Сон или все же нет?

И вот снова... Он чувствует, как на гладкую, почти белоснежную шею опускается теплое, прерывистое дыхание. На секунду замирает все вокруг, именно в тот момент, когда мягкие губы нежно, едва касаясь целуют ее. Илья наклоняет голову, давая больше пространства для этих губ, что преследуют его уже больше месяца. Шелковистые волосы скользят по щеке, вызывая табун мурашек, которые пробегают по всему телу. Воздух вокруг него горячий и удушающий, Илья слышит биение собственного сердца в висках, но остановить это никак не может. Мир вокруг перестает существовать, есть только он и чужие губы на его шее.  А ну да. Еще есть темные волосы и такие же темные глаза, которые он видел лишь однажды, но запомнил на все время. В самый первый раз, почти полтора месяца назад, когда все и началось. Илья помнит, как проснулся в ту ночь с невероятным возбуждением, он такого не помнил с того времени, как ему было шестнадцать, а сейчас ему двадцать один. Илья знает только цвет волос и глаз человека, который сниться ему с завидной частотой, и ладно если бы это были обычные сны, но нет. В каждом из них было примерно одно и тоже: неизвестный ему человек и поцелуи. Стоило только голове коснуться подушки и провалиться в сон, раза два за неделю его ждало сладкое мучение. Самое обидно было в том, что кроме поцелуев в шею, темных шелковый волос и таких же темных глаз, Илье больше не была доступна какая-либо информация об этом человеке. Возможно сюда можно добавить и то, что этот некто был мужчиной, что в первый раз потрясло Илью больше, чем то, что ему опять начали сниться эротические сны спустя такое долгое время. Илья открывает глаза и тупо смотрит в потолок. Опять. Откровенно говоря, за это время он даже успел привыкнуть к этим снам, но в этот раз почему-то оставалось фантомное ощущение поцелуев дольше обычного. Он посмотрел на часы, глубокая ночь, впрочем, как и всегда, даже время почти совпадает. Еще немного и он начнет думать, что его прокляли, хотя можно ли считать это проклятием? В начале ему даже нравилось такое, будто ему снова шестнадцать и навевало приятными воспоминаниями. Но теперь ему становиться даже немного жутко, ладно с содержанием его снов, вопрос в том, кто всё-таки терзал его шею? Полежав еще минут пять, он все-таки встал с кровати и отправился в ванну. Умыв лицо, он посмотрел на себя в зеркало, растрёпанные блондинистые волосы, сонные глаза и немного красное лицо, как будто и не во сне вовсе целовался, а прям так. Илья простоял еще с минуту и решив, что ничего опять не поменялось пошел дальше досыпать свое оставшееся время.

***

- Ильяяя… Сквозь пелену сна до Ильи дошел пронзительный голос его младшей сестры Лизы, она, громко поднимаясь на второй этаж не переставала кричать, призывая Илью все же встать с кровать и пойти завтракать. У них иногда совпадало время утренних тренировок и в такие дни Лиза любила будить брата. Она ворвалась в комнату и начала неугомонно крутиться вокруг кровати, а Илья ей на зло делал вид, что не обращает на нее внимания. Спустя пару минут ей видимо это все надоел и она ушла, перед этим высказав все свои недовольства Илье. - Если ты проспишь завтрак это еще не слишком плохо, а вот если и тренировку… Уверена папа этому не обрадуется! Лиза пыталась изобразить максимально серьезный тон, но в силу своего возраста получалось у нее ну не очень. Илье всё-таки пришлось встать с кровати. Он ещё с минуту полежал, уставившись в потолок и переваривая утреннюю порцию странных воспоминаний, а потом понял: не отмажешься. Тренер — он же отец— не поймёт опоздания, даже если сослаться на «экзистенциальный кризис и загадочного незнакомца из снов». Пришлось выползать из-под одеяла. Он натянул тренировочный костюм, свой любимый, между прочим. Чёрный, удобный, сидит идеально, хоть на