Ублюдок

***

      Деньги закончатся на восемнадцатый день — Кевин рассчитал это с той же математической точностью, с какой когда-то знал процент точных бросков по воротам в каждом матче сезона. Он считает каждую монету, каждый смятый доллар, каждый цент, который падает в карман его толстовки. Пятьсот тридцать долларов и мелочь — всё, что было в бумажнике Рико, когда он вытряхнул его содержимое на асфальт гостиничной парковки. И это всё, что теперь отделяет его от голодной смерти.       Первые две недели эти деньги работают, как надо, Дэй привык к дисциплине: он разбивает сумму на дневной бюджет, как разбивал бы тренировочный план на месячные циклы, и держится его с той же принципиальностью. Дешёвые мотели на окраинах брали двадцать долларов за ночь — всегда чертова скрипучая кровать, простыни с несводимыми пятнами, лампа без абажура, соседи за стеной, которые то ругаются, то занимаются любовью, то делают и то и другое одновременно. Высшие силы над ним точно издевались.       Готовый суп из продуктового магазина при заправке, тот самый, что продаётся в пластиковых стаканчиках и заваривается кипятком. Бесплатная вода из-под крана в общественных туалетах, которая пахнет ржавчиной, но утоляет жажду и помогает держать себя в чистоте. Кевин ест раз в день, потом раз в два дня, потом только тогда, когда голод становится достаточно громким, чтобы скрутить живот. Он ещё пока не сильно похудел, но масса заметно уходила от него, чему тот явно не был рад.       Каждое утро, пересчитывая оставшиеся купюры, он чувствует, как внутри всё сжимается. Десять долларов на бензин. Пять долларов на еду. Ещё доллар на сигареты. На двенадцатый день он перестаёт платить за мотели и ночует в машине, сначала чтобы сэкономить, а потом выбора уже не остаётся.       Машина, чёрный «Мерседес» Рико Мориямы, с кожаными сиденьями и отключённым GPS-маячком, становится его домом. Он паркуется каждый раз в новом месте, как перелётная птица: заброшенные склады на окраинах промышленных зон, заросшие бурьяном и усеянные битым стеклом, парковки круглосуточных супермаркетов, где свет фонарей проникает сквозь окна и не даёт уснуть. Пустыри между автострадами, где земля пахнет бензином и мочой.       Он спит на заднем сиденье, свернувшись в позу эмбриона, укрываясь толстовкой и старой курткой, которую купил в секонд-хенде на автовокзале за пять долларов. Куртка пахнет застарелым дымом и чем-то кислым, что не хочет выветриваться, сколько ни тряси её на ветру. Он привыкает к этому запаху, как привыкал ко всему остальному — к боли в сломанной руке, к унижениям в Гнезде, к голоду, который теперь просыпается вместе с ним каждое утро и засыпает последним.

***

      На двадцать пятый день он продаёт часы.       Это решение даётся ему тяжелее, чем он ожидал. Часы «Омега» — подарок матери, единственная вещь, которая связывает его с Кейли Дэй напрямую, без посредников в виде спортивных контрактов и тренерских наставлений. Он помнит день, когда она вручила ему коробочку: синий бархат и белый логотип — помнит, как она застегнула ремешок на его запястье своими руками, помнит, что она сказала тогда: «Ты теперь мужчина, Кевин. Мужчина должен знать цену времени».       Он носил их каждый день с тех пор, даже на тренировки, даже под перчатками, даже когда это было запрещено правилами. Они пережили вместе с ним трещину в ребре, перелом левой руки, два года ада и одну ночь, которая дала ему это самый толчок к побегу.       Теперь они лежат на прилавке ломбарда в Кони-Айленде, в грязном, пропахшем старыми вещами и безнадёжностью месте, где золотозубый оценщик с жидкими волосами и глазами-бусинками вертит их в руках, щурится и называет цену с особой, презрительной интонацией, какой говорят с отребьем: — Сто пятьдесят.       Кевин смотрит на циферблат и чувствует, как внутри всё рвётся на куски. — Они стоят три тысячи, это ограниченный экземпляр, — говорит Дэй, стараясь держать лицо спокойным. — Швейцарская механика, ручная сборка, корпус из нержавеющей стали. Одна только гравировка на задней крышке стоит больше, чем вы предлагаете.       Оценщик ухмыляется, и его золотые зубы вспыхивают в тусклом свете потолочной лампы. — Здесь не Швейцария, сынок. И не Нью-Йоркская фондовая биржа. Здесь Кони-Айленд, вторник, три часа дня, и ты, парень без документов, который принёс часы за три тысячи долларов. Хочешь, чтобы я начал задавать вопросы? Например, откуда у такого мальчика «Омега»? Сто пятьдесят. Это моё последнее предложение. Бери или иди в другой ломбард — посмотрим, сколько они тебе дадут и на какие вопросы ты будешь отвечать.       Он берёт эти несчастные сто пятьдесят. Мятые, засаленные, пахнущие чужими руками купюры ложатся в ладонь, и Кевин выходит из ломбарда на улицу, где осеннее солнце слепит глаза. Он стоит там несколько минут, прижавшись спиной к кирпичной стене, дыша ртом, потому что нос заложен от холода. Вот и всё. Часов больше нет. Матери больше нет. Скоро не станет и его самого, если не найдётся способ прожить чуть дольше.

