закон спокойствия

Пятничное утро для Глеба началось весьма неплохо. Ну, во-первых, просыпаться на трезвую голову всегда приятнее, а второй компонент, как приятный бонус, валялся рядом и безбожно сопел в подушку. Аккуратно встав с кровати, дабы не разбудить это кудрявое чудовище раньше времени, от чего всё утро могло пойти по одному месту, мелкий потопал умываться. Когда фирменный бургер-бутерброд был почти готов, он услышал недовольное копошение со стороны спальни, после чего в дверном проеме показалось весьма красноречиво отражающее настроение человека, проснувшегося в пятницу в 7 утра, лицо Сидорина. Так в чем же причина столь раннего подъёма? Все просто: сегодня они выступают на одном клаб-шоу. Ну, как они, официально выступает только Серафим, а Глеб напросился спеть с ним пару совместных песенок, в чем старший не смог ему отказать. Слишком любил присутствие этой маленькой бестии на сцене рядом с собой, да и фанаты будут рады снова увидеть их вместе. Позавтракав двумя заботливо приготовленными младшим бутербродами и чаем, кудряшки отправились на сборы. Разомлевший после приема пищи и ещё не до конца проснувшийся Серафим так неудачно для себя не вписался в поворот и въебался прямо в дверной косяк ванной, чем вызвал порцию оглушительного смеха со стороны Глеба. — Мелкий, че за хуйня? Ты двери что ли переставил, пока меня тут не было? Глеб не ответил, а смех стал громче.  — Пиздец. Ты из меня такими темпами единорога сделаешь. Недовольный своим положением, Серафим все-таки зашёл в несчастную ванную и начал умываться, попутно собирая вещи. Да-да, проблема раннего подъема была не столько в самом клаб-шоу, сколько в его локации. Питер. Собрав по небольшому рюкзачку вещей, они отправились на вокзал. Сели на поезд, и Глеб сразу же мирно засопел в плечо Сидорина, так как вставать в шесть утра - это вам не пять вечера, и даже не полдень.  Но оговорим ещё одно обстоятельство: утро для мелкого началось бы чуть лучше, если бы вчера Серафим не распалил его, причём абсолютно безбожно, позже пластом рухнув на кровать и засыпая из-за плотного графика, оставляя Глеба один на один с собственным возбуждением. Они итак не виделись почти месяц, поэтому грязные диалоги на ночь стали привычкой, с последствиями которой младший не мог справиться без Серафима. Нет, ну в теории, конечно, мог, но это было совсем не то, совсем не так, да и вообще не доставляло того особенного наслаждения, которое исправно доставлял старший. Именно поэтому недовольный Глеб решил не мучать себя и отключился. Прибыв на место, парни отправились в квартиру Сидорина. Глеб помнил её адрес наизусть, что удивительно, так как от собственной он знал только район, потому вечно промахивался этажами, а иногда и домами. Соседи уже ничуть не удивлялись, если к ним ночью вдруг заваливалось нечто чёрное, кудрявое и вусмерть пьяное. Не гнали тапками и метлой, попутно читая «Отче наш», как это было в первые разы. Лишь разводили руками, стелили на пол и говорили: — Глебушка, родненький, раздевайся да ложись спать, не морочь голову. Никаких Серафимов тут нет, не выдумывай. Коли хочешь их увидеть, мастери крылья и взлетай к солнцу, как Икар. Больше ничего не знаем. Это работало как мантра. Мантра на успокоение беса. Зато наутро их всегда ждали бутылка приличного вина и коробка не менее дешёвых конфет. Аля благодарность за приют несчастных и заблудших. По крайней мере, так думал Глеб, да и соседи, вероятнее всего, тоже.  