лёд, хоть на бал, кое-где проступали жёлтые вставки, Илья их любил, они подчеркивали стройную фигуру фигуриста. Сбор сумки так же стал рутинной работой: вода, сменная футболка, запасные шнурки и другая мелочь. И, конечно, коньки. Без них на тренировку фигуристу ехать как-то глупо. Он окинул комнату быстрым взглядом, проверяя, не забыл ли чего. Телефон — в кармане. Наушники — в сумке. Совесть — пока не проснулась. Вроде всё. Возвращаться не придётся. Спустился на кухню и его встретил запах кофе и тостов. Но запах перебивало другое: присутствие отца, который по совместительству был их с Лизой тренером. Роман Скорняков уже вовсю возился у плиты, одновременно помешивая кофе и поджаривая хлеб — многозадачность на грани фантастики. — О, проснулся, — отец даже не обернулся, но Илья уже привык: у него радар на детей. — Я уж думал, ты решил устроить выходной. — Доброе утро, — буркнул Илья, занимая свое место за столом. Сон всё ещё лип к векам, но запах кофе делал своё дело. Отец поставил перед ним чашку и тарелку с тостами, и на секунду Илья почувствовал себя маленьким — когда они вот так просто завтракали втроем, без планов, тренировок и соревнований. Только он, папа, иногда мама, маленькая Лиза и утро за окном. Правда, уже через пять минут надо будет садиться в машину, ехать на каток и делать вид, что он выспался и полон сил. Но пока — можно просто жевать тост и ни о чём не думать. Даже о том, чьи карие глаза снятся ему каждую ночь.

***

Всю свою жизнь Илья неразрывно связывал со льдом. Лёд был всегда — наверное, даже раньше, чем он научился говорить. И оставался таким же неизменным, как и его любовь к нему. Серьёзно, это было единственное, в чём Илья никогда не сомневался: ни в погоде, ни в оценках, ни в том, захочет ли отец устроить внеплановую тренировку в шесть утра. Лёд не подводил. Лёд был честным. Упал — больно, сделал правильно — летишь. Илья рассекал чистый лёд и был доволен собой каждый раз, как удавалось сделать удачный прыжок или хорошую дорожку шагов. Это чувство — когда всё получается, когда лед скользит под коньками, как шёлк, а тело слушается без вопросов — он ни на что бы не променял. Даже на лишний час сна. Ну, почти. Спустя часа два отец снова подозвал его к себе. Илья как раз наматывал очередной круг и мысленно ругал себя, что позволяет ненужным мыслями посещать его голову во время тренировок. Он подкатил к бортику, снимая наушник. — Я только что получил информацию, — начал Роман, глядя в телефон с тем самым тренерским лицом, которое означало «не ной, я тут решаю вопросы», — Что к нам приедет пара ребят из Казахстана. Потренироваться со мной. Так что у тебя, возможно, будет больше тренировок без меня. Илья кивнул. Без отца — это, конечно, грустно, он и ругает правильно, и хвалит, когда реально заслужил. Но больше тренировок без него — это по сути больше свободы. Илья был согласен на такие тренировки: они помогали лучше чувствовать своё тело. Без вечного контроля со стороны, можно было поэкспериментировать, повалять дурака, а заодно и понять, где у него настоящие слабые места, а где просто отец перестраховывается. — Хорошо, — сказал Илья и уехал докатывать круг. Подумаешь, казахи. Потом разберётся. Спустя несколько дней приехала та самая «пара человек». Которая оказалась… одним. Одним-единственным человеком. Михаилом Шайдоровым. Илья его ещё не встречал, хотя фамилия что-то смутно щекотала память — может, на каких-то юниорских стартах мелькал, а может, отец упоминал в разговорах. По рассказам отца, парень был толковый. А после их первой совместной тренировки Илья и сам понял: потенциал у Михаила явно был. Он катался как-то по-другому — не так, как привык Илья. Он чаще отрабатывал прыжки, стараясь выпрыгнуть их до идеала, Михаил же был настолько пластичным, что Илья подумал что тому следовало