***

      На тридцать четвёртый день он бросает машину.       Бензин кончается в три часа ночи на каком-то безымянном просёлке между Нью-Джерси и Пенсильванией, где нет ни заправок, ни фонарей, ни дорожных знаков. Только поле, заросшее сухой травой, и заброшенный ангар на горизонте на фоне чёрного неба. Двигатель чихает, дёргается и глохнет, и Кевин сидит в наступившей тишине, слушая, как остывает металл.       У него нет денег на бензин. То, что осталось от ста пятидесяти долларов за часы, ушло на еду и сигареты. У него нет канистры. У него нет даже шланга, чтобы слить топливо из чужой машины. У него есть только его ноги, чертова толстовка с курткой и паспорт: поддельный, купленный за двадцать долларов у торговца документами в Балтиморе на второй день после побега. Машина уже всё равно в розыске, ведь как бы он не старался парковаться в самых незаметных местах, рано или поздно её найдут.       Кевин забирает паспорт из бардачка, но ключи так и оставляет в замке зажигания: пусть кто-нибудь угоняет, если сможет, пусть сжигают, делают с этой машиной всё, что хотят — уходит пешком, не оглядываясь.       Через два часа он понимает, что совершил ошибку.       Без машины Дэй в любом случае становится видимым, вот прям именно таким, каких замечают прохожие, полицейские, охранники у магазинов. Или это паранойя? Бездомные подростки на улицах это статистика, мимо чего проходят, не задерживая взгляда. Но Кевин белый, с черными волосами, с татуировкой на скуле в виде двойки, которую он пытается скрыть под отросшей чёлкой и капюшоном, с шрамами на руках, с осанкой профессионального спортсмена, которую не спрятать, сколько ни сутулься. Он вообще не умел сутулиться. Его внешность привлекает внимание и далеко не то, которое ему нужно.

