Сон или все же нет?

На следующий день Илья пришел на каток за полчаса до тренировки. Обычно он был на льду ровно в восемь, а сегодня он стоял у входа в половине восьмого. «Зачем? — думал он. — Зачем я припёрся так рано? Договорились же в восемь, а в итоге что?». Постояв перед входом пару минут, Илья все же решил, что терять уже нечего, а возвращаться обратно уж тем более, все же зашёл внутрь, потому что на улице было холодно, именно так для себя он и решил. И хотелось чтобы холодно было от холодного ветра, а не от волнения. Внутри горел только дежурный свет. Уборщица мыла пол в коридоре, правда он не совсем понимал зачем, мыть сначала вечером, когда никого нет, а потом и утром когда тоже никого не было, но он все же решил, что эта информация ему не нужна и прошел дальше и зашёл в раздевалку. Странно. Вот уже больше десяти лет тренируется, почти каждый день находился в этом помещении и он никогда не впадал в ступор перед тем, как зайти внутрь. С виду все оставалось так же, простые черные шкафы и скамейки, поменялось лишь отношение Ильи к этим самым скамейками. Он подошёл чуть ближе и на него нахлынули вчерашние воспоминания и ощущения. Сердце ёкнуло. Он провёл рукой по деревянной спинке — там, где сидел Миша. Там, где они... Илья закрыл глаза и тут же открыл. Не надо, не сейчас, ещё рано. Он переоделся, зашнуровал коньки, вышел на лёд. Один в полной тишине. Прожекторы ещё не включили полную мощность, и лёд казался серым, холодным, чужим. Илья сделал несколько кругов. Потом ещё. Потом начал разминку. Без пятнадцати восемь открылась дверь со стороны коридора. Илья не обернулся. Услышал шаги — не отца не персонала, другие. Лёгкие, скользящие, прям как у фигуриста. Коньки стукнули о резиновый коврик у бортика. — Ты рано, — сказал голос за спиной. Илья медленно обернулся. Миша стоял у входа. В чёрной тренировочной кофте, волосы влажные — видимо, уже успел умыться. Он смотрел на Илью без привычной улыбки. Серьёзно. Внимательно. — Я всегда рано, — соврал Илья. Миша чуть приподнял бровь, он явно не поверил в ложь Ильи. — Врёшь. — А ты проверял? — Проверю теперь, — сказал Миша и вышел на лёд. Они катались молча. Не разговаривали. Не смотрели друг на друга. Ну, то есть смотрели, но так, будто случайно, краем глаза, на долю секунды. Илья делал свои прыжки. Миша — свои. Но между ними было явное напряжение, которое грозило лопнуть в любой момент. Отец появился спустя пятнадцать минут от официального начала тренировки. Спросил перед началом, что у Ильи, а потом и у Миши, все ли нормально и готовы ли он к сегодняшнему плану работы, те матнули головами и начали выполнять команды, иногда получая замечания: «Выше спину», «докручивай», «Илья, не спи». Но Илья не спал, он просто иногда отключался от всего мира и смотрел на Мишу. Роман заметил изменения в поведении своего сына и тоже решил понаблюдать за Михаилом, чтобы понять, что такого необычного в нем разглядел Илья. — Шайдоров, — сказал он после того, как Миша чисто приземлил четверной тулуп, — ты сегодня в форме. Продолжай. Миша кивнул, откатился к бортику, выпил воды. Илья оказался рядом — якобы поправить лезвие. — Твой отец на меня смотрит, — тихо сказал Миша, не поворачивая головы. — Он на всех смотрит, — ответил Илья, — у него работа такая. — Нет. На меня — дольше. Илья выпрямился, посмотрел на отца. Тот действительно переводил взгляд с Миши на Илью и обратно. Как будто что-то высчитывал. — Паранойя, — бросил Илья и отъехал. После тренировки, когда они пошли в сторону раздевалки, Илья намеренно задержался. Сказал отцу, что нужно доделать растяжку, и чтобы тот его не ждал, сам доберется. Роман кивнул и ушёл в тренерскую. Илья подождал три минуты. Вспомнил как делается дыхательная гимнастика, чтобы успокоить свое сердце, иначе оно грозило выпрыгнуть из грудной клетки, даже от одной мысли, что он снова окажется в той самой раздевалке наедине с Мишей. Илья все же решил, что он выглядит как идиот стая посреди коридора и, с гордо поднятой головой, вошёл внутрь. Миша сидел на скамейке, уже без коньков, в кроссовках и джинсах, застёгивал рюкзак, и мельком взглянул ну вошедшего Илью. — Закрой дверь, — сказал он. Илья закрыл. — Ты чего так то рано приехал сегодня? — повторно спросил Миша, когда Илья сел рядом. Илья пожал плечами. Смотрел на свои колени, правая нога отбивала какой-то ритм о пол, явно нервы. Пальцы сцепил в замок, холодные, опять нервы. — Не спал. — Из-за