Пока ты не сорвешься

Раздевалка встречает их привычной тишиной — гулкой, пустой, слишком спокойной после всего, что было. Дверь закрывается за спиной тяжело, с глухим щелчком, будто отрезая их от шума станции, от команд, от необходимости держать лицо. Здесь уже не нужно стоять ровно, не нужно молчать — но от этого не становится легче. Жан заходит первым, резко стягивает с себя куртку и бросает её на скамью, не глядя, попал или нет. Движения резкие, дерганые — как будто энергия, которая держала его на вызове, теперь не знает, куда деться. Он проводит рукой по волосам, шумно выдыхает и уходит чуть в сторону, упираясь ладонями в металлический шкафчик. Следом заходит Армин. Он закрывает дверь аккуратнее, чем нужно, будто боится лишнего звука, и на секунду остаётся стоять, глядя куда-то в пол, собирая мысли. Потом медленно проходит внутрь.       — Эрен даже не представляет, что сейчас происходит, — говорит он негромко, скорее в пространство, чем кому-то конкретно. Слова повисают в воздухе. И в следующую секунду ломаются.       — Не надо. Голос Микасы звучит резко. Она стоит чуть в стороне, но напряжение в её теле видно даже без взгляда — плечи подняты, пальцы сжаты, дыхание неровное.       — Просто… не надо, Армин. Он поднимает на неё взгляд, немного растерянный.       — Я просто…       — Я знаю, что ты «просто», — перебивает она, и голос срывается чуть выше, чем она хочет. — Я знаю, что ты имеешь в виду. Она делает шаг, потом ещё один, словно не может найти себе места, а потом резко опускается на скамью, почти падает, опираясь локтями на колени. Лицо она закрывает не сразу — держится ещё секунду, но потом всё-таки проводит рукой по глазам, будто пытаясь остановить то, что уже не остановить.       — Всё не должно было быть так, — говорит она тише, но голос дрожит. — Не так. Парень делает шаг к ней, но не приближается слишком близко, будто боится надавить.       — Микаса… Она резко качает головой.       — Я должна злиться на него, — выдыхает она, почти сквозь зубы. — На капитана. За то, что он сделал. Пальцы сжимаются сильнее, ткань формы мнётся под руками.       — За то, что он просто… провёл черту, — голос становится тише, но от этого только тяжелее. — Как будто её раньше не было. Она поднимает голову, и в глазах уже не просто злость — там обида, почти детская, но от этого ещё более болезненная.       — Как будто мы не семья, — выдыхает она. — Как будто я не… — она обрывает себя, сжимая губы. В раздевалке становится тихо. Настолько, что слышно, как где-то капает вода из плохо закрытого крана. И в этой тишине голос Жана звучит неожиданно громко.       — А можно спросить, что вообще происходит? Кирштайн отталкивается от шкафчика и поворачивается к ним, взгляд раздражённый, напряжённый, с тем самым остатком злости, который никуда не делся.       — Потому что я, кажется, что-то пропустил. Он делает шаг вперёд, разводит руками, будто пытается собрать происходящее в логическую цепочку.       — Я сегодня облажался, — говорит он прямо. — Нормально так. По всем фронтам. Короткая усмешка — пустая.       — И я был уверен, что меня сейчас размажут. Он переводит взгляд с Армина на Микасу.       — Но нет. — пауза. — «Ты можешь лучше». Он повторяет слова Леви с той же интонацией, но в его голосе это звучит почти как насмешка.       — Серьёзно? Он делает ещё шаг.       — Это рабочая ошибка, Микаса. — голос становится жёстче. — Не геройство. Не подвиг. Ошибка. Она поднимает на него взгляд резко.       — Он спас человека.       — И подверг риску остальных! — тут же срывается Жан, не выдерживая. — Ты вообще слышишь, что говоришь? Он делает шаг ближе, и в его голосе уже не просто злость — там накопившееся раздражение, усталость, что-то личное.       — Из-за него всё это сейчас происходит, — резко бросает он. — Он ушёл — и всё полетело к чёрту. Микаса вскакивает. Резко.       — Не смей. Голос тихий, но в нём опасность.       — Это не из-за него.       — Да? — Жан усмехается, но в этой усмешке нет веселья. — А из-за кого тогда? Из-за меня? Потому что я «не справился»? Он делает акцент на последних словах, и это уже не про Эрена. Это про него.       — Или, может, из-за капитана, — продолжает он, жёстче. — Который решил, что можно выкинуть одного из лучших, потому что тот «слишком много думает»?       — Он не «выкинул», — резко отвечает Микаса. — Он… Она замолкает, потому что не знает, как закончить. Жан это видит, и это его злит ещё больше.       — Вот именно, — тихо, но жёстко говорит он. — Ты сама не знаешь. Пауза. Тяжёлая.       — Но виноват всё равно не он, да? — добавляет он. Микаса смотрит на него, и в этом взгляде уже нет слов, только напряжение. И если бы Армин не сделал шаг вперёд, это бы сорвалось дальше.       — Хватит, — говорит он тихо, но твёрдо. — Оба. Он смотрит сначала на Жана, потом на Микасу.       — Сейчас не время.       — А когда? — резко бросает Жан. — Когда ещё кто-то не справится? Тишина снова падает тяжёлым слоем. Микаса отворачивается первой. Резко. Она не говорит ничего больше — просто хватает свои вещи, почти не глядя, и идёт к выходу быстрым шагом, как будто если остановится — скажет лишнее. Дверь захлопывается за ней. Жан остаётся стоять, тяжело дыша, проводит рукой по лицу и тихо выдыхает что-то себе под нос — уже без злости, скорее с усталостью. Потом тоже отворачивается. Армин остаётся один. Он стоит несколько секунд, глядя на закрытую дверь, потом достаёт телефон. Экран загорается в его руках, высвечивая уже знакомое — непрочитанные, непринятые, без ответа. Он нажимает вызов. Гудки. Один. Второй. Третий. Он слушает их, не отрывая взгляда. И с каждым из них тишина становится только сильнее. Связи нет. Аккерман поднимается на второй этаж медленно, чуть медленнее, чем обычно, и сам это замечает, хотя обычно не обращает внимания на такие вещи. Шаги ровные, выверенные, но в них нет привычной жёсткости — только усталость, которая не в теле, а где-то глубже, под кожей, в голове, в мыслях, которые не получается заткнуть. Он ловит себя на том, что думает, и это раздражает сильнее, чем всё остальное. Чёртова Микаса. Чёртов разговор. Чёртово «Эрен, бери челюсти». И хуже всего не сами слова, а то, как точно они легли — потому что она не сказала ничего нового. Дверь кабинета он открывает резко, заходит и закрывает за собой чуть громче, чем обычно. Щелчок замка звучит в тишине слишком отчётливо, будто ставит точку между тем, что было снаружи, и тем, что теперь остаётся только с ним. Здесь тихо — всегда тихо, но сейчас эта тишина не успокаивает, а давит, наваливается сверху, не давая ни отвлечься, ни переключиться. Леви проходит к столу и почти падает в кресло, неаккуратно для себя, с коротким выдохом, больше похожим на сбитое дыхание. Он опирается руками о стол, пальцы ложатся на холодную поверхность, сжимаются сильнее, чем нужно, и он несколько секунд просто сидит так, не двигаясь, уставившись в одну точку, но мысли не останавливаются — они идут плотным потоком, цепляются друг за друга, возвращаются, не давая покоя. Он знает, что прав. Знает это чётко, без сомнений, так же, как знает, как действовать на вызове, как отдавать приказы, как держать контроль. Йегер облажался. Снова. И это не тот случай, который можно было спустить. Нельзя было оставлять его в команде после такого. Нельзя было позволить ему принимать решения за всех, рисковать остальными ради одного человека, каким бы правильным это ни казалось со стороны. Леви это понимает. Понимал тогда. Понимает сейчас. И всё равно внутри остаётся это раздражающее, липкое «но», которое не даёт закрыть вопрос. Он медленно выдыхает, проводит рукой по лицу, задерживает пальцы у переносицы, будто пытается физически остановить этот поток мыслей, собрать себя обратно в привычную форму, где всё просто: есть ошибка — есть решение. Но сейчас это не работает.       — Блять… — тихо, почти беззвучно, больше выдох, чем слово. Он устал. Не так, как после смены — это он переживает без проблем. Он устал от того, что последние недели всё идёт не по плану, от того, что приходится не просто принимать решения, а возвращаться к ним снова и снова, прокручивать, проверять, искать, где могло пойти иначе, хотя он прекрасно знает — он сделал так, как должен был. Взгляд скользит по столу почти машинально, без цели, и останавливается на фотографии. Он не сразу осознаёт, почему зацепился именно за неё, но через секунду узнаёт. Йегер — ещё новый, слишком живой для этого места, взгляд прямой, почти наглый, плечи напряжены, будто он в любой момент готов сорваться с места. Леви помнит тот день отчётливо, хотя обычно такие вещи не держит в голове. Помнит, как тот стоял перед ним, не отводя взгляда, как будто проверял границы. — Ривай, да? С этим своим кривым акцентом, с попыткой сказать правильно и одновременно неправильно. Леви тогда поправил его коротко, без лишних слов. Тот кивнул. И уже через пару часов снова сказал «Ривай». Уже намеренно. С этой своей идиотской, раздражающей усмешкой, будто ему было важно вывести его из равновесия. И он не перестал. Леви чуть заметно усмехается сейчас, почти автоматически, уголком губ, и это выражение тут же кажется чужим, лишним. Потому что он помнит, как это бесило. И как он… позволил. Не потому что можно. Не потому что разрешил. Просто не стал давить. Не стал тратить на это усилие. Фотография остаётся в поле зрения слишком долго, дольше, чем нужно. И это начинает злить. Резко, неожиданно, почти так же, как слова Микасы. Он с силой переворачивает её стеклом вниз, так, что она глухо ударяется о стол, и этот звук остаётся в тишине чуть дольше, чем должен. Он откидывается на спинку кресла, на секунду запрокидывает голову, закрывая глаза, но легче не становится. Мысли не уходят, наоборот — становятся чётче, настойчивее, как будто требуют ответа, которого он не хочет давать. Вопрос формируется сам, без его участия: должен ли он что-то сделать. Вернуть его. Поговорить. Исправить. И почти сразу — второй, более жёсткий: а стоит ли. Ответа нет. Есть только раздражение от того, что этот вопрос вообще появился. И вместе с ним — воспоминание, слишком чёткое, чтобы его игнорировать. Эрвин Смит стоит перед ним, перекрывая дорогу, не давая пройти, спокойный, уверенный, будто заранее знает, чем всё закончится. Тогда Леви это бесило. Бесило до желания ударить, оттолкнуть, пройти мимо и больше никогда не возвращаться. Потому что приказы, правила, ответственность — всё это было не про него. Лёгкие деньги, своя жизнь, никаких обязательств — вот что казалось правильным.       — У тебя есть выбор. Как будто это вообще было выбором. Леви тогда усмехнулся. Почти так же, как Йегер. И тогда Эрвин не отступил.       — Либо ты катишься ко всем чертям и через пару лет оказываешься там, где тебе и место. Пауза.       — Либо остаёшься. Шаг ближе. Без давления, но без возможности уйти.       — И учишься работать не только на себя. Леви помнит, как внутри всё сжалось от этого, как хотелось послать его, развернуться, уйти. Но он остался. Сам не до конца понимая почему. Он открывает глаза резко, возвращаясь в кабинет, и теперь мысль оформляется уже без сопротивления: в бунте Йегера он видит себя. Не полностью, не один в один, но достаточно, чтобы это раздражало. Достаточно, чтобы не дать просто закрыть эту историю. Он снова подаётся вперёд, опираясь локтями о стол, сжимает пальцы в замок, смотрит в пустую поверхность перед собой, будто там есть ответ. Он не должен это делать. Не должен возвращаться. Не должен давать второй шанс, если решение уже принято. Но он капитан. А Йегер — всё ещё его ответственность, хочет он этого или нет. Эта мысль не уходит. Не растворяется. Она остаётся, тяжёлая, неприятная, но чёткая, и Леви чувствует, как постепенно раздражение сменяется чем-то более конкретным — решением, которое ещё не оформилось до конца, но уже тянет за собой действия. Он делает медленный вдох, выдыхает, проводит ладонью по столу, будто стирая всё лишнее, и поднимается, уже без той тяжести, с которой сел. Движения снова становятся чёткими, привычными, почти такими, какими должны быть, но внутри остаётся этот сдвиг — небольшой, почти незаметный, который уже не получится игнорировать, потому что он знает: он не сможет оставить это как есть, не сможет просто закрыть дверь и сделать вид, что всё закончилось там, на том разговоре. И, чёрт возьми, это раздражает его сильнее всего — потому что он уже принял решение, и всё равно собирается его пересмотреть.