Мы встретимся в следующей главе

— Никакой женитьбы не будет! Голос принца прогремел под высокими каменными сводами тронного зала, отразившись от гобеленов с сценами великих битв, и затих, утонув в тяжёлой, звенящей тишине. Мидей стоял, выпрямившись во весь рост, словно натянутая струна лютни, готовая вот-вот лопнуть. Его грудь вздымалась от гнева, а пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, так что побелели костяшки. Он буквально прокричал эти слова, вкладывая в них всю ярость юной души, возмущенной тем, что его собственное мнение в вопросе, касающемся всей его дальнейшей жизни, оказалось даже не вторым и не третьим, а самым последним — где-то на задворках политических расчетов. Он переводил взгляд с отца на мать, и в его глазах плескалось горькое непонимание. Как можно так жестоко, так равнодушно распоряжаться чужой судьбой? Король, восседавший на массивном дубовом троне с потемневшей от времени резьбой, казался высеченным из того же холодного камня, что и стены замка. Его лицо, обрамленное густой бородой с серебряными нитями, было непроницаемо. Королева, сидевшая чуть ниже, нервно теребила край бархатной мантильи, и в её обычно ласковых глазах застыла тревога, смешанная с материнской болью. — Но, сынок... — начала было королева, её голос прозвучал мягко. Она подалась вперед, желая смягчить удар, найти нужные слова утешения. Однако король резким движением поднял руку, и тяжёлый золотой перстень с родовым гербом блеснул в свете факелов. Жест был коротким и властным, мгновенно заткнувшим любые возражения. Королева послушно умолкла, лишь тяжело вздохнув, опуская взгляд на свои руки. — Мидеймос. — сухо, почти без интонаций, произнес король. В его голосе слышался не столько гнев, сколько безмерная, копившаяся годами усталость от вечных препирательств с упрямым наследником. — У тебя нет выбора. И не будет. Это решено. Он тяжело вздохнул, и этот вздох, казалось, пронесся по всему залу, заставляя пламя свечей трепетать. Упрямый сын, его единственная кровь и надежда династии, сейчас методично и успешно портил ему остатки нервов. Король видел в этом бунте себя самого в молодости, но от этого осознания становилось лишь горше — он-то знал, чем заканчиваются такие бунты против устоев короны. — Это явно не мои проблемы, что вам нужны наследники! — выплюнул Мидей, и в его голосе прорезалась едкая, юношеская жестокость. — Это ваш долг, ваша забота о продолжении рода, но не моя! Я не племенной жеребец, чтобы меня сводили с первой попавшейся кобылой из знатной конюшни! Не дожидаясь ответа, не желая больше видеть ни каменного лица отца, ни полных слез глаз матери, Мидей резко развернулся. Полы его длинного, расшитого серебряной нитью камзола взметнулись вихрем, и он стремительно зашагал прочь из тронного зала. Его шаги гулко отдавались эхом под сводами, с каждым шагом удаляя его от этого средоточия лжи и притворства. Гвардейцы у тяжелых дубовых дверей, закованные в сталь, синхронно дернулись было следом, повинуясь многолетней выучке — принц не должен оставаться без присмотра. Но король покачал головой. Медленно, устало. Жест был едва заметен, но стража замерла, словно вкопанная. — Пусть ступает. — невесело хмыкнул он, проведя широкой ладонью по бороде. Голос его прозвучал глухо, в нём не было злобы, лишь смирение перед неизбежным. — Я в его возрасте тоже думал, что смогу что-то изменить. Тоже бегал, хлопал дверьми, кричал о свободе... А потом понял, что у короны зубы острее наших желаний. Перебесится. Королева ничего не ответила, лишь прикрыла глаза, и по её щеке скатилась одинокая, непрошеная слеза, тут же впитавшаяся в драгоценную ткань платья. Мидей вихрем пронесся по длинному коридору, освещенному редкими масляными лампами в нишах. Каменные лица предков на портретах, казалось, смотрели на него с осуждением. Запыхавшись, он буквально влетел в свои покои и, не оборачиваясь, с силой захлопнул за собой тяжелую, обитую железными полосами дверь. Грохот прокатился по комнате, заставив жалобно звякнуть хрустальные подвески на канделябре. На мгновение прислонившись спиной к холодному дереву, Мидей закрыл глаза, пытаясь унять бешеное сердцебиение. В висках стучало. Воспоминание о сегодняшнем жгло каленым железом: ему только вчера минуло восемнадцать — вчера еще он, смеясь, ловил подарки и слушал льстивые речи, чувствуя себя центром мира. А сегодня отец с утра пораньше, даже не дав допить утренний чай, выдвинул перед ним, словно товар на рыночном прилавке, список из нескольких знатных дам. «Выбирай» — сказал он тоном, каким выбирают новую упряжь для лошади. Мидей, тяжело ступая по мягкому восточному ковру, подошел к высокому стрельчатому окну. Толкнув створку, он впустил в душную комнату прохладный вечерний воздух, напоенный ароматом цветущих в саду поздних роз и влажной земли. Он оперся руками о прохладный каменный подоконник и выглянул наружу. Сад, подсвеченный первыми робкими звездами и серебристым светом восходящей луны, казался таинственным и далеким. Аккуратно подстриженные кусты живой изгороди, мраморные статуи нимф, застывшие в вечном танце, тихий плеск фонтана в центре — всё это было его миром с детства, миром, который теперь пытались сжать до размеров золотой клетки. Он попытался вызвать в памяти лица тех самых «знатных дам», но в воспоминаниях было удручающе пусто. Лишь смазанные пятна света, шелест шелковых юбок и обрывки фраз, сливающиеся в неразборчивый шум. Мидей и не утруждал себя запоминанием имен или титулов. Для него они