меня? — Из-за всего, — сказал Илья, — из-за тебя. Из-за отца. Из-за того, что... — он запнулся, — что я не понимаю, что происходит. Миша молчал, дал возможность высказать Илье все накопленные чувства и эмоции за последние несколько часов. — Я всю ночь думал, — продолжил Илья, — я... я никогда не... я думал, что мне нравятся девушки. Ну, нравятся. Я даже с одной встречался. В прошлом году. Ничего серьёзного, так, погуляли пару недель. И ничего такого я не чувствовал. А с тобой... я не знаю, как это объяснить. Ты просто... существуешь. И мне уже страшно. Потому что я не понимаю, что это и куда меня это ведёт. Голос дрогнул на последних словах. Илья ненавидел себя за эту дрожь. Он же спортсмен. Он должен держать себя в руках. Миша не стал его утешать. Не обнял, не сказал «всё будет хорошо», он просто положил свою ладонь поверх рук Ильи, и они были тёплыми, из-за этого контраста Илья думал что его руки горят. — Я тоже не понимаю, — сказал Миша, — я тоже никогда раньше не испытывал подобных чувств. Я думал, это просто сон. Или что у меня температура, а потом увидел тебя на льду в первый же день и стоял как вкопанный пару минут точно. Ты прыгал четверной аксель. У тебя было такое злое лицо, как будто ты сейчас убьёшь лёд, если он посмеет тебя подвести. И я подумал: «Вот это я влип». Илья усмехнулся. Впервые за день. — У меня не злое лицо, я просто сосредоточен. — Ну да, в такие моменты выглядишь как маньяк. — Сам маньяк. Они замолчали. Пальцы Миши гладили тыльную сторону ладони Ильи медленно, успокаивающе. Илья заметил, что дрожь начала отступать и осталось только спокойствие. — Слушай, — сказал Миша, — давай не будем пока ничего решать. Давай просто... будем. Ладно? Никаких ярлыков, просто два человека, которым хорошо вместе. Хотя бы иногда. Хотя бы пять минут в день. Илья повернул голову. Посмотрел в тёмные глаза. Увидел в них то же, что чувствовал сам — страх, надежду и что-то очень тёплое, чему он пока не знал названия. — Ладно, — сказал он, — просто будем. Миша улыбнулся, заглянул в небесной красоты глаза Ильи и дал волю своим чувствам. Поцелуй вышел короче, чем вчера. Осторожнее. Но от этого не менее сладким. Когда они отстранились, за дверью раздались шаги. Илья отдёрнулся, вскочил, схватил какую-то тряпку — лишь бы делать вид, что он здесь по делу. Миша не сдвинулся с места. Только поправил воротник костюма. Дверь открылась. Вошёл один из администраторов, увидел фигуристов и удивился: — А вы чего тут, ваша тренировка разве не закончилась полчаса назад? — Растяжку делали, — бодро соврал Илья, размахивая тряпкой, которую держал в руках. Потом понял, что тряпка — это его футболка. — и... порядок наводили. Администратор посмотрел на него как на сумасшедшего, покачал головой и вышел. Илья выдохнул. Обернулся на Мишу, тот сидел, прикрыв рот ладонью, и плечи его тряслись от беззвучного смеха. — Порядок наводил он, — повторил Миша, давясь смехом, — свой же футболкой. — Заткнись! — прошипел Илья, но сам не сдержал улыбку, — это была единственная идея. — Гениальная идея. Серьёзно, я в восхищении. — Я тебя убью. — А вот и угрозы пошли, — пробормотал Миша. Илья замер. Потом бросил в него футболку, Миша ловко ее поймал, всё ещё смеясь. И вдруг Илья понял — ему хорошо рядом с Мишей, спокойно. Как будто он вернулся домой после долгой дороги. — Ладно, — сказал он, подходя к двери, — мне правда пора, а то отец решит, что я тут жить остаюсь и он вряд-ли этому обрадуется. Миша кивнул, ему тоже пора уходить, поднялся, забросил рюкзак на плечо. — Завтра в восемь? — В половине восьмого, — сказал Илья, — но ты этого не слышал. Они вышли в коридор. Разошлись в разные стороны. Илья сделал несколько шагов, остановился, обернулся. Миша тоже стоял, смотрел на него. Издалека. — Что? — одними губами спросил Миша. — Ничего, — также ответил Илья. И пошёл дальше. Уже дома он достал телефон. Нашёл контакт Миши — они обменялись номерами ещё в первый день, «на всякий случай». Написал: «Отец сказал, что сегодня вечером можно ещё раз сходить на лед. Хочешь?» Ответ пришёл через десять секунд: «Конечно, ты сомневался?» Илья убрал телефон, отвернулся к окну и улыбнулся. Лиза, сидевшая рядом, которая активно разукрашивать очередную картинку, покосилась на него: — Ты чего лыбишься? — Ничего, — сказал Илья, — просто сегодня хороший день. — Сегодня понедельник, — напомнила Лиза. — Вот именно, — ответил Илья. И ничего не стал объяснять.