Безошибочно вбив адрес в такси, парни принялись ждать, почти одновременно закуривая. Серафиму пришлось делиться своей бимбо-зажигалкой, которую ему подарила Арина, потому что Глеб свою проебал при очередном ночном визите в соседний дом, откуда его шваброй гнал какой-то новопоселенец, а купить новую руки не доходили. — У тебя во сколько выход? — В десять вроде. Че такое? — Да не, просто спрашиваю. На часах было пять вечера. Глеб ждал, Глеб надеялся. Но нет. Времени оставалось только на то, чтобы быстро заскочить в квартиру, скинуть рюкзаки, поесть, взять пару рабочих вещей и отправиться на точку, так как Серафим неожиданно захотел посмотреть выступления всех артистов до него. Удивительно блять, что же за повод сегодня такой.  Расплатившись с таксистом, кудрявые бестии поднялись на этаж и завалились в жилище старшего, не забывая хлопнуть дверью на весь этаж. Бросив рюкзаки в угол коридора, отправились на кухню готовить себе псевдо-ужин. Ну, готовить это громко сказано. Пыхтел над приготовлением еды всегда только Глеб, пока Серафим залипал в телефон и ржал с откровенно тупых тиктоков, переодически показывая их мелкому.  Потребляя «священные», как их называл старший, бутерброды, Глеб сверлил Сидорина взглядом, пытаясь наконец донести до его сознания хоть что-нибудь. Терпение было сродни пытке, а желание после сна в сапсане накатило с двойной силой. Эти ебучие руки натурально сводили его с ума. Да и вообще весь вид Серафима, что уж греха таить. Но вторая кудряшка абсолютно невинно дожевал свою порцию и ушёл в закат (в ванную, вообще-то), по пути снова въебываясь в косяк и матеря всех вокруг. Глеб подумал, что если так будет продолжаться, то скоро у него появится фетиш на единорогов. Мда. И нет, буква «м» тут не пропущена. В очередной раз почистив зубы и приведя свой внешний вид в порядок, они собрали всё необходимое и наконец-таки поехали на точку, которая являла собой небольшой клуб в чёрных тонах. Саунд-чека в планах не было, так как «Ну бро, ебаный сыр, это же клаб-шоу, какой нахуй чек? Сюда все побухать и попрыгать приходят, а не определять высоту ноты из рекламы». По крайней мере, на Глеба эта отговорка сработала.  Гримёрка Серафима представляла собой небольшое прямоугольное помещение с противно-жёлтым освещением, черными стенами, полом и потолком. На входе была короткая железная лестница, ведущая прямо в центр комнаты, где спинкой друг к другу стояли два кожаных дивана. Даже не потрёпанных, на секундочку. Справа от входа висели две длинных «трубы», на которых мирно покоились вешалки с разнообразной одеждой. У правой стены стоял одинокий гримёрный столик, а слева от входа четверть помещения занимал собственный туалет.  И тут у Глеба загорелись глаза. В голове сразу родилась идея и начали вспыхивать одна за одной картинки, но он убавил собственный пыл, понимая, что ещё слишком рано.  Туалет являлся маленькой прямоугольной (да ладно) комнатой с тусклым холодным освещением, черной плиткой на полу, мелким белым кафелем на стенах, новейшим унитазом справа от входа и такой же раковиной напротив двери. Удобно. Места должно хватить. Тем временем, на часах было почти восемь. Начиналось клаб-шоу. За дверью гримёрки глухо слышались крики фанатов, которые пришли оторваться вместе со своими любимыми исполнителями. Серафим заранее сказал Глебу, что к нему зайдёт помощник и позовёт на сцену. Переживать не о чем, прекрасно. Сам Сидорин уже был на танцполе, толкаясь с каким-то бухим полупокером и параллельно что-то ему доказывая. Мукка опять буянит, как сказал бы его верный товарищ Андрэ де Пиро. А Глеб остался в гримёрке. Сегодня он не горел желанием оказаться в кучке бухих неадекватов, ведь ему нужен был только один. Который, сука такая, свалил. За целый день у мелкого появилось неприятное чувство, будто Серафим его нарочно игнорирует или сбегает. Но Глеб не обижался. Предвкушал ночь. Он знал, что сегодня старший точно не отвертится. А если и отвертится, то младший закатит такую истерику, что его проще будет заткнуть одной незамысловатой вещью, чем потом искать по квартирам соседей.  