Мы встретимся в следующей главе

Ночь уже давно и безраздельно опустилась на город, укутав его в плотное, душное одеяло летней темноты. За высокими стрельчатыми окнами приюта, что располагался в старом крыле монастырского комплекса, не было слышно ни звука — лишь изредка где-то вдалеке лениво перебрехивались собаки, да ветер шелестел кронами древних лип, росших вдоль каменной ограды. Внутри же царила та особенная, вязкая тишина, которая бывает только в общих спальнях, полных спящих детей. Сестры-монахини, как и каждый вечер, обошли ряды узких железных кроватей, поправили съехавшие одеяла, заботливо подоткнули края под тощие матрасы и, убедившись, что все подопечные мирно посапывают, одна за другой выплыли из комнаты. Их тёмные рясы бесшумно скользили по навощенному до блеска деревянному полу. Последняя из них, сестра Агата, суровая женщина с вечно поджатыми губами и острым носом, задержалась у двери. Она обвела спальню долгим, цепким взглядом, задержавшись на кроватях в дальнем углу, где спали двое мальчиков постарше, и, не заметив ничего подозрительного, задула последнюю свечу, что горела в жестяном фонаре у входа. Комната погрузилась в густой, почти осязаемый мрак, нарушаемый лишь бледными квадратами лунного света, падавшими из высоких окон на ряды кроватей. Тишина стала абсолютной. Слышалось лишь ровное, сопящее дыхание двух десятков детей, да мерное тиканье старых часов в коридоре. Но стоило мягким шагам сестры Агаты затихнуть в конце коридора, как под одним из одеял, на кровати, стоявшей чуть особняком у стены, началось едва заметное шевеление. Мидеймос, которого здесь все звали просто Мидей, уже почти провалился в тёплую, уютную дрёму, когда почувствовал, как край его тонкого, застиранного одеяла приподнимается, впуская струю прохладного ночного воздуха. В следующее мгновение к нему под бок, ловко и почти бесшумно, юркнуло знакомое, родное тело. Чужая, но такая узнаваемая рука легла ему на грудь, а холодный кончик носа уткнулся в шею. — Фаенон? — сонно, едва разлепляя губы, прошептал Мидей, ещё не до конца осознавая, что происходит. В тусклом лунном свете, падавшем из окна напротив, он разглядел знакомую белую макушку, прижавшуюся к его плечу. — А ты ждёшь кого-то другого? — в голосе Фаенона, звучавшем чуть приглушённо, послышалась ирония. Он поднял голову, и их взгляды встретились в полумраке. Глаза Фаенона, и без того светлые, сейчас казались двумя озёрами, в которых отражался лунный свет. Строго говоря, называть их друзьями было не совсем верно. Связь между ними давно переросла это простое, удобное слово. Она была глубже, опаснее, и, возможно, именно поэтому они оба так отчаянно цеплялись за неё в этом холодном, пропитанном ладаном и строгостью месте. — Я почти засыпал. — пробормотал Мидей, пытаясь сфокусировать взгляд. Он сполз немного ниже, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Подушка под ним была жёсткой, набитой соломой, и каждое движение сопровождалось тихим шуршанием. — Если сёстры увидят, что ты опять здесь, они снова отругают нас. А потом отправят к матушке... А ты знаешь, как она смотрит, когда сердится. Словно душу насквозь видит. — И что? — Фаенон лишь хмыкнул, беззаботно пожав плечами. Этот жест под одеялом был почти неуловим, но Мидей почувствовал его всем телом. — Испугался старухи с чётками? Или боишься, что она заставит нас перебирать чечевицу до рассвета? В голосе Фаенона звучал вызов, но под ним, как всегда, пряталось что-то ещё — уязвимость, которую он тщательно маскировал. Его пальцы скользнули по груди Мидея, ощупывая грубую ткань ночной рубахи, даря тепло даже через неё. — Ты сегодня весь день играл с Кристианом. — вдруг тихо, почти обвиняюще произнёс Фаенон. Его голос упал до шёпота, а пальцы замерли на груди Мидея. — Я смотрел на вас из окна библиотеки. Ты смеялся, бегал с ним по двору... Я где-то провинился перед тобой? Что я сделал не так? Он приподнял лицо Мидея за подбородок, заставляя того смотреть прямо в его глаза. Даже в полумраке можно было разглядеть, как в глубине светлых радужек Фаенона плещется тревога — та самая, знакомая, что появлялась каждый раз, когда ему казалось, что его принц отдаляется. — Нет. — Мидей покачал головой, и его рыжие волосы, отросшие за время жизни в приюте, рассыпались по подушке. — Ты ни в чём не провинился. Он помолчал, подбирая слова, а затем, словно оправдываясь, буркнул: — Просто... не могу же я крутиться вокруг тебя всю жизнь, словно привязанный. Люди начнут задавать вопросы. Сёстры и так косятся, когда мы слишком много времени проводим вместе. Кристиан — он просто... с ним легко.. Не обижайся. Я просто хотел поиграть с кем-то другим. Разве это повод для ревности? Фаенон значительно расслабился, и Мидей почувствовал, как напряжение, державшее его тело словно струну, уходит. Плечи шута — нет, уже не шута, просто