Весна живет

Весной пахнет заранее. В горах еще лежит снег (кроме одной, самой высокой), но природа уже начинает предвкушать период тепла и пробуждения. Когда в самом-самом начале решительно зацветет миндаль, привнося в мир самые первые розовые краски, обозначающие собой приход весны. Когда из-под земли робко проклюнутся дикие анемоны, своей нежностью и хрупкостью обещая дожди и перемены. Когда небо расчертит появление двух любопытных стрижей, редко спускающихся к земле, но оттого только более любопытных и впечатлительных. Природа начинает предвкушать Ее возвращение. Персефона, замерев на краю подземного царства, гладит Цербера в ожидании Харона. Ей снова пришла пора возвращаться наверх. Всего на полгода. На целых полгода… Да, она тоскует по земле, по матери, по подругам, танцам, цветущим полям. Она тоскует по луне, по ее свету, под которым особенно приятно тихо сидеть у окна и думать, думать и вспоминать. Она тоскует по солнцу. По тому, как оно золотится искрами в молодой траве на рассвете. По тому, как широкие луга переливаются на ветру сияющими волнами. По тому, каким пламенем оно горит на исходе жаркого дня. Но… Она будет безумно скучать по подземному миру. Как и всегда… Цербер бодает ее одной головой, намекая, что она несправедливо обделила ее вниманием, коротко проскулив. Персефона на это невольно улыбается, отвлекаясь от привычных этому дню противоречивых эмоций. Этого балбеса ей тоже будет не хватать. И кто сказал, что он страшный? Вот это чудо? Которое не так давно, гоняясь за собственным хвостом в порыве свойственного юности веселья, едва не создало асфоделевое болото и чуть не утопилось само? И которое прямо похрюкивает от блаженства, припадая на грудь, и громко дыша, когда она чешет особо чувствительное местечко за ушами? — Ну что ты за прелесть! — громко смеется она, с визгом уворачиваясь от игривых попыток вылизать ее с ног до головы всеми тремя языками. — Кто, я? — вдруг раздается за спиной, и она резко оборачивается, радостно распахивая глаза. — И ты тоже, — уже иначе, нежнее и тише, улыбается она в ответ, медленно подходя к мужу, и любуясь ироничным блеском в глубине его глаз. Что только не таилось в этой глубине… Однако она никогда не устает находить в ней тепло и счастье. — Что же, спасибо и на том, — хмыкает он, беря ее руки в свои и на несколько секунд поднося их к губам. Она прикрывает глаза, скрывая под веками таящуюся там грусть. Она будет очень сильно скучать. И все же не удерживается. С тяжелым вздохом упирается лбом в его грудь и морщит нос, надувая губы. — Я буду ждать, — обнимает он ее и прижимается подбородком к ее макушке. Цербер согласно подгавкивает. — Мы будем ждать, — с улыбкой исправляется он. Персефона хихикает, тоскливо шмыгнув носом, но тут же глубоко вздыхает, беря себя в руки. — Я тоже буду ждать, — отвечает она. Поднимает голову, на мгновение ткнувшись носом в чужую шею, и размыкает объятия, заслышав невдалеке плеск воды и приближающуюся лодку. Аид дергает уголком губ, не отрывая от нее как всегда внимательного, особенно пристального перед долгой разлукой взгляда. И одним привычным, легким жестом, поведя рукой, протягивает ей огромный букет асфоделей. Таких, казалось бы, невзрачных, но таких родных. Уже традиционный прощальный подарок, но оттого не менее значимый и согревающий душу. Она их сохранит. Все шесть месяцев они будут стоять у нее в вазе, напоминая об асфоделевых лугах, о доме и, главное, о нем. О том, кто вопреки чужим рассказам и злой молве, оказался тем, кто умеет глубоко любить и по-настоящему уважать. О том, кто однажды создал среди полей отдельный уголок, где для самых разных животных были построены уютные вольеры, удобные насесты, разбросаны подушки и игрушки. О том, кто в этом уголке однажды провел целую неделю не в силах оторваться от облепивших его собак, кошек и даже нескольких баранов. Разумеется, она была с ним и изрядно тогда повеселилась. Но гораздо больше в ней тогда было тепла… и любви. О том, кто однажды проник в ее сердце. И прочно в нем поселился. Крепко и надолго. Вдохнув запах букета в руках и напоследок улыбнувшись любимым глазам, она забирается в лодку. Всего полгода — и она вернется. Как и всегда. Лодка мягко качнулась. Темные воды Стикса сомкнулись вокруг, спокойно — и даже как-то ласково — напоминая о клятве. В первый год… было гораздо тяжелее. Река казалась гуще, плотнее… Тишина почти душила, воздух давил. А сейчас уже вода будто стала такой же семьей. Как и Аид. Река верит ее обещаниям. Как и он. Хотя до сих пор слишком крепко сжимает сцепленные руки. До сих пор в глубине его глаз таится страх. Беспочвенный, нелепый… но слишком глубинный. До сих пор он слишком крепко иногда поджимает губы в такт собственным мыслям. Однако он улыбается ей в ответ. Она знает, он будет безумно тосковать. Как знает и то, что он научился ей доверять. Персефона не сразу отводит взгляд. Еще несколько лет назад она до последнего бы следила за уменьшающейся фигурой, хоть и понимала бы, что этим только сильнее дерет сердце. Но в последние годы она уже с интересом смотрит вокруг, лишь изредка кидая взгляд на темный силуэт. В какой момент он окончательно пропал из виду, она не совсем замечает. А заметив, только зарывается снова носом в букет и вздыхает. Эти цветы будут стоять на подоконнике. В открытое окно будет веять сухим дыханием южного ветра или влажной прохладой дождя. На красных боках амфоры станет сиять лунный свет, делая их скорее черными, или же они будут ярко светиться — буквально гореть — солнцем. А однажды на окно приземлятся два любопытных стрижа, устроившись переждать бурю и прижавшись поближе друг к другу. Персефона, понимающе им улыбнувшись, поставит туда плошку воды, а от кусочков фруктов и хлебных крошек они откажутся сами, дожидаясь, как после непогоды вылезут такие вкусные и питательные комары и мухи. Каждому свое, конечно. Аид, вон, например, пирог с почками любит. А кто-то комаров, да… Второе звучит даже не так ужасно. Персефона смеется над собственными мыслями и нежно улыбается приятным воспоминаниям. Они улетят на закате. Но как ей будет не раз казаться, в своих прогулках она еще не раз их увидит. Они будут играть за окном на рассвете, петь незадолго до заката, танцевать в полях как будто бы вместе с ней. Они будут внезапно расчерчивать небо двумя темными стрелами. И провожать ее в конце лета. И смотреть будто бы так же понимающе, как встретила их она.