выбрать гимнастику, а не фигурку. То, как он выполнял дорожки, было просто волшебный. Или Илье просто казалось от того, что он впервые видел нового человека на их льду. Остановился Михаил в отеле недалеко от катка и дома Ильи соответственно, интересно зачем он вообще об этом думает? Илья покачал головой отметая эту мимолётную мысль мало ли, где селят спортсменов. Но про себя отметил: чёрные волосы у парня. И глаза… тоже тёмные. Очень тёмные. Илья опять мотнул головой, отгоняя очередную глупую мысль. Совпадение. Просто совпадение. В мире полно людей с тёмными волосами и глазами. Даже очень много. Но в ту ночь ему снова приснился поцелуй. И впервые за полтора месяца лицо во сне обрело чёткие черты. Этот сон приходил уже очень много раз за последнее время, но образ всегда оставался каким-то размытым. Были ощущения — тёплые губы, ладонь в волосах, иногда ощущение рук на теле, а вот лицо тонуло в полумраке, ускользало, как только Илья пытался его рассмотреть. Но видимо не в этот раз. Сон пришёл тот же самый. Вот он лежит на своей кровати и чувствует чужой вес на себе. Губы все также скользят по шее, в этот раз даже иногда переходя на щеки, а губы за все время не трогали ни разу. Илья даже не знал радоваться или плакать по началу, а уж сейчас он точно определиться не сможет. И если раньше максимум, который он мог увидеть, нет даже почувствовать, это волосы на щеке, но в этот раз он увидел лицо полностью. Даже не так как это было в первый раз, когда показались лишь цвет волос да глаз. Чёткая линия скул. Аккуратные брови и улыбка. Наглая, уверенная, как будто этот человек знает что-то, чего Илья не знает. Миша. Он улыбнулся и оказался около уха Ильи, сказал тихо, почти шёпотом: — Долго ты. Илья резко подскочил с кровати. Глаза распахнулись в темноте, сердце колотилось где-то в горле, как бешеное. Майка промокла насквозь, хоть выжимай. Ноги запутались в простыне. Он сидел, тяжело дыша, и неверующим взглядом уставился в стену напротив. — Какого… — прошептал он, голос сел и прозвучал хрипло, будто он час кричал, а не спал. Он провёл дрожащей рукой по лицу, потом по шее — кожа горела. Всё тело трясло мелкой дрожью, как после неудачного приземления, когда нога подвернулась на полсантиметра и ты чудом удержался. В комнате было темно. Луна светила в окно, отбрасывая бледные полосы на пол. Илья сидел, уставившись в одну точку, и не мог пошевелиться. Потому что только что понял две вещи, и обе были невыносимы. Первая: он точно знал, что это был Миша. Сто процентов, даже не сто, а сто пятьдесят. Лицо было чётким, как под микроскопом. Вторая: он не хотел, чтобы этот сон заканчивался. Хотя и не хотел этого признавать даже где-то глубоко в своей голове. — Нет, — сказал он в пустоту, мотая головой. — Нет-нет-нет. Он вцепился пальцами в одеяло, сжал ткань так, что побелели костяшки. Сердце всё ещё колотилось, но теперь к страху примешивалось что-то ещё. Что-то тёплое и пугающее одновременно. — Это ничего не значит, — прошептал он, и в его голосе не было уверенности. — Просто сон. Просто дурацкий сон. У всех бывают такие сны. В этот момент даже стало все равно, что он преследовал его и раньше. Сейчас все стало ощущаться по-другому. Но где-то глубоко внутри, там, куда он боялся заглядывать даже днём, тихий голос спросил: «А если нет?» Илья сжал зубы, откинулся на подушку и уставился в потолок. Спать больше не хотелось совершенно. Он слышал, как в соседней комнате тихо посапывает Лиза. Как где-то внизу тикают старые напольные часы. Как за окном шелестит ветка. Он закрыл глаза — и снова увидел это лицо. Карие глаза. Улыбка одной стороной губ — Миша, — прошептал Илья одними губами. И сам испугался того, как это прозвучало. Мягко. Почти нежно. Почти стон. Он перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку и замер. Мысли