***

      На тридцать седьмой день его грабят. Трое парней в худи выходят из тени под мостом, где он имел глупость искать ночлег, и окружают его прежде, чем тот успевает сообразить, что происходит. У них ножи, заточенные по краю и с рукоятками, обмотанными изолентой. В их глазах не было ни злобы, ни жалости, ни ярости, а только спокойный расчёт. Они знали, кого выбирать своей целью. — Всё, что есть, — говорит тот, что постарше, и его нож смотрит Кевину в живот: — Быстро.       Кевин отдаёт всё: остатки денег, сорок три доллара и мелочь, поддельный паспорт, который и так за двадцатку то бесполезен, телефон — старый, кнопочный, купленный за гроши и так ни разу не включённый, ведь звонить, по сути, некуда. Он выворачивает карманы, снимает толстовку, когда один из них тычет ножом в её сторону, и остаётся в футболке на холодном ветру. Один из парней смотрит на его руки, на шрамы, пересекающие предплечье уродливыми розовыми линиями, на старые синяки, которые так и не сошли до конца. А потом взгляд падает на скулу. — Блять, ты чё, закос под Кевина Дэя сделал? Ну тот крутой экси-игрок. — В чужом голосе звучит нечто среднее между любопытством и презрением.       Кевин напрягся. Закос? Они подумали, что он пытается быть похожим на самого себя? Это могло означать, что Вороны ещё не объявляли официально о пропаже их лучшего игрока. Видимо, действительно пытаются всё решить быстро и без лишнего внимания. Хотя и эти парни не выглядели теми, кто особо внимательно следит за спортом…       Они уходят, забрав всё, и Кевин остаётся на пустыре под мостом: без денег, без документов, без телефона, с пачкой сигарет и в футболке, которая не греет. С двенадцатью долларами в носке — единственное, что догадался спрятать. Он стоит, прижавшись спиной к бетонной опоре моста, и смотрит, как рассвет окрашивает небо над незнакомым городом в грязно-розовый цвет. Двенадцать долларов и зажигалка. Это всё, что у него есть теперь. Это всё, чем он стал.

***

      На сорок второй день он впервые остаётся без еды на трое суток, и это становится тем рубежом, за которым начинается что-то, чего он не испытывал никогда, даже в самые страшные дни в Гнезде. Голод приходит не просто урчанием в животе, это необычное чувство пустоты, к которому можно привыкнуть, как это было раньше. Этот голод был безжалостным, он отчаялся получить питание извне и начинает пожирать самого себя, методично и беспощадно, как паразит.       Сначала уходит жир, у Кевина его почти и нет, только нужная масса для спортсмена, так что этот этап проходит почти незаметно. Потом тело принимается за мышцы, они начинают болеть так, будто он пробежал марафон, хотя на самом деле он просто лежит на скамейке в парке, пытаясь чуть отдохнуть от постоянного движения, но не может заставить себя ни уснуть, ни подняться.       Начинаются галлюцинации. Ему кажется, что он слышит шаги матери по бетонному полу, тот самый звук её каблуков, который он помнит с детства: чёткий, уверенный, не терпящий возражений. Потом начинает слышать её голос, но не снаружи, в самой глубине черепа, там, где невозможно заткнуть уши и сделать вид, что ничего не происходит. — «Кевин,» — говорит Кейли Дэй, и её голос звучит так же, как при жизни: тепло, но требовательно, с командирской интонацией, которая всегда заставляла его выпрямлять спину и держать клюшку ровнее: — «Кевин, посмотри на себя. Что ты творишь? Ты должен был стать лучшим, ты должен был превзойти мои ожидания, ты должен был доказать всем, что фамилия Дэй чего-то стоит. А ты лежишь в грязи, как последняя крыса, и не можешь даже встать. Что с тобой стало? Когда ты успел превратиться в это?» — Я не хотел, — шепчет Кевин в пустоту, его губы трескаются от сухости: — Мам, я не хотел.       Но Кейли Дэй не слушает его. Она же мертва. На мысли накладывается шум ветра в голых ветвях деревьев, гул машин с автострады, всё, что составляет звуковой фон его нового существования.       Кевин плачет, но не от жалости к себе, не от боли, а от бессилия, от того, что даже в собственной голове он не свободен, даже в собственных мыслях он не может укрыться от самого себя. Его плечи трясутся, а слёзы текут по грязным щекам, оставляя светлые дорожки на застарелой грязи. Ладонями закрывает уши, пытаясь заглушить голоса, но они никуда не уходят, потому что они — часть его, такая же неотъемлемая, как шрамы на руках, как татуировка на скуле и как память о той ночи в гостиничном номере.