***

Вечером он снова приехал на каток первым. Илья зашёл в пустой каток. Было шесть вечера и свет горел ровно настолько, чтобы не споткнуться. Лёд в центральной арене уже заливали — гул машины разносился под сводами, как дыхание спящего великана. Илья прошёл в раздевалку, сел на скамейку и понял, что у него трясутся колени. — Трясутся, — сказал он вслух, — у меня трясутся колени, фигуриста, который прыгает четверные. Он нервно, но коротко усмехнулся. Взял телефон. Сообщение от Миши было одно: «Буду через пять». Эти пять минут тянулись как пять часов. Илья успел переобуться в кроссовки, потом снять их, потом снова надеть. Успел проверить телефон двадцать раз. Успел встать, пройтись по раздевалке, сесть обратно. Успел придумать сто причин, почему Миша не придёт. Заболел. Передумал. Решил, что Илья ему приснился. Уехал обратно в Казахстан. — Хватит, — сказал он себе, — хватит уже. Дверь открылась. Миша вошёл тихо. Без стука. В джинсах, толстовке с капюшоном, кедах. Волосы растрёпаны — видимо, бежал. Щёки раскраснелись от холода. — Привет, — сказал он, останавливаясь в дверях. — Привет, — ответил Илья. И не добавил ничего. Потому что все слова, которые он заготовил по дороге, вдруг стали ненужными. Миша закрыл дверь. Щёлкнул замком — на всякий случай. Подошёл, сел рядом. Не касаясь, но так близко, что Илья чувствовал тепло его плеча. — Долго ждал? — спросил Миша. — Всю жизнь, — сказал Илья и сам удивился тому, как это прозвучало. Не шуткой, почти серьёзно. Миша повернул голову. Посмотрел на него. В полумраке раздевалки его глаза казались совсем чёрными. — Ты странный сегодня, — сказал он. — Я всегда странный, — ответил Илья. — Просто раньше ты не замечал. Они помолчали. Слышно было, как за стеной ездит заливная машина. Как где-то далеко хлопнула дверь, наверное, ушёл сторож. — Я сегодня думал, — начал Миша, — о нас. — И что? Миша провел рукой по волосам и откинул из назад. — Я не знаю, как это называется. Но я понял одну вещь. Мне не нужен ответ, не нужно, чтобы ты говорил «я тебя люблю» или «это серьёзно». Мне просто... — он запнулся, подбирая слова, — мне просто легче, когда ты рядом. Когда я знаю, что ты есть. Что завтра ты придёшь на каток, что я могу повернуть голову и увидеть, как ты злишься на свой прыжок или ржёшь над чем-то глупым. Илья слушал. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты поэтому раньше утром приехал? — спросил он, — чтобы проверить, приду ли я? Миша усмехнулся. — Ага. Идиот, да? — Идиот, — согласился Илья, — такой же, как я. Он взял Мишу за руку. Просто взял. Переплёл пальцы. Теперь это уже не казалось страшным. Страшным было — не взять. — Слушай, — сказал Илья, — я не знаю, что будет через месяц. Через год. Я не знаю, как сказать отцу. Я не знаю, как смотреть в глаза ребятам в раздевалке, но я знаю, что прямо сейчас я хочу быть здесь. С тобой. И если это ошибка — пусть. Я ещё ни разу в жизни не делал ошибку, о которой жалел. Миша смотрел на него долго. Так долго, что Илья начал сомневаться — не сказал ли чего-то лишнего. — Ты правда это говоришь? — тихо спросил Миша. — Правда. — Не шутишь? — Не умею так шутить. Миша выдохнул. Шумно. Как будто всё это время задерживал дыхание. — Тогда можно я сделаю одну вещь? — спросил он. — Какую? Вместо ответа Миша поднял их сплетённые руки, перевернул ладонью Ильи вверх и поцеловал её. Прямо в центр. Поцеловал. Медленно. Губами. Илья почувствовал, как жар медленно распространяется по всему телу. От ладони вверх по руке, в плечо, в шею, в лицо, слишком жарко. — Ты... — начал он и не закончил. Потому что Миша отпустил его руку и поцеловал в губы. Коротко. Легко. Как будто пробуя. — Я просто хотел это сделать, — сказал он, отстранившись. — Без сна. Наяву. Илья сидел, не дыша, потом медленно выдохнул. — Знаешь, — сказал он, — а ты мне нравишься. Даже когда бесишь. — Я всегда бешу, — улыбнулся Миша. — Вот именно. Они просидели так ещё час. Никуда не торопились. Говорили о всякой ерунде — о прыжках, о музыке, о том, что Миша ненавидит брокколи, а Илья не может смотреть фильмы, где хоть немного страдают кошки. Обычные разговоры. Но они чувствовались другими, потому что между словами было это. Тепло сплетённых рук. Плечо, касающееся плеча. Тишина, которая не давила, а обнимала. Когда Илья вышел на улицу, было уже темно. Звезды. Холодный ветер. Он достал телефон — три пропущенных от отца и сообщение: «Ты скоро?» «Иду», — написал Илья. И добавил, подумав секунду: «Спасибо, что разрешил на лёд». Пусть на льду он и не был. Отец ответил смайликом — редкое проявление нежности. Илья убрал телефон, поднял голову к небу. Где-то там, за облаками, светила луна. Илья улыбнулся. Он не знал, что будет завтра, не знал, как долго это продлится, не знал, что скажут люди, но прямо сейчас, в эту минуту, ему было хорошо. По-настоящему. Впервые за долгое время. И он решил: пусть будет что будет. Он справится. В конце концов, он фигурист. Он умеет падать, а потом вставать и идти дальше. И сегодня он шёл дальше, правда не один.

***

В пятницу вечером отец сказал: — Шайдоров останется на выходные. У них в гостинице проблемы с отоплением, его тренер попросил. Илья поперхнулся чаем. — Чего? — выдавил он, вытирая подбородок. — Ты глухой? — Лиза закатила глаза, — Миша приедет к нам. Будет жить в твоей комнате. Илья уставился на неё. Потом на отца. Потом снова на Лизу. — В моей? — А где ещё? — отец поднял бровь, — у Лизы он точно спать не будет, в гостиной диван неудобный, а у тебя кровать широкая. Поместитесь. Илья открыл рот. Закрыл. Чувствовал, как к ушам подступает кровь. — У нас что, нет раскладушки? — спросил он жалко. — Есть, — сказал отец, — но зачем? Вы же оба спортсмены, не развалитесь. Или тебе что-то мешает? — Нет, — быстро сказал Илья, — всё нормально. Пусть приезжает. Лиза подозрительно сощурилась. — Ты странный, — сказала она. — Я всегда странный, — огрызнулся Илья и ушёл в свою комнату. Там он закрыл дверь, прислонился к ней лбом и прошептал в пустоту: — Это конец. Телефон завибрировал. Сообщение от Миши: «Слышал новости?» Илья стиснул зубы. Написал: «Ты подстроил?» «Я? Ты меня с кем-то путаешь. Я вообще ничего не знал. Просто везение» «Везение. Ага. Случайно отопление сломалось» «Не докажешь» «Я тебя убью» «Не убьёшь, кто тогда будет ночью тебя целовать?» Илья швырнул телефон на кровать и упал лицом в подушку и заорал в неё глухо, так чтобы никто не слышал.