метались, как загнанные звери. «Это пройдёт. Это просто гормоны. И не важно, что двадцать один, всякое бывает.» Илья просидел так до самого утра, слушая, как тишина сменяется первыми птицами, а темнота за окном медленно сереет. Он ни разу не сомкнул глаз. Боялся снова встретиться с Мишей там. Во сне. И скажешь кому, не поверят ведь. Все хорошее и плохое рано или поздно заканчивается, поэтому Илью вырвал из своих размышления будильник. Он встал. Но не сразу. Ещё минуту сидел на краю кровати, глядя в свои руки. Дрожь прошла. Осталась только странная, непривычная тяжесть в груди. — Совпадение, — сказал он вслух, идя в ванную, — Просто совпадение. Но когда он посмотрел на себя в зеркало, отражение посмотрело на него с какой-то новой, незнакомой усмешкой. Будто говорило: «Ну-ну. Ври дальше». — Прекрати, — сказал он своему отражению в зеркале,— Это ненормально. Ты его знаешь три дня. Но мозгу, кажется, было плевать на нормальность. Мозг впервые за полтора месяца получил лицо для своих ночных фантазий — и теперь отжигал на полную катушку. В душе Илья стоял под ледяной водой дольше обычного, надеясь, что холод приведёт мысли в порядок. Не привёл. Мысли по-прежнему липли к чёрным волосам, к тому, как Михаил смотрел на него вчера, пусть и не настоящий, а лишь плод его воображения, Илье на самом деле хотелось считать что все так и есть. Он принял душ и начал свой ежедневные ритуал по сбору на тренировку, но в это раз настроение было настолько паршивым, что даже его любимый костюм не помогал придать чуточку радости в это утро. На кухне отца не было — записка на столе гласила: «Уехал на встречу с федерацией. Ты и Миша сегодня катаетесь вдвоём. Ключи от катка у тебя. Не убивайте друг друга. P.S. Тосты на столе.» — Отлично, — протянул Илья, перечитывая «вдвоём» несколько раз, — просто замечательно. Видимо вселенная его все же прокляла. Он залил в себя чашку кофе, надеясь, что это поможет проснуться окончательно и быть готовым прыгать четверные, взял сумку, три раза проверил, положил ли коньки, и вышел из дома. Отель, где остановился Михаил, был по пути. Илья автоматически посмотрел на окна, когда проходил мимо, и тут же себя мысленно одернул. На каток он пришел первым. Включил свет, вышел на лёд, сделал пару кругов, пытаясь успокоиться. Лёд привычно скользил под коньками, дыхание выравнивалось. «Вот, — подумал Илья, — это моё. Это я могу. Остальное — просто туман». А потом открылась дверь в раздевалку, и туман стал очень даже осязаемым. Михаил вышел на лёд в чёрной ветровке и с совершенно невозмутимым лицом. Как будто он не снился Илье каждую ночь. Как будто он не целовал его во сне вчера так, что у Ильи до сих пор коленки подкашивались. — Привет, — сказал Михаил, снимая олимпийку. — Привет, — выдавил Илья и отвернулся, чтобы не пялиться. Тренировка началась. Илья делал всё автоматически — прыжки, вращения, дорожки. Тело работало само, а голова была занята совсем другим. Он поймал себя на том, что следит за Мишей краем глаза. Как тот отталкивается. Как прогибается в спине. Как поправляет упавшую на лоб прядь. В какой-то момент Илья неудачно приземлился после тройного тулупа — потерял равновесие, вылетел на пол катка и врезался плечом в борт. Больно, но терпимо. Он сел на лёд, потряс головой. — Живой? — Михаил подъехал и протянул руку. Илья посмотрел на эту руку. Потом на лицо над ней. В свете ламп катка тёмные глаза казались почти бездонными. — Живой, — ответил Илья и вложил ладонь в его. Михаил потянул его вверх легко, будто Илья ничего не весил. И на секунду задержал руку чуть дольше, чем нужно. Их лица оказались слишком близко. Илья почувствовал запах — ментоловый гель для душа и что-то еще, неуловимое. — Смотри внимательнее, — сказал Михаил спокойно, — ты сегодня рассеянный. — Знаю, я въехал в колею от прошлого