***

      На сорок пятый день он крадёт еду в первый раз в жизни, как самый обычный уличный воришка, которых сам тысячу раз видел по телевизору и никогда не думал, что станет одним из них.       Круглосуточный «7-Eleven» на пересечении двух улиц, названий которых он не помнит, освещённый мертвенным флуоресцентным светом и наполненный запахом просроченных хот-догов. Он заходит туда в третьем часу ночи, когда кассир, пожилая женщина с усталым лицом, клюёт носом за прилавком, и берёт с полки две вещи: готовый салат и бутылку воды. Шесть долларов девяносто девять центов — сумма, которую он не может себе позволить, потому что сейчас она для него равна целому состоянию. Кевин засунул свою добычу под толстовку, прижимая локтем к боку, и вышел из магазина, не глядя на кассира, не ускоряя шаг, не делая ничего, что могло бы выдать его. Сердце колотится так громко, казалось, его слышно на другом конце квартала, и ладони потеют, хотя на улице холодно.       Никто не останавливает его. Никто не кричит ему вслед. Он сворачивает за угол, садится на корточки между мусорным баком и кирпичной стеной и съедает всё за пару минут — жадно, давясь, почти не жуя, как зверь, который не знает, когда ему выпадет следующий шанс поесть. Через пять минут после последнего куска его желудок, отвыкший от нормальной еды, сжимается в спазме, и его выворачивает прямо на асфальт — кусочки томата, салата, вода, желчь, всё, что он только что проглотил, выходит обратно. Эдакое разочарование накатывает, когда он стоит на четвереньках над лужей собственной рвоты, тяжело дыша. Этот приём пищи прошёл практически впустую.       На следующий день он крадёт снова, уже без колебаний и без дрожи в коленях, всё происходит с холодным автоматизмом. Потом ещё раз. И ещё. За две недели он становится прямо-таки профессионалом в этом деле. Видит Господь, он этого не хотел, но иначе просто не выжить. Он крадёт еду: консервы, хлеб, сыр, банки с фасолью, шоколадные батончики, тащит всё, что можно съесть без приготовления.       Крадёт вещи первой необходимости: дешёвые носки, зубную пасту, бритвенные станки, новую толстовку, когда старая становится неносибельной и слишком узнаваемой. Крадёт лекарства от простуды, когда начинает сухо кашлять, ведь спать на улице в октябре — это не героическое приключение, а медленное самоубийство. Он превращается в того, кем никогда не хотел быть. В вора. В попрошайку. В ничто. В человека, который роется в мусорных баках в поисках просроченных сэндвичей и прячется в тени, когда мимо проезжает полицейская машина.

***

      На пятьдесят третий день, вечером, когда небо над безымянным городком в Пенсильвании затягивается низкими, свинцовыми тучами, обещающими дождь или снег, Кевин знакомится с человеком по имени Мигель. Это происходит в коротком тупике между задней стеной круглосуточной закусочной и кирпичным боком прачечной — тесном пространстве, заполненном мусорными баками, пустыми картонными коробками и лужами, в которых дрожит отражение переулка.       Кевин сидит на смятой картонке, прижавшись спиной к холодному кирпичу, и курит последнюю сигарету из пачки, которую украл три дня назад, глядя на то, как дым растворяется в воздухе. Он думает о том, что завтра у него не будет сигарет, не будет еды и, возможно, не будет сил, чтобы встать. Он думает о том, что умирать на картонке за прачечной — это не тот финал, который его мать хотела для него, но, возможно, именно тот, который он заслужил.       Шаги он слышит за несколько секунд до того, как их источник появляется в поле зрения — лёгкие, пружинистые, не похожие на шарканье пьяницы или тяжёлую поступь полицейского. Мужчина, который выходит из темноты, выглядит лет на двадцать пять-тридцать, с кожаным жилетом поверх выцветшей футболки, с руками, покрытыми татуировками от запястий до плеч, и с серыми глазами, в которых светится спокойный, оценивающий интерес. Он присаживается на корточки рядом с Кевином и несколько секунд просто разглядывает его, переводя взгляд с грязной толстовки на дрожащие пальцы, с пальцев на татуировку на скуле, с татуировки — обратно на глаза. — Эй, пацан, — произносит он, и в его голосе звучит оттенок дружелюбия, который так не вяжется с этим местом, с этим временем и с ситуацией, что Кевин на секунду думает, что это очередная галлюцинация. — Игрок?       Кевин моргает и не отвечает сразу — его мозг, отравленный недоеданием и бессонницей, слишком медленно обрабатывает слова. — Какой игрок? — Экси, — Мигель кивает на его руки, всё ещё дрожащие и сжимающие окурок. — Руки у тебя. Пальцы. Видишь эту кривизну? Видишь шрамы? Такая травма бывает только у тех, кто держал клюшку с пяти лет и падал под силовой приём чаще, чем ел горячий обед. Ты играл, и играл серьёзно. Не просто так, не в школьной команде, а на уровне, где ломают кости. Колледж? Или юниорская лига?       Кевин смотрит на свои руки так, будто видит их в первый раз — слегка искривлённые пальцы левой, старые шрамы, пересекающие всё вплоть до плеч, ногти, обломанные и грязные. Он хочет соврать, это было бы легко, соврать было бы естественно, вся его жизнь в Гнезде была одной большой ложью. Но сил на ложь не осталось — сил не осталось ни на что, кроме того, чтобы сидеть на этой картонке и докуривать сигарету. — Был игроком, — отвечает он.       Слова падают в лужи и тонут там, не оставляя кругов.       Мигель широко и по-волчьи улыбается, от чего Кевину стало даже страшно. — Хочешь заработать?