Свободные минуты Глеб исправно провёл в телефоне. Посмотрев на время, понял, что прошло почти два часа. До выхода Серафима остались считаные минуты, а до его.. чёрт. Ебаный Сидорин. Картинки вспыхнули с двойной силой, руки открыли фотку старшего, а ноги сами привели к заветной двери с табличкой «WC». Именно в этот момент в гримёрку залетает Серафим, бешено оглядываясь по сторонам. Находит Глеба и долетает до него в два шага. Мелкий не понимает, почему старший так взбудоражен, однако все мысли вылетают из головы, когда он неожиданно оказывается прижатым к груди Сидорина, а на ухо ему шепчут вещи, от которых начинает кружиться голова. — Так, мелкий, слушай сюда. Ты меня сегодня заебал. Весь день сверлишь своими щенячьими глазами. Ты думаешь, я, блять, не понимаю? Всё я понимаю. Всё вижу и всё знаю. И динамил лишь потому, что некогда сегодня было. Не хотел издеваться над тобой, как вчера. Но после выступления тебе пизда. И только попробуй тронуть себя. Он отпускает Глеба и пулей вылетает из помещения, выходя на сцену к уже заждавшимся фанатам. А младший стоит ещё минуту, пытаясь осмыслить хоть что-нибудь своим раскалённым сознанием, и, взвесив все «за» и «против», направляется в личный рай. Глеб заходит в гримёрный толчок, запирает дверь и аккуратно скатывается вниз. Он заебался ждать. К тому же, кто вообще устоит после такой словесной пытки? И хуй он клал на эти запреты. Да, в прямом смысле. Младший опирается спиной о стену, плавно скользит рукой вниз и начинает поглаживать себя, шумно вздыхая. В джинсах уже невыносимо тесно, а грубая ткань больно давит на стоящий колом член. Не в силах терпеть эту пытку, он расстёгивает ширинку. Аккуратно касается головки сквозь белье, обводит ее медленно, дразня и распаляя себя еще больше. Это уже слишком. Окончательно сняв мешающее белье, мелкий проводит по члену кольцом пальцев и судорожно выдыхает. Он представляет горячие руки Серафима, которые шарят по всему телу, сжимают и гладят. Представляет его губы, засасывающие бледную кожу до синяков. Представляет клыки, которые впиваются в шею, доставляя новую порцию наслаждения. Не выдержав такой сладкой пытки, Глеб кончает через несколько размашистых движений, пачкая ни в чем не повинную белую стену напротив. Просидев так ещё несколько минут и медленно приходя в себя, он слышит стук в дверь. Дверь толчка, вашу мать. Глеб пулей надевает бельё и отвечает, параллельно натягивая джинсы: — Да? — Глеб Викторов, верно? — Да, это я. — Ваш выход через три минуты. — Хорошо, сейчас буду. Он ждёт, пока несчастный помощник не покинет помещение, и только тогда открывает дверь. Бегло оглядывая себя в зеркале, понимает, что видок у него пиздецовый. Ну что ж, пускай лучше думают, что напился и опять творил хуйню в гримёрке, чем знают правду. Он даже Серафиму не собирается ничего говорить, вообще-то. Глеб выходит из гримёрной и направляется к сцене аккурат в тот момент, когда начинают играть первые аккорды «Воды». Его появление должно было быть неожиданным, каким оно и вышло. Мелкий вылетает на первом припеве, взрывая зал. Фанаты орут, кто-то пытается залезть на сцену, но его грубо скидывает охрана. Кудряшки почти не взаимодействуют, постоянно бегая друг от друга и стреляя глазками, но в конце концов ставят по одной ноге на монитор и вместе орут припев «Не киряй».  