Фаенона, мальчишки из приюта — опустились, дыхание стало ровнее. Он не ревновал к Кристиану в привычном смысле этого слова. Он боялся другого. Боялся, что Мидей, его Мидей, мог обидеться на что-то несделанное или несказанное, и потому искал общества другого. Этот страх, иррациональный и липкий, преследовал его и в прошлой жизни, и, видимо, перекочевал в эту. — Все уже спят. — прошептал Фаенон, меняя тему, и его голос приобрёл низкие, интимные нотки. Он чуть приподнялся на локте и коснулся губами шеи Мидея — там, где кожа была особенно нежной, прямо под ухом. Прикосновение было тёплым, влажным, обжигающим на фоне ночной прохлады. Фаенон оставлял открытые, неторопливые поцелуи, и каждый из них, казалось, оставлял на коже невидимый, но ощутимый след. Мидей замер, чувствуя, как по телу разливается знакомое, тягучее тепло. — Давай сегодня более скрыто, а не как ты любишь. — выдохнул Мидей, и его голос дрогнул от сдерживаемого возбуждения. Он закинул ногу на талию друга, притягивая его ближе, и запустил пальцы в его белые, пушистые волосы, слегка сжимая их в кулаке. — Ты же знаешь, стены здесь тонкие, а сёстры спят чутко. Если кто-то проснётся... — Хорошо. — легко согласился Фаенон, хотя в его глазах промелькнула озорная искорка. Он приподнялся выше, нависая над Мидеем, и их губы встретились в мягком, осторожном поцелуе. Это был не тот жадный, требовательный поцелуй, на который Фаенон был способен в минуты страсти. Сейчас он целовал нежно, почти невесомо, стараясь не издавать ни единого лишнего звука. Их губы лишь скользили друг по другу, влажные и горячие, а дыхание смешивалось в крошечном пространстве под одеялом. — Я люблю тебя, Фаенон. — вдруг хихикнул Мидей, отстранившись на мгновение. В его шёпоте слышалась и мальчишеская дерзость, и бесконечная нежность. Эффект был мгновенным. Фаенон замер, словно громом поражённый. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но лишь судорожно вздохнул, едва не подавившись воздухом. Эти простые слова, сказанные так буднично и легко, каждый раз выбивали почву у него из-под ног. — О Господи... — выдохнул он и порывисто обнял Мидея, прижимаясь к нему всем телом, утыкаясь лицом в изгиб его шеи. Его плечи дрожали, и Мидей почувствовал, как горячая влага коснулась его кожи. Фаенон не рыдал, но был близок к этому. — Говори это почаще, прошу тебя. Каждый день. Чтобы я не забывал. — Не буду. — капризно протянул Мидей, но его руки уже гладили спину Фаенона, успокаивая. — Вдруг ты зазнаешься. Будешь ходить с таким важным видом, что даже сестра Агата заподозрит неладное. Мидей мягко, но настойчиво отстранил его, давая понять, что пора переходить к тому, ради чего Фаенон, собственно, и пробирался к нему под одеяло. Фаенон понял без слов. Он откинулся на спину, и под одеялом, в тесноте и полумраке, начал возиться со своей одеждой. Он стянул с себя грубые полотняные шорты, вместе с ними сняв и бельё. Скомкав одежду, он запихнул её в ноги, подальше, чтобы не мешалась. Затем, повинуясь привычному сценарию, он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Простыня под ним пахла щёлоком и чем-то едва уловимым — их общим запахом, накопившимся за ночи, проведённые вместе. Мидей натянул одеяло повыше, накрывая их обоих с головой, создавая маленький, душный, но безопасный кокон, в который не проникал лунный свет. Внутри стало темно и тепло, слышалось только их дыхание. — Тебе в прошлый раз было больно вот так. — прошептал Мидей, его пальцы скользнули по обнажённым бёдрам Фаенона, поднимаясь выше, к ягодицам. Он нежно поглаживал прохладную, чуть влажную от пота кожу. — Ты потом еле ходил, и сестра Марта спрашивала, не ушибся ли ты. — Зато ты сказал, что так гораздо приятнее... всё сжимается. — упрямо возразил Фаенон, и в его голосе не было ни капли сомнения. Он не собирался менять позу, даже если это сулило ему дискомфорт. Для него удовольствие Мидея всегда было выше собственного. Это был его способ любить — отдавать всего себя без остатка. — Тц, ты всегда такой. — недовольно, но с ноткой бесконечной нежности выдохнул Мидей, устраиваясь сзади. Он пристроился к Фаенону, и его возбуждённая плоть аккуратно легла между поджарых ягодиц друга. Мидей начал медленно, почти лениво тереться, наслаждаясь теплом и близостью. Его движения были плавными, размеренными, он не торопился. — Сделай сегодня это внутрь меня. — вдруг выдохнул Фаенон, и его пальцы с силой вцепились в край подушки, сминая грубую наволочку. Он уже готовился к первой, резкой боли, которая всегда сопровождала этот акт близости без должной подготовки. Но он хотел этого. Хотел чувствовать Мидея полностью, до конца. — Что? Нет. — Мидей покачал головой, хотя Фаенон и не мог этого видеть. — Это ведь... тебе придётся потом мыться. Среди ночи тащиться в ледяную умывальную, греметь ведром... Кто-то из сестёр точно проснётся и