***

      Он приводит Дэя в подвал под китайским рестораном на окраине города — вниз по лестнице, скользкой от конденсата, через дверь, обитую ржавым железом, в пространство, которое кажется вырванным из другого мира. Потолки низкие, с них свисают голые лампочки на проводах. Пол цементный, в пятнах и трещинах. Трубы вдоль стен покрыты ржавчиной и, кажется, плесенью. Но посередине этого ада стоит корт — самодельный, собранный из досок и листового пластика, с разметкой, нарисованной красной краской от руки, неровной, но достаточно чёткой, чтобы играть. Вокруг неё толпятся люди — молодые и старые, мужчины и женщины, с деньгами в руках, с сигаретами в зубах, с глазами, горящими голодом, который загорается только в присутствии насилия.       Воздух пахнет потом, застарелой кровью и дешёвым пойлом, и этот запах ударяет Кевина в лицо. Он чувствует, как что-то внутри него начало просыпаться. Желание и ностальгия. — Твои документы? — спрашивает Мигель, когда они останавливаются в углу. Его голос звучит деловито, прям как у тренера перед матчем. — Нет. У меня вообще ничего нет. — Возраст? — Двадцать один. — Врёшь. — Похер.       Мигель смотрит на него долго, оценивающе, а потом снова улыбается. — Ты мне нравишься, пацан. Есть в тебе что-то. Будешь играть сегодня. Пятьсот за матч — поделишь с тем, кто будет с тобой в паре. Один-ноль, ничьих у нас не держат, потому что ничьи — это для слабаков, а слабаки здесь долго не живут. Проиграешь — не получишь ничего, но если противник тебя покалечит, я заплачу за лечение из своего кармана. Идёт?       Кевин смотрит на поле, на клюшку, прислонённую к стене, на мяч, лежащий в центре поля, как красный платок для быка, и чувствует, как внутри него тяжело и неумолимо сдвигается с места азарт. — Идёт, — говорит он, хотя внутри всё кричит «нет».       Его первый подпольный матч врезается в память на всю оставшуюся жизнь — с той же ясностью, с какой в неё врезался каждый полученный шрам на теле. Противник — здоровенный мужик лет тридцати, с самодельными щитками поверх джинсов и с клюшкой, которую он держит не как спортивный снаряд, а как дубину. На нём чёрная футболка с надписью «Вороны» — старая, выцветшая, явно украденная или купленная с рук, и Кевин смотрит на эти буквы... Паника поднимается от живота к горлу, как знакомая ледяная рука сжимает внутренности. — Не ссы, — говорит его партнёр, парнишка по имени Кейси, младше Кевина на вид, с прыщавым лицом и быстрыми, нервными движениями. — Тут главное отдать пас вовремя и не подставляться под удар. Мы быстрее их и маневренней. Если они нас поймают — нам хана, так что не давай им этого сделать. Играй как играл всегда, до того как оказался здесь. Играй как ты умеешь.       Кейси оказывается прав. Они выигрывают, но не всухую, противник забивает один гол, после грубейшего фола, на который никто не свистит, потому что судей здесь нет. Уверенные четыре-один в пользу команды Дэя.       Кевин отдаёт три голевых паса, быстрые и резкие, один раз забивает сам с такой силой, что мяч, ударившись о заднюю стенку, отскакивает обратно на середину поля. Публика ревёт, деньги переходят из рук в руки, и в этом рёве, в этом хаосе, запахе пота и крови есть религиозное подчинение воли Кевина экси. Экси — вся его чертова жизнь.       После матча Мигель хлопает его по плечу с силой, от которой Дэй чуть не падает, и суёт ему в карман пачку банкнот — пятьсот долларов за игру и двести чаевых. — Ты зверь, парень, — в его голосе звучит искреннее восхищение, смешанное с жадностью. — Я давно такого не видел. Ты играешь как профессионал, как настоящий, мать его, Ворон. Завтра снова. И послезавтра. И послепослезавтра. Ты теперь в деле, понял?       Кевин берёт деньги, семьсот долларов, целое состояние, и в тот вечер впервые за два месяца ест по-настоящему, пока желудок не начинает болеть от переедания. А потом тратит двести долларов на дешёвый мотель на одну ночь и стоит под горячим душем два часа подряд. Просто стоит, прижавшись лбом к кафельной плитке, и смотрит, как грязная, ржавая вода стекает с его тела в слив. Он смывает с себя два месяца улиц, а в голове лишь «Что я делаю? Во что я превращаюсь?»       Ответа нет, но он ему и не нужен. Потому что когда Дэй выходит из душа и ложится на кровать, настоящую кровать с простынями и подушкой, он закрывает глаза и впервые за два месяца не слышит голосов.