Когда все совместки оказываются спеты, Глеб подходит к Серафиму и ненавязчиво говорит так, чтобы услышал только он: — Прямо сейчас я подрочил на тебя. Прости, не удержался. И, коварно улыбнувшись, отходит в сторону. Он не хотел это произносить, но то ли на сцене воздух другой, то ли концентрация алкоголя в крови Серафима передалась и ему, поэтому получилось что получилось. Боковым зрением мелкий видит, как меняется лицо старшего, замечает, как расширяются зрачки. Тот отворачивается от зала и одними губами шепчет «тебе пизда, сученыш»   перед тем, как начать новую песню. Их осталось буквально три штуки, поэтому Глеб решает остаться на сцене и повеселиться вместе со всеми. Но это даётся с трудом, потому что слова Серафима снова отзываются в нём табунами мурашек и дрожащими коленями. Закончив петь, парни прощаются с фанатами, благодарят их за отдачу и обещают чаще выступать на подобных мероприятиях, так как они часто проходят веселее обычных концертов. Уходят вместе. Вернее, сразу после речей Глеб пулей усвистывает в гримёрку, дабы не остаться с Серафимом один на один. Не выходит. Сидорин заходит в помещение и мигом выцепляет Глеба, направляясь к нему и со всей силы вжимая в стену. — Не так быстро, кис. Ну-ка, повтори ещё раз, что ты делал, пока я выступал? — Сидел в телефоне. — И всё? — Да. — Хорошо. Не хочешь говорить сейчас, скажешь позже. После этих слов старший мгновенно впивается в шею Глеба, прикусывая до крови. Слышит громкий недовольный стон и делает то же самое, только с другой стороны. — Ай, Сима, ну больно! Пусти! Но Серафим не останавливается. Он поочередно прикусывает ключицы, переходит на плечи, добирается до мочек ушей, слыша под собой непрекращающиеся жалобные стоны. — Спрашиваю в последний раз. Что ты делал, пока я пел один? — Ну Сим, я же тебе говорил, — мелкий начинает позорно хныкать. — Я слышал. Повтори это ещё раз. Глеб опускает глаза в пол. Он понимает, что если не скажет сейчас, то его возьмут без капли смазки на этом ёбаном кожаном диване, желанием к чему он не горит. Приходится переступить через себя. — Я дрочил. На тебя. — Хорошо. А о чём я предупреждал тебя за минуту до своего выхода? — Чтобы я не смел касаться себя. — И что сделал ты? — Ослушался. — А что обычно бывает после нарушения запретов, котёнок? — Наказание. — Умница.  Серафим отходит от младшего, давая ему сделать глоток воздуха, хватает за руку и затаскивает в толчок, попутно запирая дверь. Рукой делает подсечку, от чего мелкий падает на колени, ойкая от неожиданности и лёгкой боли. Старший встаёт перед ним и красноречиво кивает головой на натянувшиеся в районе паха джинсы. Глеб послушно тянется руками к молнии, расстегивает ширинку и проводит по стволу сквозь бельё. Решив не злить Серафима ещё сильнее, младший все же спускает ненужный элемент одежды и обхватывает член кольцом пальцев, начиная постепенно двигать ими вверх-вниз. Серафим издает глухой рык, когда Глеб касается губами головки и начинает активно её посасывать. Губы сжимаются на уровне уздечки, пока язык скользит по уретре туда-обратно. Старший запускает руку в копну мягких кудряшек и тянет на себя, побуждая взять глубже. Сил терпеть не осталось. Глеб давится членом, но берет по самое основание, получая одобрительный стон сверху. Он начинает активнее насаживаться ртом, до выступающих слёз, которые Серафим заботливо смахивает.  — Молодец, котёнок, — говорит между собственными стонами старший. — Но это ещё далеко не все твоё наказание.  