поймёт. Ты же знаешь, у них слух, как у летучих мышей. Он положил одну руку на спину Фаенона, ощущая, как напряжены мышцы под гладкой кожей, а второй осторожно раздвинул его ягодицы. В темноте он не видел, но знал каждую линию этого тела на ощупь. Наклонившись, он провёл языком по ложбинке, потом ещё раз, стараясь увлажнить слюной то место, куда собирался войти. Фаенон вздрогнул от прикосновения горячего, влажного языка. — Ты несёшь бред. — выдохнул Фаенон, но в его голосе не было протеста, лишь умиротворённая покорность. — Но я готов слушать любой бред, если он звучит твоим голосом... Он осёкся, издав приглушённый, сдавленный стон, когда почувствовал, как головка члена Мидея медленно, но неумолимо проникает внутрь. Тело отозвалось привычной вспышкой дискомфорта, мышцы напряглись, пытаясь изгнать инородное вторжение. Но Фаенон заставил себя расслабиться, глубоко вздохнув в подушку. — Тихо... — Мидей тут же наклонился и аккуратно, нежно погладил друга по волосам, перебирая белые пряди. Его голос был мягким, успокаивающим. — Ты сейчас всех разбудишь своим стонами, а потом нас точно накажут. Его толчки стали глубже, размереннее. Он двигался осторожно, прислушиваясь к дыханию Фаенона, к тому, как менялось напряжение его тела. Постепенно боль отступала, уступая место чему-то иному — теплу, наполненности, ощущению абсолютного единения. Фаенон лишь довольно улыбнулся в темноту, прикрыв глаза. Его пальцы, сжимавшие подушку, расслабились. Он плыл по волнам ощущений, наслаждаясь близостью, которая была для него дороже всего на свете. ~~~ Утренние уроки наконец-то закончились, и тяжёлая, пропитанная запахом старых книг и ладана тишина классной комнаты взорвалась оглушительным гомоном детских голосов. Скрип отодвигаемых скамей, топот босых и обутых в стоптанные башмаки ног, смех и возгласы — всё смешалось в единый, радостный гул. Основы религии, которые вёл монотонным, усыпляющим голосом отец Иасак, и счёт, ненавистный Мидею до зубовного скрежета, остались позади, словно дурной сон. Впереди, до самого обеда, простиралось целое море свободного времени — драгоценные часы, когда каждый из приютских детей был предоставлен сам себе и мог играть или отдыхать так, как того желала душа. Правда, после трапезы неизбежно наступала расплата: нужно было помогать сёстрам по хозяйству, подметать бесконечные каменные коридоры, выбивать пыль из половиков или чистить овощи на кухне. Но до этого сладкого бремени было ещё далеко. Фаенон и Мидей, как и всегда, проводили эти заветные часы вместе. У них было своё, особенное место — большой, заросший участок земли за восточным крылом приюта, который здесь гордо именовали садом. На деле же это был просто кусок поля, огороженный покосившимся деревянным забором, где среди высокой, некошеной травы росли несколько старых, кряжистых яблонь и одна развесистая липа. Но для них двоих это место было целым королевством, свободным от посторонних глаз и вездесущих сестёр. Солнце стояло уже высоко и припекало совсем по-летнему, заливая сад ярким, почти белым светом. В воздухе стоял густой, пряный аромат нагретой травы, смешанный с тонким, сладковатым запахом цветущего где-то неподалёку шиповника. Фаенон лежал на спине прямо посреди этого зелёного моря. Высокие стебли щекотали его шею и уши, но он не обращал на это ни малейшего внимания. Его белые, как лён, волосы разметались по траве, образуя светлый ореол вокруг головы. Он смотрел в небо — бездонное, ослепительно-синее, с редкими, лениво плывущими облаками, похожими на клочки растрёпанной овечьей шерсти. Яркое солнце било прямо в глаза, заставляя жмуриться, но ему это даже нравилось. Тёплые лучи ласкали лицо, и Фаенон чувствовал себя счастливым — здесь и сейчас, рядом с Мидеем. Мидей же сидел в нескольких шагах от него, в густой, прохладной тени старой липы. Её широкие листья создавали надёжный зелёный шатёр, сквозь который лишь изредка пробивались дрожащие солнечные зайчики. Принц — хотя теперь это слово было лишь отголоском какой-то смутной, полузабытой сказки — сидел, прислонившись спиной к шершавому, тёплому стволу дерева. На его коленях, бережно придерживаемая, лежала тяжёлая книга в потёртом кожаном переплёте с медными застёжками — Библия. Пальцы Мидея рассеянно поглаживали тиснёный крест на обложке, но взгляд его золотистых глаз был устремлён не в священные строки, а куда-то поверх сада, в неопределённую даль. — Давай, когда вырастем, уйдём отсюда? — вдруг произнёс Фаенон, нарушая умиротворённую тишину, наполненную лишь стрекотом кузнечиков. Он лениво поднял с земли маленький, гладкий камушек, подбросил его над собой и ловко поймал, даже не глядя. Камушек тускло блеснул в солнечном свете, прежде чем снова исчезнуть в его ладони. — Навсегда уйдём. Найдём какое-нибудь место, где ни сёстры, ни священники не будут указывать нам, что делать. Будем