***

      На второй неделе подпольных матчей Кевин впервые пробует наркотики. Не транквилизаторы, подмешанные в шампанское, а те, которые он выбирает сам, или думает, что выбирает. Кейси предлагает ему «скорость»: таблетку амфетамина, маленькую, белую, с бороздкой посередине, которая «хорошо зайдёт после тяжёлой игры».       Затем Кейси предлагает снова. На четвёртой неделе у них сложная игра против бывших профессионалов, вылетевших из лиги — здоровенных мужиков, которые играют не на деньги, а на кровь, и их тренер, лысый тип с кастетом на пальцах, ставит на то, что они вынесут «этих заморышей» всухую. После первого тайма счёт три-один не в пользу Кевина и Кейси, и Кевин выдыхается — полностью, тотально, до дна. Его лёгкие горят, руки трясутся, и он не может поймать мяч, хотя мяч — вот он, прямо перед ним. — Возьми, — Кейси материализуется у его локтя и протягивает таблетку, проворачивая её в пальцах так, что бороздка ловит свет. — Это спасёт, проигрывать нельзя. Ты слышал, что Мигель сказал про тех парней? Если мы проиграем, они сломают нам ноги. — Это не просто игра, — говорит Кевин, и его голос звучит сдавленно, хрипло.       Он берёт. Кладёт на язык, запивает водой из бутылки и возвращается на поле. Через пятнадцать минут мир полностью меняется, пересобирается заново из тех же самых деталей, но в другом порядке: звуки становятся чёткими, очерченными, движения противников — медленными, как в замедленной съёмке, мяч — видимым за секунду до того, как он оказывается у него на клюшке. Кевин перестает быть человеком и играет, как машина. Вместе с этим приходит нечеловеческая, жуткая радость, от которой он чувствует себя одновременно и богом, и дьяволом.       Они выигрывают. Шесть-три. После игры Кевин запирается в туалете: в крошечной, вонючей каморке, где унитаз вечно подтекает, а лампочка гудит — и плачет. Не от счастья. От ужаса. От чудовищного, ледяного осознания: без таблетки он так не сможет больше никогда. И он будет принимать её снова. И снова. И снова.       Зависимость вновь загорается в нём. Привыкание к викодину горело так же, как росла новая зависимость. Сначала таблетка «скорости» нужна только на матчи, чтобы играть и не чувствовать болей в руке, выигрывать и не быть избитым до полусмерти. Потом на тренировки — потому что без неё он не может поймать ритм. Потом на каждый день, без неё он не может встать с кровати, не может открыть глаза, не может заставить себя хотеть жить.       Амфетамин даёт ему толчок к тренировкам, к стремлению держать себя в форме. Благодаря этому он набирает массы, растет, крепнет. Зависимость делает это с ним, а не он сам. Ещё Кевин перестаёт спать, попросту не хочет, не может, амфетамин держит его в состоянии постоянного, изматывающего бодрствования.       Торговля наркотиками касается его довольно неожиданно или, может быть, наоборот, слишком ожидаемо, потому что в этом мире всё движется по одним и тем же рельсам. Рано или поздно каждый состав приходит на одну и ту же станцию.       