Младший не выдерживает и протяжно стонет, от чего Серафим содрогается и кончает спустя пару таких правильных движений. Заставляя Глеба проглотить всё до последней капли, аккуратно поднимает с колен и нежно целует, параллельно разбираясь с его ширинкой. Возбуждение мелкого переходит все границы, но старший не обращает на это внимания, вместо этого скользя рукой ниже и прижимая палец к колечку мышц. Глеб издает удивленный стон и закатывает глаза, когда первый палец с лёгкостью скользит внутрь. Сделав несколько движений, Серафим изворачивается и прижимает младшего к стене, пристраиваясь сзади и продолжая растягивать. Совершенно случайно (точно?) находит у него в кармане бутылек смазки, выдавливает на пальцы, ощущая химозный запах клубники, и вводит второй, чувствуя, как потряхивает Глеба под ним. Когда два входят свободно, выдавливает ещё немного смазки и добавляет третий, сопровождая все крайне пошлыми звуками, от которых мелкий краснеет и прячет лицо в сгибе локтя.  — Да ладно, мой маленький котёныш стесняется? Ну ничего, скоро тебе будет некогда об этом думать. И, с характерным хлюпом вытащив все три пальца, плавно вставляет что-то увесистое и гладкое, отчего Глеб пытается заглянуть себе за спину в попытках понять, на что получает мощный шлепок и отворачивается, жалобно поскуливая. Тем временем Серафим до конца проталкивает матовую черную пробку с фиолетовым кристалликом, любуясь проделанной работой.  — Ну вот, теперь можно ехать домой. Да, мой хороший? Глеб вымученно стонет, понимая, что, если продержится до самой квартиры, это будет настоящее чудо. Собрать вещи не стоило большого труда. Старший кинул в свой рюкзак сумку мелкого, отбирая у него всё, кроме телефона. Зачем и почему - хуй его знает, но Глеб особо не возражал. Ну конечно, как тут можно возражать, когда в тебе находится игрушка дьявола, которая при каждом (не)удачном движении так правильно давит на простату, выбивая искры из глаз.  Покинув здание клуба, кудрявые вышли на улицу, по привычке закурив и выжидая такси. Глеб зажигалку Серафимову взял, но на него не смотрел, сгорая изнутри от смущения и одновременно негодования. Ну, ослушался, подрочил, с кем не бывает? За что так жестко? Прямо драконовские меры какие-то. Ехать придётся час, если не больше, ведь сегодня пятница, а это значит, что все дороги буду полны таксистов с не всегда адекватными пассажирами.  Долго ждать не пришлось. Через пять минут к ним подъехал черный автомобиль, и двоица сразу уселась на задние сиденья. Глеб до последнего надеялся, что Серафим успокоится и сядет вперёд, но, увы и ах. Соседство Сидорина предсказывало лишь то, что шанс спокойной поездки пролетает над мелким так же, как фанера над Парижем.  Неожиданно для Глеба, старший начал диалог с водителем. Сначала он говорил о чём-то в общих чертах, а позже попросил включить музыку, ссылаясь на схожий с водительским музыкальный вкус. Младший насторожился. Это было на него совсем не похоже. Обычно Серафим в такси выполнял функцию мешка картошки: молчит и не рыпается, периодически только заваливаясь на поворотах. И только когда Сидорин включил телефон и зашёл в какое-то непонятное приложение, Глеб начал что-то подозревать. Что-то конкретное и весьма пиздецовое. И не прогадал. На очередном душераздирающем припеве неизвестной песни из старой гвардии русского рока старший клацнул по экрану, и мелкий натурально взвыл. Благо, музыка играла громко, а сам Глеб сидел аккурат за водителем и был значительно ниже его, поэтому никто ничего не заметил. Ёбаная вибропробка. На этом моменте младший понял, что ему пришёл натуральный пиздец, и начал молиться всем богам поочередно, параллельно вздрагивая, судорожно вздыхая, поскуливая и комкая собственную одежду. А Серафим с хитрой ухмылкой наблюдал за всей этой картиной боковым зрением, отключая вибрации на куплеты и вновь включая на припевы. Позже он, видя состояние Глеба, всё-таки сжалился над ним и дал передышку в пять песен. Впереди ждало ещё семь. Ёбаный ад, ебаный Сидорин. В моментах просветления