***

Миша приехал через два часа. Илья слышал, как хлопнула входная дверь, как Лиза радостно затараторила что-то про «дядя Миша приехал!», хотя никакой он не дядя, ему двадцать один, но ей всё равно. Слышал, как отец спокойным голосом объяснял, где ванная, где кухня, где полотенца. Илья сидел на кровати, сжимая в руках телефон, и делал вид, что читает новости. На самом деле он уже пять минут смотрел в одну строчку и не видел ни слова. Дверь открылась. — Привет, — сказал Миша, заходя с рюкзаком, — а тут свободнее, чем я думал. Илья поднял голову. Миша стоял в проёме, в той самой толстовке с капюшоном, джинсах, кроссовках. — Заходи, — выдавил Илья, голос явно выдавал его волнение и напряжение. Миша зашёл, огляделся: кровать, стол с компьютером, плакаты с другими фигуристами на стенах. Поставил рюкзак у стены. — Хорошо тут, — сказал он, — уютно. — Ага, — тупо кивнул Илья. Повисла тишина. Слышно было, как внизу отец включил телевизор, как Лиза гремит посудой на кухне. Миша подошёл к кровати. Сел рядом. — Боишься? — тихо спросил он. — Нет, — соврал Илья. — Врёшь. — А ты проверь. Миша усмехнулся. Но проверять не стал. Потому что снизу раздался голос отца: — Пацаны! Идите ужинать! Они переглянулись. — Потом, — шепнул Миша. Илья кивнул. За ужином всё было почти нормально. Отец расспрашивал Мишу про Казахстан, про тренеров, про планы. Лиза подкладывала ему помидоры и требовала рассказать про горы. Миша отвечал спокойно, с лёгкой улыбкой, ничем не выдавая, что несколько часов они с Ильёй целовались в раздевалке, а совсем скоро и вовсе лягут в одну кровать. Илья почти не ел. Сидел, ковырял вилкой картошку и чувствовал, как под столом нога Миши время от времени касается его ноги, случайно, но Илья надеялся, что все же не случайно. — Илья, ты чего не ешь? — спросил отец. — Аппетита нет, — буркнул он. — Перетренировался, — вставил Миша спокойно, — я тоже после сложных прыжков есть не очень хочу. Отец понимающе кивнул. Илья бросил на Мишу быстрый взгляд. Тот чуть прищурился, и в этом прищуре читалось: «Прикрою. Но потом ты мне должен». В десять вечера отец пожелал спокойной ночи и ушёл в свою спальню. Лиза уже час как спала, утомившись в школе. Илья и Миша поднялись на второй этаж. Зашли в комнату. Закрыли дверь. — Ну, — сказал Миша, обводя рукой пространство, — и что мы будем делать? Илья стоял у кровати и сжимал край футболки. — Ты на кровати, — сказал он, — я на полу. — С ума сошёл? — Миша подошёл ближе, — пол холодный. И вообще... — Что? — Ты же сам хотел, чтобы я приехал. — Я не хотел! — слишком быстро ответил Илья, — это обстоятельства. Миша остановился в двух шагах. Посмотрел прямо в глаза. — Илья. — Голос тихий, серьёзный, — скажи честно. Ты хочешь, чтобы я ушёл? Я могу на диване в гостиной. Или вообще вернуться в гостиницу, не замёрзну. Илья молчал. В горле пересохло. — Нет, — сказал он наконец. — Не уходи. Миша шагнул ближе. Ещё один шаг — и их разделяло только дыхание. — Тогда что? — спросил он. — Не знаю, — выдохнул Илья, — я просто... я никогда не делал этого. Чтобы кто-то спал в моей комнате. Тем более... ты. — Тем более я? — Миша чуть улыбнулся, — это плохо или хорошо? — Хорошо. Слишком хорошо, поэтому и страшно. Миша поднял руку. Осторожно, как будто боялся спугнуть, коснулся щеки Ильи. Провёл большим пальцем по скуле. — Можно? — спросил он. — Что? — Поцеловать. Илья не ответил. Просто закрыл глаза. Поцелуй был мягким. Медленным. Не таким, как в раздевалке — торопливым и жадным, а таким, будто у них была целая вечность. Миша целовал его аккуратно, бережно, и от этого Илье хотелось плакать. Потому что никто никогда не обращался с ним так, будто он был чем-то ценным, хрупким, важным. Он обнял Мишу за шею. Притянул ближе. Ответил сначала несмело, потом смелее, когда понял, что Миша никуда не уходит, не исчезает, не говорит, что это была ошибка. Они целовались, стоя посреди комнаты, пока за окном шумел ветер. Миша пах морозом и чем-то ещё — Илья не мог определить, но этот запах сводил с ума. — Ложись, — прошептал Миша, отрываясь от его губ, — холодно стоять. — Ты первый, — сказал Илья. Миша скинул толстовку, оставшись в футболке. Лёг на кровать — на дальнюю сторону, оставляя место. Илья выключил свет, забрался под одеяло. Сердце колотилось где-то в горле. — Иди сюда, — тихо сказал Миша в темноте. Илья подвинулся. Потом ещё. Пока их плечи не соприкоснулись. Миша повернулся на бок, обнял его. Одной рукой — за талию, второй — нашёл его ладонь под одеялом, переплёл пальцы. — Тепло? — спросил он. — Ага, — выдохнул Илья. Миша поцеловал его в лоб, потом в щёку, потом нашёл губы. И целовал. Долго. Медленно. Так, что у Ильи заканчивался воздух и начиналась новая жизнь — прямо здесь, на узкой кровати, под светом уличного фонаря из окна. — Миш, — прошептал Илья где-то между поцелуями. — М? — Это не сон? Миша усмехнулся в его губы. — Нет, не сон. — А что тогда? — Правда, — сказал Миша, — просто правда. Илья закрыл глаза. Чувствовал тепло чужого тела, чужое дыхание на своей шее, чужие пальцы, переплетённые с его. Он не знал, что будет утром. Как смотреть отцу в глаза. Как объяснять Лизе, почему у них с Мишей такие красные губы. Но сейчас — сейчас ему было всё равно. Он дома. И Миша рядом. И этого достаточно.