были не людьми, а лишь функциями, продолжением воли их отцов и матерей, частью той огромной машины государства, которая сейчас грозила его перемолоть. И это было вовсе не потому, что он, как могло бы показаться со стороны, из чистой вредности старался во всем идти против воли родителей. Совсем нет. В глубине души Мидей понимал и долг, и необходимость. Возможно, он бы принял эту неизбежность, смирился бы с участью супруга какой-нибудь миловидной, но совершенно неинтересной ему герцогини. Возможно, он бы вздохнул и сказал «да» гораздо проще и легче, если бы не одно маленькое, но разрушительное для всех планов «но»... В дверь деликатно постучали, а затем, не дожидаясь особого приглашения, она приоткрылась, впуская в комнату полоску света из коридора и фигуру в пестром одеянии. — Король зол. — хмыкнул вошедший, бесшумно закрывая за собой дверь. — Слуги прячутся по углам, опасаясь попасть под горячую руку. Вместе с каждым словом, с каждым движением вошедшего, бубенчики на его двухвостом колпаке издавали мелодичный, раздражающе-веселый перезвон. Серебряные колокольчики звенели, насмехаясь над мрачным настроением принца, но вопреки всему, уголки губ Мидея невольно дрогнули в улыбке. — Но он, о чудо королевского милосердия и родительской мудрости, отправил сюда меня, недостойного, Ваше Высочество, дабы узнать, как вы изволите себя чувствовать и явитесь ли на ужин? — Фаенон, королевский шут, слегка склонил голову набок, отчего колпак сдвинулся, и один бубенчик игриво качнулся прямо перед его острым, чуть вздернутым носом. Его глаза — живые, голубые, с лукавыми золотистыми искорками — внимательно изучали лицо принца, скрывая за маской веселья куда более глубокие чувства. — Нет. — коротко отрезал Мидей, отворачиваясь обратно к окну. Он тяжело опустился на край своей огромной кровати, застеленной алым бархатом с золотым шитьем. Перина была настолько пышной, а деревянное основание настолько старым и скрипучим, что она заметно прогнулась под ним, издав жалобный стон. — Я не хочу ужинать, пока они там. Пока они там сидят и решают, с кем меня спарить, словно кроликов. — Хорошо. — с готовностью отозвался Фаенон. Он опустился в низком, шутовском поклоне, столь глубоком и вычурном, заставив бубенцы рассыпаться особенно громкой трелью. Затем он выпрямился, поправил лямку своей пестрой куртки, сшитой из разноцветных лоскутов, и уже собрался было уходить, как его остановил голос принца. — Фаенон. — окликнул его Мидей, не оборачиваясь. Он смотрел куда-то в глубину сада, на темнеющие кроны деревьев, но его взгляд был обращен внутрь себя. Шут, конечно же, обернулся. Он всегда оборачивался на его зов. — Расскажи мне шутку. — попросил Мидей. Голос его дрогнул, утратив прежнюю резкость, и стал тихим, беззащитным. — Перед сном. Как в детстве. В комнате повисла недолгая пауза, нарушаемая лишь далеким уханьем филина в саду. Фаенон прищурился, понимая, что сейчас нужна не просто шутка, а нечто большее — лекарство для израненной души, завёрнутое в обёртку из бубенцов и улыбок. — Хорошо, мой принц. — он подошёл чуть ближе, остановившись на почтительном, но всё же интимном расстоянии от кровати. — Значит так. Встречаются как-то два королевства. Одно — с принцессой. Красивой, с приданым размером в три государственные казны, и характером — крепче дубленой кожи. Другое — с наследным принцем. Красивым, словно закат над Западными горами, с армией, готовой умереть за его улыбку, и упрямством — крепче стен этого замка. Фаенон сделал драматическую паузу, перебирая пальцами по воздуху, будто пересчитывая невидимые монеты. — И вот, стоят эти королевства друг напротив друга. Принцесса сияет улыбкой, думая о том, как удачно пристроит свои земли. А наследник смотрит на неё и говорит: «Нет». — Шут покачал головой, и колокольчики жалобно тренькнули. — Говорит громко, во весь голос, и эхо разносит это «нет» по всем горам и долам. И знаете, что я вам скажу, мой принц? Он подался вперед, его голос стал тише, интимнее, почти шепотом, но глаза смотрели прямо в глаза Мидея, не отрываясь. Бубенчики на этот раз почти не звенели — замерли, затаив дыхание вместе со своим хозяином. — Быть может, вы просто держите скипетр не той стороной к трону... И зря пытаетесь вставить его в женскую корону, когда рядом есть вполне себе сговорчивый, мягкий и, осмелюсь заметить, не лишённый определённой доли очарования, шутовской колпак. Фаенон подмигнул. Этот жест был наглым, фамильярным и абсолютно непозволительным для простого шута. Но он давно уже знал, что их игры в шутки и смех перестали быть просто игрой. Это был шифр, крик о чувствах, спрятанный под звон бубенчиков и кривляния, потому что иначе было нельзя. Иначе — плаха. — Пхах. — выдохнул Мидей, издав короткий, невесёлый смешок. Он откинулся на подушки, уставившись в тёмный, теряющийся в высоте потолок, украшенный лепниной в виде виноградных лоз. — И это всё, на что ты способен? Сравнил меня со скипетром? В комнате снова стало тихо. Фаенон молчал, ожидая, что принц отпустит его. Но вместо этого Мидей, не глядя на него, произнёс то, что разрывало ему сердце уже не первый месяц: — Ляжешь спать со мной? Мне так одиноко в этих покоях... Чувствую себя умалишённым, лёжа тут в гулкой тишине, слушая, как скрипят половицы в пустых углах. Он не смотрел на шута, потому что боялся увидеть ответ в его глазах раньше, чем услышит слова. Он знал, что последует отказ. Не в первый раз ему прилетает этот вежливый, обернутый в правила этикета, удар. Каждый вечер — одна и та же пытка. Фаенон замер. Улыбка сползла с его лица, обнажив на мгновение истинные черты — усталого, загнанного в угол молодого парня, который носит колпак дурака только для того, чтобы выжить. Он понял, что его голос стал слишком серьёзным, слишком настоящим. Резко откашлявшись, он снова нацепил на лицо дурашливую гримасу, вернув себе шутовскую, чуть крикливую манеру речи. — О, мой принц. — он картинно прижал руки к груди. — Звёзды свидетели, как мне хотелось бы скрасить ваше одиночество! Но, к глубочайшему моему сожалению и к счастью для моей всё ещё сидящей на плечах головы, я знаком с правилами. И они гласят, что даже мечтать о подобном шуту заказано под страхом стать на одну голову короче. Я, знаете ли, слишком привязан к своей шее. Он поклонился снова, на этот раз быстро и небрежно. — Но завтра! — воскликнул он, пятясь к двери. — Завтра я клянусь потратить весь день, от рассвета и до заката, чтобы смешить, веселить и развлекать Ваше Высочество так, что вы забудете о всех печалях этого бренного мира! И быстро, боясь, что принц, в своей упрямой тоске, предложит ещё что-то, от чего у него, Фаенона, не хватит духу отказаться, он выскользнул за дверь. Она закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Мидей повернул голову на звук закрывшейся двери и тяжело, протяжно выдохнул. В груди было тесно от невысказанных слов и невыплаканных слёз. Где-то в коридоре затихал удаляющийся перезвон бубенчиков — звук, который одновременно и дарил надежду, и сводил с ума. — Чёртов трус. — прошептал Мидей в пустоту своих покоев, и в его голосе смешались обида, нежность и безысходность. — А не шут... ~~~ С тех пор как отец начал нагнетать с женитьбой, принц Мидеймос словно растворился в тенях собственного замка. Он стал тише, незаметнее, превратившись в собственный призрак, бродящий по гулким коридорам лишь тогда, когда они были пусты. Ему казалось — наивно, по-детски, — что если его не будут видеть, если он перестанет мелькать перед глазами придворных и слуг, то и не вспомнят о нём вовсе. Забудут, как забывают о надоевшей игрушке, убранной на дальнюю полку. Но замковая жизнь, увы, имела свойство помнить всё, особенно долги, титулы и обязательства. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо над королевским садом в нежные оттенки разбавленного вина и расплавленного золота. Мидей лежал на траве, раскинув руки в стороны, словно пытался обнять землю, слиться с ней, стать её частью — незаметной, молчаливой, не имеющей династических обязательств. Прохладная, влажная от вечерней росы трава щекотала шею, забиралась под воротник расшитой рубашки. От земли тянуло сыростью, грибным духом и сладковатым ароматом преющих прошлогодних листьев, притаившихся под свежей зеленью. Ему было плевать, что он грязный и мокрый. Плевать на тончайший шёлк рубашки, который теперь безнадёжно испорчен пятнами от травы и влаги. Плевать на кожаные штаны, что промокли насквозь и неприятно холодили бёдра. Он просто хотел спрятаться, исчезнуть из поля зрения этого жестокого мира, который требовал от него невозможного. Даже если ради этого пришлось бы полностью запачкать, измазать, уничтожить всю свою дорогую одежду — оно того стоило. Лишь бы не видеть сочувствующих взглядов матери, требовательного прищура отца и этих бесконечных, сменяющих друг друга девиц с фальшивыми улыбками и холодными, оценивающими глазами. Вокруг суетились кролики. Если замереть и прислушаться, можно было уловить целый мир крошечных звуков: деловитое шуршание маленьких лапок по траве, тихое, умиротворяющее похрустывание сочных стеблей, иногда — внезапный топот задних лап, когда один из пушистых зверьков решал перебежать на новое, более лакомое место. Этот мир был прост, понятен и не требовал женитьбы. Один из кроликов, самый смелый или самый голодный, — серый пушистик с белым пятнышком на носу и смешно подрагивающими усами, — подскакал прямо к принцу. Мидей затаил дыхание, чувствуя, как часто-часто колотится его сердце. Кролик, недолго думая, положил передние лапки ему на живот, доверчиво обнюхивая воздух и шевеля носом. Тёплые, мягкие подушечки лап приятно давили сквозь влажную ткань. Принц не двигался, боясь даже моргнуть. Он знал этот закон сада: любое резкое движение — и доверчивые создания растворяются в зелени быстрее, чем утренний туман. Но кролик всё равно убежал. Не по вине Мидея. Пушистый комочек встрепенулся, навострил длинные уши и молнией метнулся в кусты, увлекая за собой всю остальную пушистую братию. Причиной паники стал звук тяжёлых, пусть и старающихся быть осторожными, человеческих шагов и раздражающе-весёлый перезвон бубенчиков. — Ваше Высочество. — раздался знакомый голос, и из-за увитой плющом каменной арки показалась пестрая фигура Фаенона. Шут тяжело дышал, на его лбу блестели капельки пота — видимо, обыскал уже половину замковых угодий. — Умоляю простить меня за вторжение в ваше пушистое королевство, но, боюсь, в замке творится сущий переполох. Все, от главного конюшего до последней судомойки, только и делают, что ищут вас. Прибыла новая знатная дама. Весьма, знаете ли, гордая и, судя по выражению лица, готовая немедленно покорить ваше сердце или, на худой конец, ваше королевство. Фаенон опустился на корточки рядом с лежащим принцем, стараясь не слишком шуметь. Его колпак с бубенчиками почти касался травы. Он смотрел на Мидея сверху вниз, и в его голубых глазах читалась сложная смесь тревоги, усталости и той самой, глубоко запрятанной нежности, которую он