Мигель находит его после матча, во время которого Кевин порвал связки на левой лодыжке, неудачно приземлившись в попытке уйти от силового приёма. Он сидит на полу в углу, перематывая ногу бинтом, который дал Кейси, и матерится сквозь зубы на этот проклятый мир, на свои проклятые кости, которые ломаются, кажется, от одного только косого взгляда. — Ты нужен мне, пацан, — говорит Мигель, присаживаясь рядом, и его голос звучит сочувственно, хотя Кевин уже знает: сочувствие Мигеля — это просто ещё один инструмент. — Мой человек, который продаёт, съебал в запой — жена от него ушла, или что-то вроде того, я не вникал. Заменишь его на недельку? — Я не торгую наркотиками, — устало ответил Кевин.       Мигель смотрел на него долго, пристально, а затем рассмеялся так, будто услышал лучшую шутку в своей жизни. — Это ещё сто долларов за смену, плюс процент с продаж. И свои таблетки будешь получать бесплатно. — Я не принимаю, — но это ложь, и они оба это знают. — Разумеется.       Торговля оказывается проще, чем подпольный и экстремальный экси, проще, чем воровство, проще, чем что-либо, что он делал раньше. Он стоит на углу, но не на одном и том же — Мигель не дурак и не позволяет ему застаиваться. Он просто берёт деньги, отдаёт пакетики и не задаёт вопросов. Клиенты приходят и уходят: студенты, готовящиеся к экзаменам и нуждающиеся в стимуляторах, рабочие, которым нужно пережить ещё одну двенадцатичасовую смену, старики, которым уже всё равно, матери с колясками, отводящие глаза. Кевин не смотрит на них, он вообще старается ни на кого не смотреть, ведь каждый взгляд — это ещё один человек, которого он травит какой-то дрянью, эта мысль приводит его в ужас.       Скорость, кокаин, марихуана, экстази — ассортимент широкий, на любой вкус и кошелёк. Иногда — рецептурные таблетки, украденные из аптек: обезболивающие, транквилизаторы, стимуляторы. Кевин разбирается в них лучше всего — годы в «Воронах» научили его фармакологии на практике. Хозяин снабжал их всем необходимым, чтобы они могли играть через любую боль — Кевин помнит эти таблетки, помнит их вкус, помнит, как они растворяются на языке. Теперь он снабжает других тем же самым.       Ирония судьбы.       Он пытается найти нормальную работу — четыре раза. Четыре раза он отряхивает грязь с толстовки, приглаживает волосы, натягивает на лицо выражение вежливого, порядочного молодого человека, скрывает тату пластырями и заходит в заведение с табличкой «требуется персонал». Четыре раза ему отказывают. Не берут без документов, без адреса и без рекомендаций. — Ты наркоман? — спрашивает менеджер забегаловки, куда он приходит на четвертый раз. — Нет, — врёт Кевин, прижимая трясущиеся пальцы к бёдрам. — Зрачки размером с чёрную дыру, весь трясешься и без документов? Сбежал откуда-то? Или ты в розыске? Мне не нужны проблемы, убирайся.       Так и возвращается к Мигелю. Играет. Торгует. Принимает таблетки. Спит четыре часа в сутки, если спит вообще. Просыпается в холодном поту от одних и тех же кошмаров.       На подпольных матчах он зарабатывает деньги, на торговле он их копит, на наркотиках он их тратит без остатка, и этот круг замыкается, будто петля на шее.