперь настал его черед топтать пыль. Пусть проветрит мозги, да и скотину накормит заодно, не переломится. А то вечно у него одни отговорки: то он в гараже в железках копается, то вообще поминай как звали. Работа-то у него не пыльная — два раза в неделю выгребать навоз и чистить загоны, на этом жирная точка. Всё остальное время — свободный художник. Чон за ним особо не приглядывает. У самого дел всегда невпроворот: каждый божий день расписан до минуты, и конца-краю этой пахоте не видно. Усталость окончательно берет своё, наваливаясь тяжким грузом. Чон устраивается поудобнее на животе, подмяв под себя подушку, и почти мгновенно проваливается в глубокий, долгожданный сон. Золотистые солнечные лучи тем временем неспешно заполняют гостиную, пробираясь сквозь окна и ложась теплыми полосами на дощатый пол и старую мебель. Свежий утренний воздух тянется в дом через распахнутую дверь, наполняет легкие чистотой и убаюкивает, словно ласково укрывает одеялом после этой бесконечно долгой и странной ночи. На ранчо воцаряется хрупкий покой, который нарушает лишь далекое ржание лошадей и мерный стук сапог Хосока где-то у амбара.