прыжка вот и упал, — выдохнул Илья. Они так и продолжали стоять и держать друг друга за руку, как будто делали так всю жизнь. Стоило Илье только подумать о том, как хорошо ладонь Миши ощущается на его, так тот будто очнулся от чего-то и убрал ладонь. И отошёл на пару шагов, но взгляд не отвёл. — Может, — сказал он тихо, так, чтобы не разносилось по всему катку, — дело не во льду? Илья замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом понеслось вскачь. — А в чём тогда? — спросил он, надеясь что это вся ситуация просто плод его воображения. Михаил чуть прищурился. Губы дрогнули в полуулыбке от которой у Ильи внутри всё перевернулось. — Догадайся, — сказал он и, развернувшись на коньках, уехал делать круг. Илья остался стоять у бортика. В ушах шумело. Лёд под ногами казался единственной реальной вещью в этом мире — потому что всё остальное только что превратилось в какой-то безумный сон наяву. — Догадайся, — повторил он шёпотом, когда Миша оказался на другой половине катка, — да пошёл ты. Прошло пару дней. Илья замечал, как Миша иногда смотрел на него. Не так, как смотрят на соперника — холодно и оценивающе. И не так, как смотрят на приятеля по тренировкам — мельком, между своими прыжками. Он смотрел так, будто Илья был трудной задачкой, которую пытаешься разгадать. Внимательно. Долго. С какой-то тихой, почти пугающей концентрацией. Особенно, когда Илья заходил на свой коронный прыжок. Вот он разгоняется, руки работают как маятники, лезвие ищет точку для толчка. А краем глаза ловит — Миша стоит у бортика. Не на своей половине, не у табло, а прямо напротив. Руки скрещены на груди. Голова чуть наклонена. Илья убеждал себя. Упрямо, отчаянно, как тонущий за соломинку. Он просто хочет тоже научиться его делать. Четверной аксель — это мечта любого фигуриста. Он смотрит на технику. На выезд. На группировку. Ничего личного. Совсем ничего. Но внутри что-то ехидно шептало: «Ага. И поэтому он смотрит на тебя, а не на ноги? И поэтому он уже полчаса не двигается с места? И поэтому у него такая странная улыбка, будто он знает, о чём ты думаешь прямо сейчас?» Илья злился. На Мишу. На себя. На этот дурацкий лёд, который стал слишком маленьким для двоих. И вот в один из таких дней... Людей на катке было мало. Вообще, если брать в расчёт, что сейчас вечер — людей не было совсем. Только синие прожекторы, холодный воздух и звук коньков, разрезающих лёд. Илья остался наедине со своей головной болью. Михаил был на другом конце арены, отрабатывал дорожку шагов. Илья старался не смотреть. Честно старался. Но глаза то и дело скользили в его сторону каждые пять секунд. «Сосредоточься, идиот, — ругал он себя. — Ты пришел кататься, а не... Не знаю, что ты здесь делаешь. Кататься!» Он закончил тренировку раньше, чем планировал. Нервы были на пределе. Слишком тихо. Слишком пусто. Слишком близко. Он сел на скамейку в раздевалке и начал стаскивать коньки. Пальцы дрожали, шнурки не слушались. И тут он заметил. Перед ним выросла тень. Илья поднял голову. Сердце ухнуло куда-то вниз. Михаил стоял прямо перед ним. В двух шагах. В коньках, в тренировочном костюме, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Дышал тяжело — видимо, только что закончил свой прогон. Он молчал. Смотрел. Илья замер с коньком в руке. Миша открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл. Как будто пытался что-то спросить, но слова не шли. Это было так странно — видеть его растерянным. Обычно уверенный, насмешливый, а тут — мнётся. — Ты... — начал Миша. И замолчал. — Что? — выдавил Илья. Голос сел на полтона выше обычного. Он ненавидел себя за этот писк. Миша провёл рукой по волосам — нервно, резко. Посмотрел куда-то в сторону, потом снова на Илью. И в его глазах, тёмных и глубоких, было что-то, чего Илья никогда раньше не видел. Не насмешка. Не