***

Утро началось с того, что кто-то нагло вторгся в их уголок спокойствия. — Подъём! — голос Лизы звенел как пожарная сирена, — завтрак через пятнадцать минут! Илья зажмурился, перевернулся на другой бок и... упёрся носом в чью-то грудь. Миша. Чёрт. Воспоминания нахлынули лавиной. Тёмная комната. Тихие голоса. Поцелуи, много поцелуев. Илья лежал, боясь пошевелиться, и лихорадочно соображал, как сделать вид, что он спал один. Но было поздно. — Ой, — сказала Лиза от двери, — а ты чего здесь? Миша приоткрыл один глаз. Посмотрел на Лизу. Потом на Илью, который в панике пытался натянуть одеяло на них обоих. — Сплю, — хрипло ответил Миша, — это нормально для утра. — Я про то, что вы в одной кровати, — не унималась Лиза, — Илья говорил, что ляжет на пол. — Пол холодный, — буркнул Илья из-под одеяла, и попытался выгнать Лизу и своей комнаты,— может ты выйдешь, мы оденемся и придем. Лиза фыркнула, но вышла. Дверь закрылась. Илья выдохнул и откинулся на подушку. — Живы, — прошептал он. — Пока да, — Миша повернул голову, посмотрел на него сонными глазами, — твоя сестра — террористка. — Я предупреждал. Миша потянулся, сел на кровати и, найдя новую футболку, одел ее. Илья смотрел на его спину, на лопатки, на позвонки и периодически отводил взгляд, правда потом снова смотрел. Всё нормально. Он просто переночевал. У друга. У товарища по тренировкам. Мало ли, что они делали, бывает. Илья встал, подошёл к зеркалу, чтобы привести волосы в порядок и замер. На шее, чуть ниже уха, красовалось тёмное пятно. Засос. Настоящий. Высоко, что не спрячешь за воротник футболки. — Твою мать, — прошептал он, проведя пальцами по горячей коже, — Миша, твою мать. Он рванул в ванную, намылил шею, тёр мочалкой до красноты — бесполезно. Пятно только ярче стало. Илья смотрел на своё отражение и не хотел принимать это за реальность. Пусть это все будет очередным сном. — Ты идиот, — сказал он себе, — идиот, идиот, идиот. Илья подошёл ближе к Мише и показал на свою шею. — Посмотри, — Илья повернул голову, чтобы обзор был лучше. Миша присвистнул. — Ого, красиво. — Красиво?! — прошипел Илья, — ты понимаешь, что это? Лиза увидит! Отец увидит! — А ты скажи, что комар укусил, — лениво предложил Миша. — Зимой? Какой комар? — Экзотический. Завезли из Казахстана. Илья хотел ударить его полотенцем, но в этот момент из коридора раздался голос Лизы — на этот раз тихий, вкрадчивый: — Илья? Ты чего так долго? Я сказала маме, что ты спишь. — Маме? — Илья побледнел, только этого не хватало, — какая мама? Мама в командировке. — Ну да, — Лиза заглянула в приоткрытую дверь их комнаты, — я хотела убедиться, что ты проснулся и твоя голова готова к умственной нагрузке . Ой, а чего у тебя на шее? Илья замер. — Где? — спросил он слишком громко. — Вот здесь, — Лиза ткнула пальцем в воздух в районе его засоса, — красное такое. Ты упал? — Да, — быстро сказал Илья, — на тренировке неудачно приземлился. Лиза прищурилась. Посмотрела на него. Потом на Мишу, который стоял за спиной Ильи с абсолютно невинным лицом, потом снова на засос. — О лёд? — переспросила она с сомнением. — почему я тогда вчера не заметила и ты папе не сказал? Вдруг этот что-то серьезное? — Да...— Илья пытался наплести какой нибудь лжи, но как назло в голову ничего не шло, — я и сам вчера не заметил. — А почему оно похоже на след от губ? Илья почувствовал, как земля уходит из-под ног. — С чего ты взяла? — выдавил он. — У нас в классе девочка с таким же пришла, — сказала Лиза спокойно, — она назвала это «засос». И сказала, что это от поцелуев. Сильных. Илья открыл рот, закрыл, потом снова открыл. С каких пор у десятилетних детей имеется такой опыт? Миша за его спиной беззвучно смеялся, прикрыв рот ладонью. Спортивная травма, ну конечно. — Спортивный засос, — покивал Миша из-за его плеча. — новая дисциплина. В олимпийскую программу включили. — Молчи! — рявкнул Илья. Лиза перевела взгляд с одного на другого. Её глаза стали очень внимательными. Для десяти лет — слишком внимательными. — А почему Миша у тебя в кровати спал? — спросила она, — и почему вы оба красные? И почему у тебя засос, а у Миши нет? Или есть? Она шагнула вперёд, чтобы проверить шею Миши. Тот ловко отскочил. — Лиза, — сказал он серьёзно, — иди завтракать. Омлет стынет. — Не стынет, — отрезала Лиза, — папа только начал жарить. И вообще, вы что-то скрываете. Для убедительности ее выводов, ей требовалось только топнуть ногой и показательно надуть губы. — Ничего мы не скрываем, — Илья чувствовал, как краснеет ещё сильнее, — мы просто... тренируемся. Вместе. Усиленно. — Ночью? — Иногда и ночью. Лиза посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом развернулась и вышла, бросив через плечо: — Маме расскажу. — Мама в