жить вдвоём, как... как мы и должны. Мидей вздрогнул, словно очнувшись от глубокой задумчивости. Его рука, гладившая обложку, замерла. Он медленно, с какой-то неестественной осторожностью, закрыл тяжёлую книгу, придерживая страницы, чтобы не помять. Положил её поверх своих колен, обтянутых грубой тканью штанов, стараясь, чтобы святая книга не коснулась травы и земли. Ему казалось кощунством допустить такое. — Я... — начал он, и его голос прозвучал глухо, неуверенно. Он прокашлялся, словно в горле застрял ком. — Я решил окончательно. Я хочу быть священником. Слова упали в тёплый, напоённый летом воздух и, казалось, застыли там, тяжёлые и неподъёмные. — Пф, ересь. — фыркнул Фаенон, даже не повернув головы. Он снова подбросил камушек, но на этот раз поймал его с каким-то раздражением, сжав в кулаке. Он никогда не воспринимал это желание Мидея всерьёз. Для него оно всегда было чем-то вроде детской блажи, временного помешательства, вызванного бесконечными проповедями. — Ты это серьёзно, что ли? Как ты можешь быть священником и одновременно с этим делить ложе со мной? Это ведь... ну, как это у них называется? Смертный грех? Фаенон наконец повернул голову, чтобы видеть лицо Мидея, скрытое в тени дерева. Он ожидал увидеть там привычное смущение, может быть, лёгкую улыбку, с которой Мидей обычно отмахивался от его подколов. Но вместо этого он увидел серьёзное, почти скорбное выражение, и внутри у него всё похолодело. — Ну... — Мидей замялся, отводя взгляд. Его щёки чуть порозовели. Он судорожно подбирал слова, перебирал в уме выученные за годы псалмы и притчи, ища спасения в знакомых текстах. Не найдя ничего лучше, он тихо, почти шёпотом, пробормотал, опуская глаза к закрытой книге на коленях: — «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя... ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твоё было ввержено в геенну». Фаенон тяжело, протяжно выдохнул. Воздух со свистом вышел сквозь стиснутые зубы. Он рывком сел, высокая трава с шелестом сомкнулась за его спиной. — Снова цитируешь свою книжку? — с горечью спросил он, глядя на Мидея в упор. Его голубые глаза, в которых ещё минуту назад плясали солнечные блики, теперь потемнели и стали похожи на грозовые тучи. — Они вбили тебе в голову всю эту чепуху. Это, наверное, отец Иасак со своими бесконечными лекциями о благочестии убедил тебя, что у тебя "хорошее будущее как у священника". Что у тебя "призвание". А ты и рад поверить, лишь бы угодить им. — Даже если так, какая разница... — Мидей пожал плечами, но движение вышло каким-то деревянным, неестественным. Он наконец поднял взгляд и встретился с глазами Фаенона. В его золотистых радужках стояла глухая, беспросветная тоска. — Я всё равно должен принять решение. Это мой путь. — Но мы любим друг друга! — растерянно, почти с мольбой воскликнул Фаенон. Он подался вперёд, опираясь руками о землю, словно готовясь вскочить. — Мы же... Ты и я. Разве это ничего не значит? Разве твой Бог не учит любви? — «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, недостоин Меня... и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, недостоин Меня» — снова процитировал Мидей, и на этот раз его голос прозвучал жёстко, почти безжалостно, хотя в глазах стояли слёзы. Он сглотнул ком в горле и добавил уже тише, с надрывом: — Я должен сделать выбор, Фаенон. Так или иначе. И мне жаль... мне бесконечно жаль, что так вышло. — Мы ведь... — голос Фаенона сорвался. Он быстро, на коленях, подполз к Мидею, не обращая внимания на то, что трава пачкает его и без того не новые штаны. Остановившись прямо перед ним, он схватил его за руку, сжал холодные пальцы в своей горячей ладони. — Мы ведь буквально этой ночью были вместе! Как любовники, Мидей! Ты обнимал меня, ты целовал меня, ты... ты был со мной! Как ты можешь после этого говорить о каком-то священстве? Умоляю тебя, Мидей, не делай этого со мной. Не бросай меня. — Содомия и блуд — ужасные грехи... — прошептал Мидей, и его лицо исказилось от внутренней боли. — Я ненавижу себя за то, что не могу тебе отказать. Каждую ночь я даю себе слово, что это в последний раз, а потом ты приходишь... и я снова падаю. Я слаб. Я грешен. И я должен положить этому конец. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, собирая остатки сил, словно перед прыжком в ледяную воду. Когда он заговорил снова, его голос был едва слышен, но каждое слово падало, как удар молота по наковальне. — Я согласился стать помощником у отца Августина. Сегодня после обеда он заберёт меня к себе, в свой приход, в соседний город. Навсегда. Мир Фаенона рухнул в одно мгновение. Перед глазами всё поплыло, словно он смотрел сквозь мутное стекло. Яркий солнечный день вдруг показался серым и безжизненным. Он смотрел в любимые, золотистые глаза Мидея — глаза, которые он знал лучше своих собственных, — и вдруг в сердце что-то пронзительно, невыносимо больно кольнуло. Эта боль была странной, нездешней, словно эхо из какой-то другой, давно забытой жизни. Словно их уже разлучали.. — Мой принц... — тихо, одними губами, сорвалось с губ Фаенона. Он сам не понял, что сказал, — слова вырвались из самой глубины его существа, из того тёмного, неосознанного уголка души, где хранились отголоски прошлого. — Принц? — Мидей удивлённо моргнул, выныривая из своего скорбного оцепенения. Странное слово резануло слух, вызвав смутное, щемящее чувство дежавю. Он нахмурился, но тут же отогнал непонятное видение. — Я не... Принцем меня ещё никто не называл. Он сжал руку Фаенона в ответ и подался вперёд, заключая его в объятия. Крепко, отчаянно, словно пытаясь запомнить каждую деталь: тепло его тела, запах волос, неровное дыхание у своего уха. — Я очень люблю тебя. — прошептал Мидей, уткнувшись носом в плечо Фаенона. — Ты моё всё, буквально с рождения. Мы ведь... мы выросли рядом, с самых пелёнок. Ты единственный, кто у меня есть. И мне было очень, очень тяжело принять это решение. Ты даже не представляешь, как я мучился. Умоляю тебя, не держи на меня зла. Просто... отпусти. — Не смогу. — выдохнул Фаенон, и его руки сомкнулись на спине Мидея, прижимая его к себе с такой силой, словно он пытался врастить его в себя, сделать частью собственного тела. — Я не смогу без тебя, Мидей... Голос сорвался на хрип, и из глаз, которые он так долго держал сухими, хлынули горячие, безудержные слёзы. Они текли по щекам, капали на плечо Мидея, но Фаенон уже не заботился об этом. Он рыдал беззвучно, лишь плечи его вздрагивали, а дыхание стало рваным и судорожным. Мидей, повинуясь многолетней привычке, выученному за годы близости сценарию, чуть отстранился и наклонился, касаясь губами солёных от слёз губ Фаенона. Поцелуй вышел коротким, горьким, почти целомудренным, полным прощания. И сразу же, словно обжёгшись, Мидей отпрянул. — Прости... я не специально... — пробормотал он, и его собственные глаза подозрительно заблестели. Он протянул руку и нежно, ласково погладил Фаенона по белым, спутанным волосам, убирая влажную прядь с его лба. — Я не должен был. Это слабость. Он поднялся на ноги, прижимая к груди тяжёлую Библию, словно щит. Трава под ним распрямилась с тихим шелестом. Мидей стоял, высокий и прямой, и смотрел на сидящего на земле Фаенона сверху вниз, и в его глазах была такая мука, что лучше бы он просто ударил. — Я пойду, спрошу у сестёр, когда придёт отец Августин. — сказал он бесцветным, чужим голосом. — Нужно собрать вещи. Фаенон вскочил на ноги, словно подброшенный пружиной. Его трясло от рыданий, слёзы застилали глаза, превращая мир в размытое пятно. Он не мог успокоиться. Тело действовало само, быстрее разума, заставляя его бежать за удаляющейся фигурой Мидея. Внутри всё дрожало, разрывалось на части, сердце колотилось где-то в горле. — Умоляю! — крикнул он, и голос его, сорванный и хриплый, разнёсся по пустынному саду. — Останься со мной! Хотя бы на пару минут... хотя бы на минуту... Он выбросил руку вперёд, пытаясь поймать Мидея за край рубахи, за локоть, за что угодно. Но пальцы сжали лишь пустой, тёплый воздух. Мидей даже не обернулся. Он шёл быстро, решительно, почти бежал по направлению к серому, мрачному зданию приюта. Его спина была напряжена, плечи расправлены неестественно прямо. Он не мог остановиться. Не мог обернуться. Потому что знал: если он это сделает, если увидит лицо Фаенона ещё раз, то уже никогда не сможет уйти. Все его благие намерения, все клятвы, данные самому себе и Богу, рассыплются в прах. Ему самому было нелегко. Грудь сдавливало так, словно на неё положили могильную плиту. По его собственным щекам тоже текли слёзы — горячие, злые, нежеланные. Он смахивал их тыльной стороной ладони, но они всё равно катились, оставляя мокрые дорожки на коже. Но он принял это более спокойно, потому что готовился к этому уходу давно. Много недель, много бессонных ночей он лежал в темноте, слушая ровное дыхание спящих детей и представляя этот момент. Он закалял своё сердце, превращая его в камень. И сейчас этот камень, казалось, наконец раскололся на миллион острых осколков, которые ранили его изнутри при каждом шаге. Дверь приюта с тяжёлым скрипом открылась и так же тяжело захлопнулась за ним, отрезая его от сада, от солнца, от Фаенона. Внутри было сумрачно и прохладно, пахло ладаном, сыростью и варёной капустой. Мидей прислонился спиной к холодной каменной стене коридора и закрыл глаза, переводя дыхание. Библия, прижатая к груди, казалось, жгла его сквозь одежду. Он сделал свой выбор. И этот выбор был самым страшным, что ему когда-либо приходилось делать в обеих своих жизнях. ~~~ Мидея не было уже неделю. Целых семь дней, которые для остальных обитателей приюта пролетели обычной чередой — утренние молитвы, уроки, работа, скудные