собственного рассудка мелкий удивлялся, как может имя настолько не соответствовать его обладателю. Старший же был демоном во плоти. Демон Серафим, занятно. Так и ехали: орущий рок водитель, подпевающий ему Сидорин и периодически стонавший Глеб с пробкой в жопе. Обычный питерский вечер, не правда ли? Доехав до места назначения, старший ещё раз обменялся комплиментами с водителем и первый вышел из машины, открывая соседнюю дверь и вытаскивая оттуда обессиленного Глеба. Минуя дверь подъезда, они буквально завалились в кабинку лифта, после чего Серафим снова вжал мелкого в стену и начал бесцеремонно терзать его шею, крепко держа за талию двумя руками, которые через несколько секунд спустились ниже и начали сжимать ягодицы, отчего младший прогнулся и гортанно застонал. Вывалились из ада клаустрофоба и вихрем долетели до квартиры, пытаясь расправиться с замком. — Ты заебал, сколько можно тебя просить сделать мне дубликат? — Я тебя ещё не ебал. — Завали. Сидорин наконец одержал победу над собственными карманами и достал связку ключей, шустро проворачивая их в замке. Даже нашёл время на неожиданное признание. — Носи это пальто почаще, мне нравится. — Обойдешься. Скинув с себя ветровку, старший помог с одеждой Глебу и повёл обоих в ванную. Стоя у раковины, прижался к мелкому сзади и начал тереться, получая на свои действия судорожный вздох каждый раз, когда пробка внутри младшего попадала по чувствительному месту. — Сиим, блять, прекрати. — Нет. — Да, блять. Дай хотя бы руки помыть нормально. Старший чуть сбавил интенсивность своих действий, но дальше медлить не собирался. Вид измученного Глеба слишком яро подталкивал на совершение с ним различных непотребств, в чём он не мог себе отказать. Схватив Глеба за запястье, Сидорин потащил его в спальню и кинул на кровать. Навис над мелким и утянул его в долгий, глубокий поцелуй, сразу толкаясь языком в рот. Задрал его футболку и начал пересчитывать рёбра, параллельно скользя второй рукой к выпуклости на штанах младшего. — Блять, Серафим, пожалуйста, — у Глеба почти не осталось терпения. Если тот сейчас будет медлить, то он натурально заплачет. Но у старшего были свои планы. Сидорин заткнул его грубым поцелуем, прикусывая нижнюю губу. Одну руку пристроил на талии, а второй добрался до соска, обвёл и легонько сжал его. Нехотя разорвав поцелуй, спросил: — Так хорошо? Мелкий глухо простонал ему в плечо. Тогда Серафим полностью сконцентрировался на ласках, сжимая между пальцев один сосок и посасывая второй. Оторвавшись от груди младшего, провёл дорожку из мокрых поцелуев до самой кромки штанов и чуть спустил их, поочередно прикусывая тазовые косточки. Глеб уже не мог связно говорить, только тяжело дышал, переодически постанывая и запуская руку в кудряшки Серафима. Решив, что с мелкого пытки достаточно, старший расстегнул его ширинку, помогая избавиться от лишней одежды. Скинул с себя футболку и снова навис над Глебом, сразу накрывая его головку своими губами. Младший выгнулся до хруста в позвоночнике и громко застонал, пытаясь свести ноги, которые так заботливо удерживал Сидорин. Последний, в свою очередь, уже активно насаживался на член Глеба, почти доводя его до пика и останавливаясь в последний момент. — Ты сука, Серафим. — Знаю. Потерпи ещё немного, кис. Стянув с себя всю оставшуюся одежду, Сидорин медленно опустился над Глебом и коснулся рукой кристаллика между его ног. — Вытащи её, умоляю нахуй, — взмолился младший. — Да что ты говоришь. А может повторим, как в такси? Как тебе идея, м? — Нетнетнет, только не это, блять, — Серафим ухмыльнулся, но всё же сжалился над мелким и подцепил игрушку, аккуратно вытаскивая и кидая куда-то на кровать. Достал