так тщательно скрывал за шутовскими гримасами. — Пусть идёт к черту. — буркнул Мидей, даже не открывая глаз. Его голос прозвучал глухо, словно из-под земли. — Или к дьяволу. Мне без разницы. — Ваш отец и без того в ярости, мой принц. — Фаенон осторожно поднял с примятой травы золотую корону принца, которая сиротливо валялась рядом, поблескивая в лучах закатного солнца. Он аккуратно сдул с неё травинки и капельки влаги. — Он мечет гром и молнии, и, боюсь, в этот раз тучи сгустились не на шутку. Вы ведь не хотите довести его окончательно? Чтобы он приказал запереть вас в башне до самой свадьбы? Шут протянул корону Мидею, словно предлагая сделку с собственной совестью. — Пойдемте, прошу вас. Вам необходимо хотя бы переодеться. Посмотрите на себя — вы похожи на лесного духа, а не на наследного принца. А затем, увы, нужно выйти к даме. Хотя бы на минуту. Хотя бы для виду. — Оставь меня в покое. — Мидей даже бровью не повёл. Его лицо оставалось бесстрастным, словно маска, но в голосе звенела сталь. Ему было искренне, до отвращения плевать на всё, что его отец устроил, на всех этих разряженных кукол и на то, что будет дальше. Фаенон тяжело выдохнул. Этот вздох был полон безысходности. Он знал, насколько принц упрям, знал, что слова здесь почти бессильны. Но разве он, обычный слуга, шут, чьё предназначение — веселить, а не учить уму-разуму, может вот так, в открытую, диктовать наследному принцу, что ему делать? — Если не пойдёте со мной добровольно. — заговорил Фаенон тише, убрав из голоса всякий намёк на шутовство. — То через несколько минут сюда явится стража. Гвардейцы в полном облачении, с алебардами и приказом. И тогда вас утащат к даме насильно. Под руки, словно пьяницу. Разве не лучше, хотя бы для сохранения остатков гордости, сделать вид, что вы идёте по собственной воле? Поднять голову, расправить плечи и войти в зал королём, а не пленником? Мидей наконец открыл глаза. Он медленно сел, затем поднялся на ноги. Его движения были плавными, но в желтых, по-кошачьи светящихся в сумерках глазах горел такой яростный, непримиримый огонь, что Фаенон невольно отступил на полшага назад. — Ты не понимаешь слово «нет»? — с холодной яростью процедил принц и, сделав шаг вперёд, толкнул шута в плечо. Не сильно, но достаточно, чтобы выразить всю степень своего гнева. — Понимаю. — не растерялся Фаенон, даже не покачнувшись. Он стоял прямо, и в его глазах тоже появилась сталь. — Я прекрасно понимаю значение этого слова, мой принц. Возможно, даже лучше, чем вы. Он сделал паузу, давая словам осесть в вечернем воздухе, пропитанном запахом роз. — Но также я понимаю, что с минуты на минуту здесь появятся гвардейцы. И они насильно, не спрашивая вашего высочайшего позволения, утащат вас к даме на поклон. Поставят перед ней, как провинившегося пажа, и там уже ваше гордое «нет» станет последним словом, на которое никто не обратит внимания. Тихим писком мыши в лапах кота. Фаенон говорил без своей обычной весёлой манеры, без кривляний и бубенчиков. Его голос был серьёзным, даже жёстким. Таким голосом не шутят. Таким голосом говорят правду, которую больно слышать. — Я не хочу. — вдруг выдохнул Мидей, и вся его злость схлынула, как волна, оставив после себя лишь голую, беззащитную боль. Он резко подался вперёд и схватил шута за руку, его пальцы вцепились в запястье Фаенона с отчаянной силой, заставляя того выронить корону. Золотой обод с глухим стуком упал обратно в траву, снова испачкавшись в земле. — Давай сбежим. Я всё ещё хочу этого. До безумия хочу. — Голос Мидея дрогнул, в нём послышалась мольба, столь несвойственная наследному принцу. — Прекрати притворяться, что между нами ничего нет, Фаенон. Хватит этой пытки. Хватит прятаться. — Ваше Высочество, я не имею права вот так к вам прикасаться. — Фаенон попытался аккуратно, но настойчиво вырвать свою руку из цепкой хватки принца. Его взгляд панически заметался по саду, обшаривая каждый куст, каждую тень на предмет возможных свидетелей. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая даже звон собственных бубенчиков. — А когда ты брал меня в моих покоях. — голос Мидея сорвался до яростного, интимного шёпота, предназначенного исключительно для ушей шута. — Ты тоже думал о своих дурацких правилах, а? О протоколах и этикетах, когда твои руки блуждали по моему телу? Фаенон залился краской. Жар прилил к его щекам, шее, даже кончикам ушей, спрятанных под колпаком. Он открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле, превратившись в жалкий, сдавленный хрип. — Это было давно, мой принц. — наконец выдавил он, опуская взгляд в землю, на примятую траву. — Мы были детьми... глупыми, неразумными детьми, не ведающими, что творим. Мы сделали кое-что очень, очень глупое, и мне каждый день жаль... жаль, что я посмел вот так вас осквернить, запятнать вашу чистоту. И, конечно же, я примного благодарен вам за то, что вы никому не рассказали... за то, что сохранили мою никчёмную жизнь. Мидей, не говоря ни слова, резко толкнул Фаенона. Тот, не ожидавший такой силы, потерял равновесие и повалился спиной на мягкую, влажную траву. Прежде чем он успел опомниться, принц уже сидел на нём сверху, придавив его живот своим весом. В сумерках его желтые глаза горели, как два угля, а рыжие волосы казались языками пламени, разметавшимися по плечам. — Лжёшь. — спокойно, почти ласково, произнёс Мидей, наклоняясь ближе. Он схватил шута за лицо, его пальцы сильно, почти до боли, впились в щёки Фаенона, заставляя того смотреть