трапезы, вечерние службы в промозглой часовне. Но для Фаенона эта неделя растянулась в бесконечность, превратившись в вязкое, душное марево, в котором не было ни дня, ни ночи, ни надежды. Первые дни он ещё держался. Просыпался на своей узкой, скрипучей кровати, и первым делом бросал взгляд на соседнюю — ту, где раньше спал Мидей. Она была аккуратно застелена, подушка взбита, тонкое серое одеяло натянуто без единой складки — сестры позаботились, чтобы ничто не напоминало о том, что здесь кто-то жил. Но для Фаенона эта пустота кричала громче любого набата. Он смотрел на эту ровную, безжизненную поверхность и всё ждал — до самого вечера, до того момента, как сёстры задуют свечи, — что дверь откроется и войдёт Мидей. Что он скажет, что всё это было ошибкой, что отец Августин передумал, что он не может без него. Что всё это окажется не более чем жестокая, глупая шутка, за которую он потом, в темноте под одеялом, будет просить прощения поцелуями. Но дверь не открывалась. Мидей не возвращался. А вместе с ним не возвращалась и надежда — она таяла, как тонкий весенний лёд под лучами безжалостного солнца, оставляя после себя лишь холодную, чёрную воду отчаяния. К концу первой недели Фаенон начал отказываться от еды. Сначала он просто ковырял ложкой в миске с жидкой овсяной кашей, размазывая серую массу по краям и делая вид, что ест. Сестра Марфа, которая следила за порядком в трапезной, лишь качала головой, но ничего не говорила — дети часто капризничали за столом. Потом он и вовсе перестал прикасаться к пище. Миска с нетронутым супом оставалась стоять на столе, пока её не уносили обратно на кухню. Запах варёных овощей и хлеба, который раньше вызывал голодное урчание в животе, теперь вызывал лишь тошноту. Его тело, казалось, отвергало саму идею существования без Мидея. Постепенно Фаенон перестал приходить на занятия. Утром, когда остальные дети, толкаясь и перешёптываясь, выстраивались в неровную шеренгу, чтобы идти в классную комнату, он оставался лежать в постели, отвернувшись лицом к стене. Шершавая, выбеленная известкой стена была холодной, и он прижимался к ней лбом, словно ища спасения от жары, которой не было. Сестра Агата, заглянув в спальню и увидев его скрюченную фигуру, лишь поджала губы и пробормотала что-то о лени и нерадивости, но трогать не стала. В конечном итоге Фаенон не выходил из спальни совсем. Он лежал, свернувшись калачиком, натянув одеяло до самого подбородка, хотя в комнате было душно от нагретого за день воздуха и дыхания двух десятков детей. Мир за стенами приюта доносился до него приглушённо, словно сквозь толщу воды. Ему было всё равно. Внутри него была только пустота и одна-единственная мысль, стучавшая в висках, как молот: «Его нет. Его больше нет». Сёстры поначалу ничего не говорили, решив, что мальчик просто прихворал. Обычное дело для приюта — дети то и дело цепляли простуду, желудочные хвори или неведомую лихорадку. Одна из сестёр, самая сердобольная — сестра Евдокия, полная, румяная женщина с мягкими, тёплыми руками, — даже заботливо напоила Фаенона горьким отваром целебных трав, от которого во рту оставался вяжущий, полынный привкус. Она приподняла его голову, поднесла к губам глиняную кружку и терпеливо ждала, пока он сделает несколько глотков. Затем омыла его лоб и грудь прохладной святой водой, принесённой в медном ковшике из часовни, шепча слова молитвы. Широкая ладонь сестры трижды осенила его крестным знамением, и она, подоткнув одеяло, ласково проворковала: — Спи, милый. Утром вся зараза выйдет, и будешь снова бегать, как оглашенный. Но утро пришло, а "зараза" не прошла. Фаенон лежал всё в той же позе, с теми же пустыми, остекленевшими глазами, устремлёнными в стену. Он даже не заметил, что наступил новый день — солнечный свет из окна так же раздражал, но он не мог заставить себя зажмуриться или отвернуться. К концу второй недели без Мидея Фаенон уже потерял счёт времени. Дни и ночи слились для него в одно сплошное, серое марево, в котором единственным ориентиром была боль в груди. Она то затихала, становясь тупой и ноющей, то вспыхивала с новой силой, стоило ему случайно вспомнить улыбку Мидея, его голос, тепло его рук. Сёстры теперь смотрели на него с плохо скрываемой тревогой, перешёптывались в коридорах, качали головами. Здоровый, крепкий мальчишка на глазах превращался в тень — щёки впали, глаза запали, кожа приобрела нездоровый, восковой оттенок. От него остались лишь острые скулы, выступающие ключицы да тонкие, дрожащие пальцы, которыми он вцепился в край одеяла, словно это была единственная ниточка, связывающая его с реальностью. Страх перед неведомой болезнью, которая может перекинуться на других детей, заставил сестёр действовать. В приют позвали лекаря — опытного мужчину в преклонном возрасте, с длинной седой бородой. Его звали господин Альберих, и в городе