смазку, распределяя её по члену, и прижался головкой к судорожно сжимающемуся колечку мышц, но не проникая внутрь, только дразня. — Сима, блять, — — Что такое, котёныш? — Ты знаешь. — Словами, Глеб. Словами. — Заебал. — Ещё нет. Мелкий начал понимать, что связался с ебаным садистом. Сверля старшего недовольным взглядом исподлобья, чуть покраснел скулами и произнёс: — Войди в меня, блять, пожалуйста. Я уже не могу терпеть, нахуй, — Смотря на Серафима, Глеб увидел, как мгновенно расширились его зрачки, заполняя собой всю радужку. Серые ранее глаза стали абсолютно чёрными, превращая старшего в настоящее подобие демона. Сидорин грубо перехватил шею мелкого и склонился над ним, начиная шептать на ухо вещи, от которых оставалось только позорно скулить, хватая ртом недостающий воздух. — Так хочешь мой член в себе, что уже не можешь терпеть и изнываешься как последняя сука? Так нравится быть заполненным, когда твои стенки распирает, и остаётся только кричать от непрекращающихся толчков? Когда я попадаю в нужную точку, доводя тебя до хриплых криков? Когда я наполняю тебя до краев, оставляя мышцы судорожно сжиматься, а сперму вытекать на простыни? С этими словами Серафим убрал руку с шеи младшего и резко толкнулся до упора, выбивая у последнего искры из глаз. Глеб послал нахуй всех соседей и практически закричал, когда Сидорин сменил угол и попал по уже разбухшей от непрекращающихся ласк простате. — Сим, бляяять, — между собственными стонами прохрипел Глеб, — быстрее, пожалуйста, я не могу — Старший применил свой излюбленный приём и заткнул мелкого поцелуем, целуя при этом так несдержанно и развязно, что случайно прокусил губу младшего. Тот уже не контролировал себя и при очередном таком правильном толчке сорвался на всхлипы, ощущая, как на лице появляются первые дорожки из слёз. В отместку за пострадавшую губу цапнул Серафима за плечо, оставляя наливаться довольно глубокий укус, параллельно царапая ногтями его спину. Сидорин же оставлял бесконечные засосы на шее мелкого, не оставляя ни сантиметра бледной кожи.  Старший почувствовал близость Глеба к разрядке, когда тот под ним крупно задрожал, а глаза закатились, перманентно оставаясь в таком положении. Сидорин увеличил темп до максимума, попадая каждый раз по сверхчувствительной простате, не сдерживая собственных стонов и слыша хриплый крик младшего, который излился себе на живот и сжал Серафима внутри так сильно, что тому оставалось только закончить вслед за мелким. Старший плавно вышел из распластавшегося по постели Глеба, который ещё ощутимо подрагивал и тихо всхлипывал. И тут в бесовскую кудрявую голову пришла идея. Пошарив по кровати, он нащупал злосчастную пробку и аккуратно протолкнул в распухший вход младшего, откуда ещё не успела вытечь вся сперма. — Блять, ты ахуел нахуй? — А ты что-то имеешь против, кис? У Глеба уже не было сил с ним спорить. Он обречённо выдохнул и похлопал рукой сбоку от себя, призывая Серафима лечь рядом. Тот плюхнулся на кровать и сгреб мелкого в объятия, шепча ему на ухо непрекращающиеся комплименты и нежности. Совершенно обессилев, так и заснули, даже не предпринимая попыток одеться или сходить в душ. По пробуждении кудряшки узнали, что здание того клуба оцепили практически сразу после их отъезда, а многих повязали. Причина банальна: какой-то еблан спалился на наркоте. Накрывшись пледом, они смеялись с того, как можно быть настолько неаккуратным, параллельно передавая друг другу косяк и нежась в объятиях полуденного солнца. Так началось их субботнее утро. Тепло, легко и беззаботно. И что мелкого, что старшего не ебало абсолютно ничего, ведь они ебали друг друга. Их личный закон спокойствия.