уверенность. Неуверенность. — Слушай, — сказал Миша тихо, почти шёпотом, — тот разговор у бортика. Про лёд. Ты... ты понял, о чём я? Илья сглотнул. В горле пересохло, как в пустыне. — Нет, — соврал он. Быстро, даже секунды не прошло. Миша чуть усмехнулся — но не нагло, а как-то грустно. — Врёшь, — сказал он. И сел рядом. Вплотную. Илья почувствовал тепло его плеча через тонкую ткань майки. От этого тепла внутри всё сжалось, а потом резко отпустило, оставив после себя странную, звенящую пустоту. — Я не вру, — выдавил Илья, но даже сам себе не поверил. Миша повернул голову. Посмотрел в упор. Серьёзно. — Илья, — сказал он. Имя прозвучало как удар, — я не умею долго ходить вокруг да около. Спрошу прямо. Только... не бей сразу, ладно? Илья вцепился пальцами в край скамейки. Костяшки побелели. — Спрашивай, — прошептал он. Сердце колотилось так, что казалось — Миша слышит. Весь каток слышит. Миша выдохнул. Шумно. И спросил. Тихо. Очень тихо. А Илья закрыл глаза. Потому что смотреть в этот момент на Мишу было страшнее, чем прыгать четверной аксель с закрытыми глазами. А Миша лишь спросил: — Тебе тот сон тоже снится? Тишина. Такая, что слышно было, как где-то в глубине помещения уборщица моет тряпку. Как на втором этаже скрипит стул, вероятно и другой персонал закончил свои смены. Как собственное сердце отбивает чечётку где-то в горле. Илья не дышал. — Что? — переспросил он. Голос прозвучал как у персонажа из дешёвого фильма ужасов — сипло и глупо. — Сон, — повторил Миша спокойно, но в его спокойствии чувствовалось напряжение, — в спальне. Илья резко открыл глаза и уставился на Мишу. — Откуда ты... — Я не знаю, откуда, — перебил Миша. Он говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в тишину, как лезвие в лед, — я думал, я один такой. Думал, это просто мозг дурит. Перетренировался и всё такое. Но потом ты начал на меня так смотреть... — Я никак на тебя не смотрел! — выпалил Илья слишком быстро и слишком громко. Эхо ударилось о стены раздевалки и отраженный звук звучал крайне неубедительно. Миша усмехнулся. Без насмешки. Скорее устало. — Смотрел, — сказал он твёрдо, — и я тоже. Думал, ты не заметишь. Илья вцепился в край скамейки ещё сильнее. Дерево заскрипело под пальцами. — Это ничего не значит, — выдавил он, — сны — это просто... просто хаос в голове. Мне двадцать один, у всех такое бывает. У тебя, наверное, тоже. Ты просто... ты просто приехал из Казахстана, новый человек, новая энергия, мозгу нужно было за что-то зацепиться, вот он и... — Илья, — Миша положил руку ему на плечо. Илья заткнулся на полуслове. Прикосновение было лёгким — просто ладонь через ткань майки. Но оно обожгло. Как если бы к голой коже приложили что-то очень горячее. Илья дёрнулся, но не отодвинулся. Не смог. — Я не знаю, что это, — сказал Миша, глядя куда-то в пол, — может, ничего. Может, просто совпадение. А может... Он замолчал. Убрал руку. И вдруг стало холодно. Так холодно, будто кто-то открыл все двери на улицу в минус двадцать. — А может? — выдохнул Илья. Он не хотел спрашивать. Но рот спросил сам. Миша повернул голову. Посмотрел в упор. В его тёмных глазах сейчас не было привычной насмешки. Только что-то очень серьёзное. И очень осторожное. — А может, это что-то значит, — закончил он. Тишина снова упала на них. Тяжёлая, как одеяло, которым накрывают с головой. Илья сидел, сжимая край скамейки, и чувствовал, как где-то глубоко внутри всё рушится. Все его «я не такой», «это просто фаза», «мне просто нравится на него смотреть, потому что он круто катается». Всё, что он строил годами, трещало по швам. — Я не... — начал он и запнулся, — я никогда... — Я тоже, — сказал Миша. Просто. Без драмы. Илья поднял на него глаза. Миша не отводил взгляд. Сидел ровно, с прямой спиной, но руки — руки дрожали. Чуть-чуть. Незаметно, если