прямо в глаза. — Ты лжёшь самому себе и лжёшь мне. Раз всё это было ошибкой, раз это было лишь детской глупостью, о которой ты так "жалеешь", так почему же ты продолжаешь шутить эти свои шутки? Шутки с двойным, нет — с тройным дном, понятные только нам двоим? Фаенон замер, перестав вырываться. Он лежал под принцем, чувствуя, как трава холодит спину сквозь тонкую ткань куртки, как бешено колотится его сердце, и как дрожат его собственные губы. Впервые за долгое время он решился сказать правду. Не завуалированную, а голую, страшную, обжигающую правду. — Потому что люблю вас, мой принц. — выдохнул он, и его голос прозвучал тонко, жалобно, словно писк того самого кролика, попавшего в силки. Его дыхание было быстрым, поверхностным, как у загнанного зверька. Голубые глаза, полные слёз, смотрели на Мидея с отчаянием и обожанием. Фаенону было страшно. Смертельно страшно, что кто-то может их увидеть. Что этот миг абсолютной, невозможной близости станет для них обоих концом. — Тогда, может, хватит помогать моему отцу засватать меня с какой-то бездушной девицей? — голос Мидея смягчился. Он разжал пальцы, но ладонь с лица шута не убрал, теперь нежно, почти благоговейно поглаживая большим пальцем его скулу. — Давай прямо сейчас сбежим. Без разницы куда. В лес, в горы, в другую страну. Главное — вместе. Мы справимся. — Я не могу... — прошептал Фаенон одними губами, и в тот же миг почувствовал, как по вискам, щекоча кожу, побежали горячие, солёные слёзы. Они скатывались в уши, в волосы, в траву под головой. — Просто не могу... — А чего ты ждёшь, а? — Мидей смотрел в голубые, затуманенные слезами глаза любимого шута с отчаянной, выворачивающей душу мольбой. — Я слышал, твои родители уже нашли тебе невесту. Какую-то пухлощёкую девицу из числа слуг с кухни. Для чего ты хочешь остаться? Чтобы покорно жениться на ней? Чтобы плодить маленьких поварят и делать вид до конца своих дней, что я для тебя — всего лишь правитель, всего лишь господин, а не... не тот, кого ты любишь? — Вас запрут в башне, мой принц. — голос Фаенона дрожал, срываясь на каждом слове. Он больше не пытался вырваться, лишь лежал, глядя в темнеющее небо над головой Мидея, где уже загорались первые, ещё робкие звёзды. — А меня... меня повесят на рассвете. Перед всем двором. Как вора, как предателя, как того, кто посмел коснуться королевской крови. Это будет конец. Конец нашей любви, конец наших жизней. Он судорожно вздохнул, пытаясь справиться с рыданиями, рвущимися из груди. — Мы не в сказке, мой принц. В наших жизнях нет добрых фей и волшебных превращений. Тут ничего не закончится словами «и жили они долго и счастливо». Понимаете? Тут всё закончится плахой и вечным забвением. В саду повисла тишина, нарушаемая лишь далёким уханьем филина и стрекотом сверчков. Мидей долго смотрел на него, и в его глазах происходила какая-то сложная, мучительная работа. — Тогда я не хочу жить такую жизнь. — наконец произнёс он. Это было сказано спокойно, почти безэмоционально, словно принц озвучил давно принятое, взвешенное решение. В его голосе не было истерики, лишь усталая, всеобъемлющая обречённость. — Но она уже такая, мой принц. — мягко, но непреклонно ответил Фаенон. Он собрал остатки сил и осторожно, но настойчиво спихнул с себя принца. Затем поднялся на ноги, отряхивая с пестрой куртки налипшие травинки и влажную землю. Протянув руку, он помог Мидею встать. — И это не изменится. Ни завтра, ни через год, ни через вечность. Он наклонился, поднял с земли испачканную корону и аккуратно, почти церемонно, водрузил её обратно на рыжие, спутанные волосы Мидея. Его пальцы на мгновение задержались, приглаживая непослушные пряди, заправляя их под холодный золотой обод. — Я люблю тебя. — тихо, но отчётливо произнёс Мидей, когда шут уже собирался отстраниться. Принц взял его за руку, крепко сжал, не позволяя уйти. Фаенон замер. Он смотрел на их переплетённые пальцы — холёную белую руку принца и свою, грубую, с въевшейся в поры грязью. — И я люблю вас, мой принц. — ответил он, сжимая его руку в ответ. Его голос прозвучал глухо, но в нём была вся сила его невысказанных чувств. — Больше жизни. Больше свободы. Больше всего на свете. Он поднёс руку принца к своим губам и поцеловал — быстро, легко, почти невесомо, словно крыло бабочки. Затем так же осторожно разжал пальцы и отпустил. — Но не в этой жизни, — прошептал он, отступая на шаг. — Простите меня. Фаенон резко развернулся и быстрым шагом, почти бегом, направился прочь из сада, обратно к замку. Его спина была неестественно прямой, плечи напряжены. Звон бубенчиков на колпаке звучал сейчас не весело, а как-то жалобно, словно погребальный колокольчик. Он уходил, не оглядываясь, молясь всем богам, в которых не особо верил, чтобы никто, никто не видел произошедшего. Чтобы тени сада сохранили их тайну. Мидей остался стоять один посреди темнеющего сада. Он смотрел вслед удаляющейся фигуре шута, и внутри него всё клокотало от гнева, боли и нерастраченной нежности. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. В голове же, посреди этого хаоса чувств, внезапно, словно распустившийся ядовитый цветок, начал расцветать план действий. Чёткий, дерзкий и отчаянный план, который либо разрушит всё окончательно, либо подарит им тот самый шанс на «долго и счастливо». И пусть Фаенон боится — он, Мидей, наследный принц, больше бояться не намерен. Если судьба не даёт им сказку, он напишет её сам. Своими руками. И плевать на последствия. ~~~ Следующий день в замке начался с неожиданной и пугающей перемены. Словно грозовые тучи, что неделями висели над королевством, внезапно расступились, явив ослепительное солнце — только это солнце было каким-то неестественно ярким, болезненным для глаз. К всеобщему изумлению, принц Мидеймос, который ещё вчера валялся в мокрой траве, отказываясь даже смотреть в сторону очередной претендентки на его руку, сегодня вышел из своих покоев с лёгкой, почти беззаботной улыбкой на устах. Он был сам не свой — и это настораживало куда сильнее любых его прежних истерик. Слуги, привыкшие к хмурому, замкнутому наследнику, теперь переглядывались в недоумении, когда он проходил по коридорам, насвистывая какую-то простенькую мелодию. Его шаги были пружинистыми, плечи расправлены, а взгляд золотистых глаз, обычно устремлённый в пол или в окно, теперь открыто и даже дерзко встречал лица придворных. Куда только делась та серая тень, что неделями пряталась в самых дальних углах сада? Кульминацией этого странного утра стал момент, когда Мидей, проходя мимо матери в малой столовой, где королева в одиночестве пила утренний чай с жасмином, внезапно остановился. Он наклонился и поцеловал её в щёку — нежно, почти по-детски, как не делал уже много лет. Королева вздрогнула от неожиданности, чашка в её руке дрогнула, и золотистая жидкость едва не расплескалась на белоснежную скатерть. Материнское сердце, которое всегда знало своего ребёнка лучше, чем любой придворный лекарь, сжалось от острого, необъяснимого предчувствия. В этом поцелуе было что-то прощальное. Она хотела окликнуть его, спросить, что случилось, но слова застряли в горле, а Мидей уже скрылся за дверью, оставив после себя лишь смутное эхо шагов и аромат лавандовой воды, которой он сегодня, против обыкновения, щедро опрыскал свой камзол. Время неумолимо приближалось к полудню — часу, на который была назначена встреча с герцогиней Изабель. Это была не просто знатная дама, а молодая наследница обширных северных земель, получившая всю полноту власти после внезапной кончины своего отца. Союз с ней сулил королевству не только богатое приданое и контроль над важными торговыми путями, но и сильного военного союзника на границе с беспокойными горными кланами. Тот союз, о котором можно было бы лишь мечтать в самых смелых политических фантазиях, и король, признаться, не мог дождаться этого момента. Всё его утро прошло в нервном расхаживании, в отрывистых приказах слугам, в бесконечных поправках парадного камзола. Он молился про себя — не богам, в которых верил скорее по традиции, а некой абстрактной удаче, — чтобы сын, наконец, повёл себя прилично. Чтобы не устроил очередную сцену, не оскорбил герцогиню своим пренебрежением, не разрушил то, что строилось месяцами кропотливой дипломатической работы. Герцогиня ещё не приехала. Её карета, как доложил запыхавшийся гонец, только миновала городские ворота и теперь медленно пробиралась сквозь запруженные зеваками улицы к замковому холму. Но Мидей уже стоял в тронном зале, всем своим видом выражая нетерпение. Он потребовал, чтобы родители обязательно присутствовали, и это требование, высказанное непривычно твёрдым, почти приказным тоном, заставило короля удивлённо приподнять бровь, но спорить он не стал. Тронный зал был полон света. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие витражные окна, раскрашивали каменный пол причудливыми пятнами синего, алого и золотого. Придворные, предвкушая важное событие, жались по стенам, перешёптываясь и бросая любопытные взгляды на наследного принца. Мидеймос стоял в центре зала, перед возвышением с двумя тронами. На нём был его обычный, повседневный камзол тёмно-синего бархата с серебряным шитьём по вороту — не парадный, не тот, что подобает для встречи столь высокой гостьи. Корона, та самая, что вчера валялась в траве, теперь сияла на его рыжих волосах, но сидела чуть криво, словно надетая в спешке. А на губах играла странная, загадочная улыбка — не весёлая, не злая, а какая-то потусторонняя, словно он уже знал нечто, недоступное остальным. — Сегодня. — начал Мидей, и его голос, звенящий от необычного напряжения, разнёсся под сводами зала, заставив умолкнуть даже самые робкие шёпоты. — Я решился наконец-то сделать свой первый осознанный выбор. Как будущий король. Король, восседавший на троне, усмехнулся. Его лицо, обычно суровое, сейчас осветилось чем-то похожим на отцовскую гордость. Он понятия не имел, что вызвало в сыне столь разительную перемену, почему этот упрямец так резко поменял своё мнение, но, признаться, ему это нравилось. Он и сам в возрасте Мидея, после нескольких недель бунта, довольно быстро смирился с неизбежностью и стал покладистым наследником. Видимо, кровь взяла своё. — Ого, уже примеряешь мою корону, сынок? — хмыкнул король, и в его голосе послышались тёплые, почти нежные нотки. Он откинулся на спинку трона, расслабляясь впервые за долгое время. — Мм, возможно, пап. — Мидей многозначительно усмехнулся, и в его золотых глазах мелькнуло что-то острое, похожее на лезвие спрятанного кинжала. Он сделал несколько шагов вперёд, и его путь лежал не к тронам, не к дверям, где вот-вот должна была появиться герцогиня, а в сторону, к колонне, у которой, стараясь слиться с каменной кладкой, стоял Фаенон. Шут был сегодня в своём самом ярком, самом нелепом наряде: куртка, сшитая из сотни разноцветных лоскутов, штаны с бубенцами на коленях и неизменный двухвостый колпак. Но лицо его было бледным, а в голубых глазах застыло что-то траурное. Сердце