его знали как человека, который вытаскивал с того света даже самых безнадёжных больных. Лекарь вошёл в спальню, и его тяжёлые шаги гулко отдавались в тишине. Он присел на край кровати Фаенона, заставив жалобно скрипнуть деревянный каркас, и долго, внимательно осматривал мальчика. Его сухие, прохладные пальцы ощупали лоб, шею, запястья, приподняли веки, заглянув в расширенные, безжизненные зрачки. Он слушал его дыхание — слабое, поверхностное, — приложив ухо к впалой груди, и долго молчал. Сёстры столпились в дверях, боясь дышать, и их чёрные рясы сливались в одно тёмное пятно. Прошло не меньше двадцати минут, прежде чем лекарь выпрямился и, тяжело вздохнув, отстранился от кровати. Он провёл рукой по бороде — жест, полный задумчивости и печали, — и повернулся к сёстрам. — Я не нахожу в нём болезни плоти. — произнёс он негромко, и его голос прозвучал сухо. — Лёгкие чисты, жара нет, сыпи тоже. Тело его, хоть и истощено голодом, но не поражено никаким недугом. Он сделал паузу, обводя взглядом встревоженные лица монахинь, и добавил, и в его голосе послышалась та особая, печальная мудрость, что приходит только с годами и сотнями увиденных смертей: — Но тоска его глубока... И если её не облегчить, не найти того, что заставит его сердце снова биться, она сведёт его в могилу быстрее любой хвори. Быстрее чумы, быстрее чахотки. Он говорил это спокойно, почти буднично, потому что уже не раз сталкивался с подобными случаями в своей долгой практике. Он видел, как умирали от разбитого сердца старики, потерявшие спутников жизни, как чахли молодые вдовы, как угасали дети, разлучённые с теми, кого любили. И сейчас перед ним был именно такой случай. — Тоска? — сестра Марфа, дородная женщина с красными, натруженными руками, вышла вперёд, обеспокоенно глядя на Фаенона, который по-прежнему лежал, свернувшись в тугой комок, лицом к стене. — Но что же могло так скосить здорового юношу? Он ведь всегда был крепким, весёлым… шустрым, как вьюн. — Сестра, я лекарь, а не провидец. — усмехнулся господин Альберих, но усмешка вышла горькой. — Но совет могу дать: попробуйте погулять с ним, вывести на солнце, развеселить. Пусть другие дети с ним поиграют. Нужно отогнать тоску, занять его мысли чем-то иным, пока она не выпила его до дна. Женщины закивали, заохали, зашептались и гурьбой двинулись провожать лекаря, благодаря его за визит и советы. Их голоса, удаляясь, становились всё тише, пока не стихли совсем. Но одна из сестёр осталась. Сестра Лидия — молодая женщина, но уже с печатью вечной усталости на бледном лице и добрыми, всё понимающими глазами. Она была молчаливее других, реже улыбалась, но именно её присутствие всегда действовало на детей успокаивающе. Она чаще всего присматривала за старшей группой ребят и, конечно же, не могла не заметить, что эти двое — Фаенон и Мидеймос — всегда были вместе. Всегда. Как две половинки одного целого. Она подошла к кровати Фаенона и тихо, стараясь не потревожить, опустилась на самый край. Старая кровать жалобно скрипнула под её весом. Лидия протянула руку и мягко, едва касаясь, положила прохладную ладонь на горячий лоб мальчика. Её пальцы начали медленно, успокаивающе поглаживать его влажные от пота волосы. — Всё тоскуешь по Мидеймосу? — спросила она тихо, почти шёпотом, словно боялась спугнуть. Фаенон не ответил. Он даже не пошевелился, только дыхание его на мгновение сбилось, став прерывистым. — Поговори со мной, дитя. — продолжила Лидия, не убирая руки. — Здесь только мы с тобой. Посмотри, все кровати пусты, все на обеде. Никто нас не услышит, никто не осудит. Она обвела взглядом длинную, мрачную спальню с двумя рядами одинаковых железных кроватей, застеленных серыми одеялами. Солнечный свет из высоких окон рисовал на полу бледные квадраты, в которых медленно кружились пылинки. — Я помню тебя ещё смешным карапузом, который только-только научился ходить и всё время норовил стянуть с меня чепец. — губы Лидии тронула слабая, грустная улыбка. — Залезал под стол, хватал меня за подол и хохотал, когда я притворялась, что не вижу тебя. Поэтому теперь настало время и мне стянуть с тебя тоску, словно покрывало. Пошли в церковь, прогуляемся. Там тихо, прохладно, пахнет воском и ладаном. Поставим свечки, помолимся вместе и попросим у Господа помощи для тебя. Он милостив, он услышит. При упоминании церкви Фаенон вдруг дёрнулся, словно от удара. Его тело, до этого безвольное и апатичное, напряглось. Он резко развернулся, и сестра Лидия увидела его глаза — воспалённые, красные от слёз, но горящие такой яростью, что она невольно отшатнулась. — Это ваша религия отобрала у меня Мидея!! — взвизгнул он, и его голос, сорванный и хриплый, разнёсся по пустой спальне, отразившись от каменных стен. — Ваш Бог, ваши молитвы, ваши священники! Они забрали его у меня! Заставили его поверить, что наша любовь — это грех! Он резким движением сбросил руку сестры со своего лба, словно её прикосновение жгло его. Его грудь вздымалась от частого, рваного дыхания, по впалым щекам текли слёзы, но он даже не пытался их вытирать. Лидия не обиделась, не разгневалась. Она лишь сложила руки на коленях, понимая, что сейчас мальчик не расположен к прикосновениям и утешениям. Её глаза смотрели на него с бесконечной, всепрощающей печалью. — Твой… брат. — осторожно поправила она себя. — Стал примерным учеником очень хорошего и именитого священника. Отец Августин не каждого мальчика берёт к себе на обучение. Это большая честь, Фаенон. Мидеймосу выпал редкий шанс выбиться в люди, получить образование, занять достойное место в жизни. Ты должен быть горд за него. И рад. Ведь ты желаешь ему добра, не так ли? — Не брат он мне!! — выкрикнул Фаенон, и его голос сорвался на рыдание. Он снова свернулся калачиком, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь удержать себя в этом мире, не дать душе вырваться из измученного тела. — Не брат… я люблю Мидея! Люблю так, как вам и не снилось! Я хочу, чтобы он снова был тут… чтобы мы были вместе… как раньше… я… он нужен мне! Я не могу без него! Лидия тяжело, протяжно выдохнула. Этот вздох, казалось, вобрал в себя всю скорбь мира. Она ничего не ответила — да и что тут можно было ответить? Она лишь медленно, истово перекрестила содрогающегося от рыданий мальчика и тихо, одними губами, прочитала короткую молитву к Богу, чтобы он помог юноше справиться с этой хворью души. А потом встала, поправила смявшуюся рясу и направилась к двери. Она понимала, что её помощь сейчас нужна другим детям. Малышам, которые не могут сами справиться с ложкой, проливают суп и нуждаются в том, чтобы кто-то вытер им рты и подоткнул слюнявчики. Жизнь в приюте не останавливалась, даже если чьё-то сердце разбивалось вдребезги. Дни тянулись, похожие один на другой, словно капли дождя, стекающие по оконному стеклу. С Фаеноном так и не смогли установить контакт. Он больше ни с кем не разговаривал. Не реагировал на уговоры, на ласку, на строгие окрики. Лишь лежал, уставившись в одну точку, и тихо, едва слышно дышал. Сёстры пытались поить его бульоном, вливая жидкость в рот через силу, но он даже не глотал — тёплая жижа стекала по подбородку, пачкая подушку и простыню. Он таял, как свеча, и никто не мог этому помешать. На четвёртую неделю без Мидея в приюте поняли, что помощи лекаря уже недостаточно. Фаенон угасал, и ни травы, ни святая вода, ни молитвы не могли остановить этот процесс. В спальню, пропитанную запахом болезни и отчаяния, позвали батюшку — старого, седого как лунь отца Михаила, который обычно приходил в приют только для того, чтобы проводить службы и исповедовать грехи. Но на этот раз его вызвали не для того, чтобы он поговорил с юношей, наставил его на путь истинный или отпустил грехи. Его вызвали для того, чтобы он его отпел. Хрупкое, измученное сердце Фаенона не выдержало. Оно остановилось тихо, почти незаметно, в один из серых, пасмурных дней, когда за окном моросил мелкий, нудный дождь, барабаня по карнизу. Сестра Лидия, как и каждый день, пришла в спальню с миской жидкого куриного бульона, от которого поднимался слабый пар. Она надеялась, что сегодня, быть может, удастся влить в него хоть пару ложек. Она поставила миску на табурет, присела на край кровати и ласково окликнула мальчика по имени. Ответа не было. Она коснулась его плеча, чтобы разбудить, и тут же отдёрнула руку. Плечо было холодным и каким-то неестественно твёрдым. Лидия замерла, не в силах пошевелиться, глядя на безжизненное тельце, которое ещё вчера, пусть и слабо, но дышало. Фаенон лежал всё в той же позе — свернувшись калачиком, обхватив себя руками, — словно так и уснул, не дождавшись того, кого любил. Его глаза были закрыты, на бледных губах застыло выражение не муки, а какого-то странного, горького умиротворения. Он больше не чувствовал боли. Он был свободен. Сестра Лидия перекрестилась дрожащей рукой, и по её щекам покатились слёзы — молчаливые, скупые, какими плачут те, кто видел слишком много смертей. Она вышла из спальни, чтобы позвать остальных, и её шаги гулко отдавались в пустом коридоре. А где-то далеко, в другом городе, в келье при старом каменном соборе, Мидеймос стоял на коленях перед аналоем, склонив голову над раскрытой Библией. Он перебирал чётки, шептал слова молитв, старательно отгоняя от себя мысли о белых волосах и голубых глазах, о тёплых руках и тихом смехе. Он не знал. Даже не подозревал, что мальчик, которого он так любил и от которого так отчаянно бежал, больше никогда не сможет обнять его. Что его жертва, его выбор, его святость были оплачены ценой, о которой он не догадывался. И когда-нибудь, в этой жизни или в следующей, он узнает об этом. И тогда его собственная душа, быть может, тоже не выдержит этой ноши.