не присматриваться. Илья присмотрелся. Увидел. — И что теперь? — спросил Илья почти шёпотом. Миша пожал плечами. — Не знаю. Я не умею такое решать. Меня не учили. Илья нервно хохотнул. Звук получился рваным, поломанным. — Меня тоже. Они сидели рядом на узкой скамейке и боялись пошевелиться, потому что любое движение могло разрушить эту хрупкую, почти нереальную тишину. — Тот сон, — вдруг сказал Илья, глядя прямо перед собой, — там был поцелуй. Миша молчал так долго, что Илья уже пожалел, что сказал. Наверное, сейчас Миша встанет, засмеётся и скажет: «Шучу, это была проверка». Или просто уйдёт. Или... — Я знаю, — тихо ответил Миша, — это я тебя поцеловал. Во сне. Или не во сне. Я до сих пор не понял. Илья медленно повернул голову. Посмотрел на профиль Миши — чёткая линия скул, тёмные волосы, приподнятый уголок губ. — Как это — «или не во сне»? — спросил он. Голос дрогнул. Миша повернулся к нему. Их разделяло всего несколько сантиметров. — А ты хочешь узнать? — спросил он тихо. И сердце Ильи, которое и так колотилось как бешеное, сделало ещё один кульбит и, кажется, упало куда-то в район пяток. Он смотрел в эти тёмные глаза, видел в них отражение синих прожекторов с катка, которые всё ещё горели за окном, и понимал, что сейчас — ровно сейчас — наступает тот самый момент, когда нужно либо прыгать, либо навсегда остаться у бортика. — Да, — выдохнул Илья, — хочу. Миша медленно, словно давая шанс отступить, поднял руку. Провёл пальцами по плечу Ильи, потом по шее, остановился на затылке. Илья не дышал. Не моргал. Существовали только эти пальцы, этот взгляд, это напряжение в воздухе, которое можно было резать коньком. — Если я сейчас облажаюсь, просто скажи, — прошептал Миша, — я уйду. И мы сделаем вид, что ничего не было. Илья мотнул головой. Сильно. Слишком сильно. — Не уходи, — сказал он. И сам удивился тому, как прозвучал его голос. Просяще. Почти жалобно. Миша улыбнулся. Той самой улыбкой — наглой, уверенной, будто знает что-то, чего Илья не знает. Но в ней было тепло. — Ну смотри, — сказал он, — ты сам напросился. И наклонился. А Илья закрыл глаза от страха. Потому что следующие несколько секунд должны были либо разбить его вдребезги, либо собрать заново. И он очень надеялся, что второе. И тогда это случилось. Губы Миши коснулись его губ. Сначала легко, почти невесомо, как пробный шаг на незнакомый лёд. Спросить, проверить, не обмануло ли напряжение между ними. Илья не отстранился. Не потому что не мог, а просто не хотел. Внутри всё сжалось в тугой комок, а потом распустилось, как пружина, которую наконец отпустили. Миша почувствовал это. Углубил поцелуй. Илья забыл, как дышать. Забыл, где они. Забыл, что за дверью раздевалки — лёд, коньки, прыжки, Казахстан, США, тренировки, соревнования. Все это перестало иметь значение. Остались только губы. Тёплые. Чуть солоноватые от пота после тренировки. И рука на затылке — сильная, но осторожная, как будто Миша держал что-то очень хрупкое. Это было непохоже на сон. Во сне всё было размытым, зыбким, невесомым. А здесь — реальность. Жёсткая скамейка, мокрая майка, прилипшая к спине. И сердце, которое колотилось так, что Илья боялся, что оно выскочит. Когда они отстранились, в тишине повисло тяжёлое дыхание. Миша не убрал руку с его затылка. Смотрел в упор, глаза в глаза, как будто искал что-то. Панику? Сожаление? Отвращение? Илья не знал, что тот нашёл. Потому что сам не понимал, что чувствует. — Ну? — выдохнул Миша. Тишина между ними звенела, как лёд после удара коньком. Илья открыл рот. Закрыл. Откашлялся. — Нормально, — сказал он наконец. И сам удивился, как глупо это прозвучало. Миша усмехнулся. На этот раз — настоящей улыбкой, открытой, почти счастливой, без тени обычной насмешки. — Это всё, что ты можешь сказать? — А что я должен сказать? — огрызнулся