Фаенона пропустило удар, когда он увидел, что принц направляется прямо к нему. Он стоял, замерев, не в силах пошевелиться, пока Мидей не подошёл вплотную и внезапно, на глазах у всего двора, не взял его за руку. Прикосновение было крепким, властным, не терпящим возражений. — Я выбрал себе невесту. — произнёс Мидей громко, отчётливо, и каждое его слово, словно камень, брошенный в стоячую воду, расходилось кругами по застывшему в шоке залу. Фаенон дёрнулся, инстинктивно пытаясь вырвать свою руку, выскользнуть из этой опасной, компрометирующей близости. Но пальцы Мидея сжались лишь сильнее, стальным кольцом охватив его запястье. — Ваше Высочество. — прохрипел Фаенон, и его голос, обычно такой гибкий и звонкий, сейчас походил на скрип несмазанной двери. — Пожалуйста, умоляю, не шутите так. И не трогайте меня. Отпустите. В его висках стучала кровь, перед глазами всё плыло. Сердце колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот проломит грудную клетку. Он чувствовал, что ещё немного — и он просто рухнет без чувств прямо здесь, на холодные каменные плиты. Взгляд короля, направленный на них, был страшен. В нём не было гнева — пока. В нём было ледяное, нарастающее недоумение, которое могло в любой момент перерасти во что-то куда более ужасное. Перед внутренним взором Фаенона стояла лишь одна картина: меч палача, сверкающий в лучах утреннего солнца на эшафоте. — Помолчи, Фаенон. — оборвал его Мидей, и в его голосе не было ни капли прежней ласки или нежности, только твёрдая, непреклонная воля. — Я пытаюсь кое-что важное рассказать своим родителям. Так что стой смирно и не мешай. Он повернул голову к тронам и, держа руку насмерть перепуганного шута в своей, спросил с вызовом: — Нравится мой выбор? В зале повисла такая тишина, что можно было услышать, как потрескивают свечи в канделябрах. Казалось, даже время остановило свой бег. Королева прикрыла рот обеими руками, её расширенные от ужаса глаза метались от сына к мужу. Она смотрела на короля со страхом, который не могла скрыть. Ей казалось — она была почти уверена, — что сейчас её супруг, этот гордый и вспыльчивый человек, встанет с трона и самолично, своими руками, казнит несчастного шута прямо на месте. Что он выхватит меч у ближайшего гвардейца и покончит с этой немыслимой, оскорбительной сценой. Но король не встал. По крайней мере, не сразу. Сначала он лишь подался вперёд, вцепившись пальцами в подлокотники трона с такой силой, что побелели костяшки. Его лицо побагровело, на виске вздулась вена. Затем он медленно, словно преодолевая сопротивление целой армии, поднялся на ноги. Тяжёлый, расшитый золотом плащ всколыхнулся за его спиной. Он сделал глубокий, шумный вдох и выдох, явно борясь с желанием закричать. Когда он заговорил, его голос был обманчиво спокойным, но от этого спокойствия веяло холодом зимней стужи. — Очень смешно, сынок. — произнёс король, и его губы растянулись в невесёлой, кривой усмешке, больше похожей на оскал. — Твоя шутка оценена по достоинству. А теперь отпусти шута. Посмотри на него — он сейчас умрёт от страха прямо у твоих ног. И иди приоденься получше. Герцогиня будет с минуты на минуту. Мидей фыркнул. Этот звук, полный презрения и горечи, эхом отразился от стен. — Знаешь, отец. — сказал он, и его голос зазвенел от едва сдерживаемых эмоций. — Всё-таки моё упрямство и правда от тебя. Ты всегда говорил, что я твоя копия. Что ж, теперь ты увидишь, насколько мы похожи. Он медленно, не сводя глаз с отца, сунул свободную руку в карман своего камзола. Пальцы нащупали прохладное стекло — маленький бутылёк, который он приготовил ещё ночью, когда план окончательно оформился в его голове. Стащить яд из лаборатории придворного алхимика не составило труда — старик слишком доверял принцу, который с детства интересовался травами и зельями. — Посмотрим, что вы будете делать без своего единственного наследника. — произнёс Мидей с ледяным спокойствием, вытаскивая бутылёк на свет. Стекло было тёмно-синим, почти чёрным, с серебряной пробкой. Зелье внутри — густое, маслянистое, цвета запёкшейся крови. В зале кто-то ахнул. Стражники у дверей дёрнулись было с места, но замерли, не получив приказа. Король побледнел. Вся его уверенность, весь его гнев разом схлынули, уступив место животному, отцовскому ужасу. — Мидеймос! — рявкнул он, делая шаг вперёд. — Не смей! Но было поздно. Мидей с характерным, резким звуком выдернул пробку, которая отлетела в сторону и, звякнув, покатилась по каменным плитам. Он запрокинул голову и поднёс горлышко к губам. Жидкость была горькой, обжигающе-холодной, с металлическим привкусом. Он сделал несколько больших, судорожных глотков, осушая бутылёк почти до дна, и лишь потом отшвырнул его прочь. В следующее мгновение он повернулся к Фаенону. В его глазах, уже начинающих затуманиваться от действия яда, стояли не боль и не страх, а лишь бесконечная, всепоглощающая любовь и печаль. Он прижался к шуту всем телом, обнимая его так крепко, как только позволяли слабеющие руки, и уткнулся лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах — смесь пота, трав и чего-то неуловимо родного, пахнущего домом. — Мидей?! — выдохнул Фаенон, и в этом возгласе не было ни капли шутовства. Он забыл, кто он такой. Забыл, что на нём колпак с бубенчиками и пестрая куртка. Забыл, что перед ним стоят король и королева, что вокруг — десятки глаз. Забыл обо всём на свете, кроме одного: на его руках сейчас умирает его принц. Его Мидей. Единственный человек, ради которого он жил все эти годы. Ему было плевать на всё. Он прижал парня к себе так крепко, как только мог, чувствуя, как быстро, катастрофически быстро обмякает его тело. Ноги Мидея подкосились, и Фаенон, напрягая все силы, удержал его, не давая упасть на пол. — Я буду ждать тебя в следующей жизни, Фаенон. — прошептал Мидей, и его дыхание, тёплое и уже неровное, коснулось шеи шута. — Обещай, что придёшь... Он закрыл глаза. Внутри начался ад. Сначала — резкая, сводящая с ума боль в животе, словно кто-то вонзил туда раскалённый клинок и медленно проворачивал. Сильная тошнота подкатила к горлу, но он сдержался. Ощущение было таким, будто каждый орган, каждая клеточка его тела прокалывается тысячей тончайших игл одновременно. Яд, созданный из редких горных трав и змеиного яда, действовал стремительно, не оставляя ни единого шанса. А потом... стало тихо. Боль ушла так же внезапно, как и появилась. Он больше не чувствовал боли. Он вообще больше ничего не чувствовал. Ни тепла рук Фаенона, ни грубой ткани его куртки под щекой, ни холодного воздуха тронного зала. Лишь бесконечная, звенящая пустота и покой. — Нет... нет, нет, нет! — забормотал Фаенон, чувствуя, как тело принца становится всё тяжелее, всё безжизненнее. Он осторожно, словно величайшую драгоценность, опустил Мидея на холодные каменные плиты пола. Рыдания, рвущиеся из самой глубины его души, сотрясали всё его тело. Слёзы градом катились по щекам, капая на бледное, застывшее лицо принца. Фаенон прижался ухом к его груди, туда, где под тканью камзола должно было биться сердце — живое, горячее, упрямое сердце его Мидея. Тишина. Сердце больше не билось. Совсем. — Пожалуйста... — прохрипел Фаенон, и его голос сорвался в жалобный, звериный вой. — Почему ты бросил меня?.. Мы же должны были быть вместе... Ты обещал... Перед его глазами, словно в лихорадочном бреду, проносились картины прошлого. Вот они, ещё дети, впервые встретились в саду — Мидей, с ободранными коленками и задорной улыбкой, и он, сын придворного конюшего, пришедший на работу к папе. Вот они сидят на подоконнике в покоях принца долгими зимними вечерами, и Фаенон рассказывает ему нелепые истории, а Мидей смеётся, запрокидывая голову. Вот их первый, неловкий поцелуй в тёмном коридоре, после которого оба не спали всю ночь, боясь и одновременно желая повторения. Вот моменты украденной близости, когда они, затаив дыхание, слушали шаги стражников за дверью. Всё это было так недавно, так живо, так реально. И вот теперь ничего этого больше нет. Ничего не будет. В ушах Фаенона стоял непрерывный, пронзительный звон. А сердце... сердце разрывалось на части, причиняя почти физическую боль. И тогда он принял решение. Решение, которое пришло само собой, без колебаний и раздумий. Он не хотел жить в мире, где нет Мидея. Он не мог представить ни единого дня, ни единого часа без него. Если принц ушёл, он последует за ним. Только так, только вместе. Фаенон поднял голову, оглядывая зал затуманенным слезами взглядом. Все вокруг застыли в немом ужасе. Королева, которую удерживали фрейлины, рвалась к сыну, её лицо было искажено горем. Король стоял, словно громом поражённый, не в силах пошевелиться или произнести хоть слово. Его губы беззвучно шевелились. Никто не обращал внимания на шута. Всем было не до него. Рядом, на полу, валялся отброшенный Мидеем бутылёк. В нём ещё плескалось немного тёмной жидкости — буквально пара глотков. Этого должно было хватить. Фаенон протянул дрожащую руку, схватил холодное стекло и, не думая ни секунды, поднёс к губам. Жидкость обожгла горло знакомой горечью и холодом. Он выпил всё, до последней капли. — Мой принц... — прошептал он, роняя пустой бутылёк. Он склонился над Мидеем в последний раз. Его губы нашли холодные, уже начавшие синеть губы принца в прощальном поцелуе. Он слизал остатки яда, который ещё оставался на них, желая лишь одного — уйти вслед за ним, по тому же пути. Больше он ничего не успел сказать. Яд, попавший в его организм, действовал стремительно, поражая каждую клеточку, каждый нерв. Тело пронзила вспышка невыносимой боли — такой же, какую, должно быть, чувствовал Мидей мгновением раньше. Мышцы свело судорогой, дыхание перехватило. Фаенон рухнул вперёд, на грудь своего принца, и его собственное сердце, не выдержав удара, остановилось. Его последним ощущением был запах лавандовой воды с камзола Мидея и холод его неподвижного тела. Ни Фаенон, ни Мидей уже не слышали, как взорвался криками тронный зал. Как король, выйдя из оцепенения, издал страшный, нечеловеческий рёв, полный ярости, боли и отчаяния. Как королева, вырвавшись из рук фрейлин, упала на колени перед телами и, захлёбываясь рыданиями, умоляла всех богов и святых спасти её мальчика, её единственного сына, её Мидея. Как король выкрикивал проклятия — на свою гордость, на свою слепоту, на весь этот жестокий мир, который отнял у него наследника. Вбежавшие лекари лишь беспомощно разводили руками. Яд, который выбрал принц, был из тех, против которых не существовало противоядия. Он действовал слишком быстро, слишком неотвратимо. А вдалеке, за стенами замка, как ни в чём не бывало, раздался стук копыт и скрип колёс — это карета герцогини Изабель, ничего не подозревающей, въезжала во внутренний двор, чтобы встретиться с женихом, которого уже не было в живых. И никто не знал, как теперь сообщить ей эту страшную весть. В тронном зале, на холодном каменном полу, в окружении криков, слёз и проклятий, лежали двое. Принц и его шут. Теперь — навсегда вместе.