командировке! — крикнул Илья вслед. — Приедет — расскажу! Дверь хлопнула. Илья опустился на край кровати и закрыл лицо руками. — Всё, — сказал он глухо, — конец карьеры, нас сдали. Миша сел рядом, обнял его за плечи. — Не сдали, — сказал он, — она просто десятилетний детектив. Подумаешь, у неё нет доказательств. — Ей не нужны доказательства, — простонал Илья, — она Лиза. Она всё знает, она всегда всё знает. Миша поцеловал его в висок. — Тогда зачем прятаться? — тихо спросил он. Илья поднял голову. Посмотрел на него — на свежее после душа лицо, на тёмные глаза, на эту чёртову улыбку. — Не знаю, — сказал он,— не привык, наверное. Боюсь. — Я тоже, — сказал Миша, — но это же не значит, что мы теперь будем сидеть тут до конца времён? Внизу раздался голос отца: — Илья! Миша! Завтрак! Они переглянулись. — Идём, — сказал Миша, вставая и протягивая руку, — скажем, что комар укусил. Экзотический. Илья взял его руку. Сжал. — Казахстанский комар, — поправил он, — ты же из Казахстана. Миша улыбнулся. Поцеловал его в щёку — быстро, но так, что Илья почувствовал тепло даже сквозь пелену страха. — Пошли, — сказал Миша. И они пошли завтракать, а также и к отцу с Лизой, и были готовы ко всему, что их ждало. Илья прикрыл засос рукой. Потом убрал руку. К чёрту. Пусть видят. Пусть догадываются. Он устал врать. Пусть пока что и самому себе. Завтрак прошёл под знаком «комар». Илья сел за стол так, чтобы засос оказался с теневой стороны. Подвинул стул. Поправил воротник толстовки и налил чай. Откусил омлет и делал всё, лишь бы не поворачивать голову в сторону отца. — Ты что, шею вывихнул? — спросил тот, глядя на сына поверх газеты. — Нет, — сказал Илья, не поднимая головы. — Тогда повернись нормально. Есть неудобно. Илья неохотно повернулся. Засос был как на ладони. Отец посмотрел на него, прищурился. — Это что? — Комар укусил, — в один голос сказали Илья и Миша. Лиза подавилась соком. — Зимой? — отец поднял бровь. — Экзотический, — добавил Миша, — завезли с тренировок. Отец перевёл взгляд с одного на другого. Илья чувствовал, как его уши становятся красными. Миша сидел с абсолютно невозмутимым лицом, будто они обсуждали погоду. — В Казахстане такие комары, — с серьезным тоном продолжил Миша, — очень агрессивные. Следы оставляют. Отец помолчал. Потом отложил газету. — Шайдоров, — сказал он, — у нас в доме есть аптечка. Мазь от укусов, после завтрака обработайте. — Обязательно, — кивнул Миша. Лиза смотрела на этот спектакль с таким выражением, будто присутствовала при подписании капитуляции. Её глаза перебегали с шеи брата на Мишину улыбку и обратно. — Я налью ещё чаю, — сказала она и вышла из-за стола. Илья знал, что она пошла не за чаем. Она пошла думать, а это было опасно. После завтрака отец ушёл в гараж — что-то чинить в машине. Лиза исчезла в своей комнате. Илья и Миша остались на кухне вдвоём. — Ну и утро, — выдохнул Илья. — Зато не скучное, — Миша сел напротив, обхватил кружку с чаем руками, — твой отец не дурак. Он понял. — Что понял? — Что никакой комар не оставляет таких следов. Он просто не стал давить, по крайней мере не сейчас. Илья закрыл глаза. — И что делать? — Жить, — сказал Миша, — дальше жить. Он встал, подошёл к Илье сзади, положил руки на плечи. Массажными движениями начал разминать напряжённые мышцы. Илья невольно расслабился, откинул голову назад. — Ты умеешь? — спросил он. — Нет, — признался Миша, — но учусь. Илья усмехнулся. Открыл глаза и вдруг увидел Лизу. Она стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и смотрела на них. На то, как Миша стоит за спиной Ильи, как его руки лежат на плечах, как голова Ильи запрокинута назад. — Я знала, — сказала она тихо. Илья вздрогнул, сел прямо. Миша убрал руки, но не отошёл. — Что ты знала? — спросил Илья. Лиза вошла на кухню, села за стол напротив. Серьёзная. Собранная. Совсем не похожая на десятилетнюю девчонку. — Что вы целуетесь, — сказала она, — я видела вчера вечером. Илья замер. — Что значит видела? — Я хотела спуститься за водой и, проходя мимо твоей комнаты, случайно заглянула, хотела пожелать спокойной ночи, но увидела как вы целуетесь... В кухне повисла тишина. Слышно было, как в гараже гремит отцовский инструмент, как за окном дует холодный ветер, как бьётся сердце Ильи, готовое выпрыгнуть из груди. — Лиза, — начал он, — это не то, что ты думаешь. — А что я думаю? — спросила она спокойно. Илья не нашёл, что можно ответить, за него это сделал Миша. — Ты думаешь, что это неправильно, — сказал он. Голос его был ровным, — что два парня не могут... что это странно. — Я думаю не об этом, — ответила Лиза, — я думаю, о том, что ты целовал моего брата, а он тебя. И я не знаю, правильно это или нет, но я знаю, что Илья никогда не был таким счастливым. Илья поднял на неё глаза. — Счастливым? — переспросил он. — Ты последние дни улыбаешься, — сказала Лиза, — по-настоящему. Не как раньше, когда надо перед камерой, а так, что даже глаза светятся. Я не слепая. Она помолчала. Потом добавила, глядя строго на Мишу: — Если ты его обидишь, я расскажу всё папе и он тебя убьёт. Ты понял? Миша серьёзно кивнул. — Понял. Не обижу. Лиза встала. Подошла к Илье, чмокнула его в щёку. — Ты мой брат, — сказала она, — я тебя люблю даже если ты целуешься с мальчиками. И вышла из кухни, оставив их вдвоём. Илья сидел, глядя в одну точку. Потом медленно повернулся к Мише. — Она знала, — сказал он, — всё это время. — Похоже на то. — И она... не против. — Похоже на то. Илья выдохнул. Дрожащими руками взял кружку, отпил холодный чай. — Это слишком, — сказал он, — слишком много за одно утро. Миша сел рядом. Взял его за руку. — Это называется жизнь, — сказал он, — иногда она выдаёт слишком много, но это не значит, что нужно останавливаться. Илья посмотрел на их сплетённые пальцы. На кухонный стол, на дверь, за которой скрылась Лиза, на потолок, над которым была его комната, где началось сегодняшнее безумное утро. — Я не остановлюсь, — сказал он, — даже если захочу не получится. Миша улыбнулся. Той самой улыбкой. — Хорошо, — сказал он, — тогда поехали на тренировку. А вечером продолжим. — Что продолжим? — спросил Илья. Миша наклонился к его уху и сказал шёпотом, так, чтобы никто не услышал: — Жить. И целоваться. Илья покраснел. Улыбнулся. Сжал его руку. — Поехали, — сказал он. Они вышли из кухни. В коридоре столкнулись с отцом, который только что вышел из гаража, от него пахло бензином. — На тренировку? — спросил он. — Да, — кивнул Илья. — Хорошо, — отец посмотрел на него. Потом на Мишу, потом снова на Илью, — вечером поговорим. Илья сглотнул. — О чём? — О комарах, — сказал отец, — казахстанских. И пошёл в душ, видимо, чтобы смыть с себя запах бензина. Илья и Миша переглянулись. — Он знает, — сказал Илья. — Он догадывается, — поправил Миша, — это не одно и то же. — А зачем тогда вечером говорить? Миша пожал плечами. — Вот и узнаем. Они вышли на улицу. Утро было морозным, солнечным, каким-то нереально чистым. Снег скрипел под ногами. Илья глубоко вдохнул, и холод обжёг лёгкие. — Миш, — сказал он, когда они сели в машину. — М? — А если всё плохо закончится? Миша пристально посмотрел на Илью. — А если хорошо? — спросил он, — мы всё время ждём плохого, а вдруг хорошо? Илья подумал. — Вдруг... — повторил он, — ладно, пошли. Они даже не заметили, как сзади, из окна кухни, за ними смотрела Лиза и улыбалась. Как только Илья с Мишей скрылись из ее вида она набрала сообщение маме: «У нас всё хорошо. Приезжай скорее. Тут такое...» И отправила. С улыбкой.

***

Вечер наступил быстрее, чем Илья успел моргнуть. Тренировка прошла как в тумане. Он прыгал, скользил, вращался на автомате. Тело делало своё дело, а голова была где-то далеко. В отцовском взгляде, который стал каким-то другим. В Мишиных руках, которые на льду не касались его, но Илья всё равно чувствовал их тепло. В улыбке Лизы за завтраком — той самой, понимающей. После тренировки отец сказал коротко: — Илья, Миша, после ужина зайдите ко мне в комнату. Не вопрос, не приглашение, приказ. Илья кивнул. Миша тоже. Они не смотрели друг на друга, знали, что если посмотрят, то не выдержат. Рассмеются, или испугаются, или все сразу. Ужин прошел в тишине. Лиза пыталась шутить, но даже её энергии хватило ненадолго. Отец ел молча, поглядывая на часы. Илья ковырял рис, хотя рис был его любимым. Миша сидел с абсолютно спокойным лицом, но под столом его нога касалась ноги Ильи и не отодвигалась. — Всё, — сказал отец, отодвигая тарелку, — пошли. В комнате у Романа пахло деревом и бумагой. На стенах висели грамоты, фотографии, кубки. В углу стоял старый тренажёр, на котором отец занимался по утрам. Посередине большой письменный стол, за которым он просматривал тренировочные планы, протоколы после соревнований, и отвечал на письма. — Садитесь, — сказал он, указывая на два стула за столом, а сам сел на кровать. Илья сел. Миша рядом. Плечи почти касались. — Я не слепой, — начал он и его голос был ровным, без эмоций, — и не глупый. Я заметил, что что-то происходит, ещё до того, как вы сами поняли. Илья сжал подлокотники стула. Пальцы побелели. — Пап, я... — Дай договорить, — перебил отец. Илья замолчал. — Я спортсмен, — продолжал Роман, — тренер. Я привык анализировать. Смотреть на движения, на взгляды, на то, как люди стоят, как дышат. Вы думали, я не вижу, как ты смотришь на него, Илья? Или как он смотрит на тебя? Пауза, тишина, слышно было, как тикают настенные часы. — Видел, — сказал отец, — с первого дня. Миша чуть наклонил голову, но промолчал. Отец посмотрел на них — спокойно, без злости или осуждения. — Я много думал об этом последние дни, — сказал он, — сначала хотел запретить. Развести по разным группам. Попросить тренера Шайдорова забрать его обратно. Илья побледнел. — Но потом я вспомнил себя в вашем возрасте, — отец усмехнулся, но как-то грустно, — я тоже что-то чувствовал, но не к парню, а к девушке, но родители запретили, сказали рано, сначала карьера, сначала результаты. Я послушался. И до сих пор жалею. — Я не хочу, чтобы ты жалел, Илья. О том, что не сделал, о том, кого не поцеловал, о том, кого боялся полюбить. У Ильи перехватило горло. — Пап, ты... ты что, не против? Отец вздохнул. Посмотрел на Мишу долгим, изучающим взглядом. — Я против того, чтобы ты страдал, — сказал он, — а с кем ты будешь счастлив — твоё дело. Ты мой сын. Я люблю тебя. Даже если ты выбираешь не тот путь, который я представлял. Миша поднял голову. Посмотрел Роману в глаза. — Я не сделаю ему больно, — сказал он. — Сделаешь, — ответил отец, — все делают больно. Вопрос не в этом, вопрос в том, сможешь ли ты быть рядом, когда больно ему. И позволишь ли ему быть рядом, когда больно тебе. Миша молчал. Потом кивнул. — Смогу, — сказал он. Отец перевёл взгляд на Илью. — А ты? — Что я? — голос Ильи дрогнул. — Ты готов к тому, что будут говорить? Что скажут в сборной? В соцсетях? Твои друзья? Илья сжал челюсть. — Не знаю, — честно сказал он, — но я знаю, что без него не хочу. Отец посмотрел на него долго. Потом встал и подошёл к ребятам, положил руку на плечо. — Тогда живи, — сказал он, — и не прячьтесь. По крайней мере, в моём доме. Он развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Илья сидел, не двигаясь. Потом медленно повернулся к Мише. Тот смотрел на него с улыбкой. — Твой отец, — сказал Миша, — он... — Я знаю, — перебил Илья, — он лучший. Они сидели, не касаясь друг друга. Но расстояние между ними было меньше, чем когда-либо. — Пошли наверх, — сказал Илья. — Пойдём. Они поднялись в комнату и закрыли дверь, чтобы не повторялась вчерашнюю ситуация с Лизой. Свет включать не стали, он слишком портил атмосферу. Миша первым шагнул вперёд. Обхватил лицо Ильи ладонями. Большими пальцами провёл по скулам. — Ты не представляешь, как я боялся, — прошептал Миша, — что он выгонит меня, что не разрешит тебя видеть. — Я тоже боялся, — ответил Илья, — но он... он всё понял. — Он хороший отец. — Лучший, — повторил Илья. Миша наклонился и поцеловал, осторожно, почти невесомо, будто спрашивая разрешения. Илья ответил. И с каждым мгновением поцелуй становился глубже, жарче, отчаяннее. Они целовались, стоя посреди комнаты в полной темноте, и время перестало существовать. Илья запустил пальцы в Мишины волосы, мягкие. Миша обнял его за талию, притянул ближе, так, что между ними не осталось воздуха. — Илья, — прошептал Миша куда-то в губы. — М? — Я тебя... Он не договорил. Илья замер. Сердце колотилось где-то в горле. — Что? — спросил он. Шёпотом. Боясь спугнуть. Миша отстранился и посмотрел в глаза, по крайней мере он надеялся, что смотрит в глаза. — Я не знаю, как это называется, — сказал он, — любовь или не любовь, но я никогда и никого не хотел так, как хочу тебя, не только тело, а всего тебя. Твою дурацкую трясти ногой, когда ты нервничаешь, твое грозное лицо перед прыжком и твой смех, когда ты смотришь дурацкие видео с котами. Илья хотел рассмеяться — и не смог. Потому что к горлу подступило что-то горячее и солёное. — Ты плачешь? — удивился Миша. — Нет, — всхлипнул Илья, — я не плачу. У меня аллергия. — На что? — На тебя. Миша тихо засмеялся, он обнял Илью и прижал к себе. Тот уткнулся носом ему в плечо. — Не уходи сегодня, — сказал Илья в его плечо. — Я же в твоём доме, — напомнил Миша, — куда я уйду? — Не знаю. Просто... будь здесь. Миша погладил его по спине. Поцеловал в макушку. — Буду, — сказал он, — сколько захочешь. Они легли на кровать. Не раздеваясь. Илья свернулся калачиком, уткнувшись в Мишину грудь. Миша обнимал его, перебирал пальцами его волосы. — Миш, — сказал Илья сонно. — М? — А завтра что? — Завтра тренировка, — ответил Миша, — потом ещё одна, потом ужин, потом снова будем лежать вот так. И целоваться. Если хочешь конечно. — Хочу, — сказал Илья. И закрыл глаза. За окном светила луна. Внизу тихо работал телевизор — отец смотрел новости. Где-то в своей комнате Лиза набирала маме длинное сообщение, полное смайликов и восклицательных знаков. А здесь, наверху, в маленькой комнате с плакатами на стенах, двое парней лежали в обнимку. И ничего в мире не было важнее этого. Илья засыпал и последнее, что он услышал перед сном — Мишин голос. Тихой, почти неслышный: — Сладких снов, Илья. И поцелуй. В лоб. Самый нежный и самый важный на свете.