Илья, но без злости. Просто чтобы не расплакаться. Потому что что-то подступало к горлу, комком, горячим и колючим,— «Спасибо, было вкусно»? Миша тихо засмеялся. Откинулся назад, упёрся руками в скамейку, но так и остался сидеть рядом — плечо к плечу, бедро к бедру. — Можно просто «мне понравилось», — сказал он. Илья уставился в пол. На свои кроссовки. На чужие коньки, стоящие рядом. — Мне понравилось, — выдохнул он едва слышно. И тут же добавил: — но это ничего не меняет. — Меняет, — спокойно сказал Миша, — всё меняет. Ты просто пока не понял как. Илья хотел возразить. Хотел сказать, что Миша ничего не знает, что он здесь вообще посторонний, что у Ильи есть планы, тренировки, отец, который убьёт его, если узнает. Хотел сказать, что это всё ошибка и завтра они оба проснутся и сделают вид, что ничего не было. Он открыл рот — и не сказал ничего. Потому что Миша взял его за руку. Просто взял и переплел их пальцы, будто делал это всю свою жизнь. — Я не знаю, что будет завтра, — сказал Миша, — но сейчас я здесь. И ты здесь. Давай не будем врать себе хотя бы пять минут. Илья сжал его руку в ответ. Сильнее, чем нужно. Почти до боли. — Пять минут, — повторил он, как заклинание. Они сидели молча. Смотрели на стены раздевалки, на разбросанные вещи, на рюкзак Ильи, который валялся в углу, забытый и никому не нужный. За окном давно погасли прожекторы на льду, и только дежурный свет горел где-то в конце коридора. — Нас убьют, — вдруг сказал Илья, — если узнают. — Кто? — спросил Миша. — Все. Папа. Тренеры. Лиза. Моя сестра, она маленькая, но язык у неё как помело. Миша хмыкнул. — Мы ничего им не должны, — сказал он, — пока мы не знаем, что это. Может, через неделю ты меня возненавидишь. Или я тебя. — Не возненавижу, — быстро сказал Илья. И сам испугался того, как уверенно это прозвучало. Миша повернул голову. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Откуда такая уверенность? Илья пожал плечами. Потёр большим пальцем тыльную сторону Мишиной ладони. — Не знаю. Просто... чувствую. Миша ничего не ответил. Только крепче сжал его руку. Пять минут давно прошли. Но никто не встал. Никто не ушёл. Никто не сказал: «Всё, время вышло, возвращаемся к реальности». Реальность сама пришла за ними — через десять минут, когда в коридоре раздались тяжёлые шаги и знакомый голос отца: — Илья? Ты ещё здесь? Машина ждёт. Они отдёрнули руки одновременно, как ошпаренные. Илья вскочил, чуть не упал, запутавшись в собственных кроссовках. Миша остался сидеть, но плечи его напряглись. — Сейчас! — крикнул Илья. Голос прозвучал слишком громко, слишком бодро. Фальшиво. Отец не зашёл. Шаги удалились. Илья выдохнул. Обернулся к Мише. — Мне пора. — Я знаю, — тихо сказал Миша. Он поднялся, поправил кофту. И вдруг шагнул ближе — так близко, что Илья снова почувствовал его тепло, — завтра. Тренировка в восемь. Придёшь? — Приду, — сказал Илья, не думая. Миша кивнул. И, не сказав больше ни слова, вышел в коридор — в другую сторону, не туда, где ждал отец. Илья смотрел ему вслед, пока тень не растворилась в тусклом свете. Потом натянул куртку, схватил рюкзак, на ходу засовывая туда коньки. Выбежал на улицу. Ночь ударила в лицо холодом и звёздами. Отец сидел в машине, глядя в телефон. Лиза дремала на заднем сиденье, укутанная в плед. — Задержался, — сказал отец, не поднимая глаз. — Дорожку добивал, — ответил Илья, забираясь в машину. Отец кивнул. Завёл мотор. Илья смотрел в окно на тёмное здание катка. На одном из верхних этажей горел свет. Илья знал, что это раздевалки. Знал, что Миша, наверное, сейчас там, собирает вещи. Или стоит у окна. Илья выдохнул на стекло, нарисовал пальцем круг. Потом стёр. — Всё нормально? — спросила Лиза сонно с заднего сиденья. — Всё отлично, — ответил Илья и улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне.